твоя работа - прятать

Иногда Рею приходилось прятаться в подвале(жить). Это не всегда весёлая игра (никогда ей не была), но Эмма любит прятки. Тогда Рей тоже любит. Любит всей своей душой. Его руки дрожат, но чувствует он себя намного лучше, чем в первые разы. В первые разы, он ничего не чувствовал. В первые разы, он умер и не восстал до сих пор. Иногда он выходит на улицу и целует землю на заднем дворе соседнего дома, залезает обратно в подвал, ложась на твёрдый холодный пол, пахнущий кровью и кокаином (если наркотики вообще пахнут, он уже ничего не отличает), плача в молчаливой истерике, которая не прекращается ещё с трёхлетнего возраста и продолжается до сих пор. Ему девять, но такое чувство, будто сорок и он готов застрелиться прямо сейчас. Все его братья и сёстры улыбаются в лицо, пока он жрёт траву вместо яичницы, но он улыбается им в ответ, потому что это всё что ему осталось, пока мать ебётся с очередным хахалем в соседней комнате, пока Гильда стирает руки в кровь, пытаясь отмыть полы от пятилетней засохшей грязи, пока Дон ворует на улице, пока… Пока их не обменяли на наркоту, пока их всех поголовно не сожрали нахрен, как это было с Конни. Все так радовались… Мясо на ужин, горячий вкусный суп, а не отходы с рядом стоящей мусорки. Такой пир бывает только раз в два месяца, может на праздники, может в день зарплаты. Может после убийства. Норман пронзительно смотрит на синяки под глазами темноволосого и начинает догадываться о чём-то. Не ясно только о чём именно… слишком много всего. Рей ничего не ест и не пьёт, мало разговаривает, всегда пропадает ночами, но приходит утром ещё более разбитым, чем был. Его мешки под глазами увеличиваются в геометрической прогрессии с каждым годом становясь всё больше и больше. Его ещё не продали, потому что страшный, его ещё не съели, потому что худой. Он, блять, больше всех здесь вместе взятых хочет сдохнуть. Какая, нахуй, ирония, однако. И их беспризорный дом на окраине города никому не сдался. Никто не знает сколько людей там живёт. Сколько детей там находится, как много пропадает, как много появляется. Как долго Изабелла сможет воровать не пойманной? Рей не знает. Рей всё помнит. Как начался этот бардак и как, наверно, закончится, он тоже предугадывает. Сначала, ты просто ешь на ужин что-то более похожее на нормальную еду, а потом находишь засекреченный подвал прямо внутри дома с разлагающимся трупом Сьюзан. Сначала, ты в панике бежишь к маме, чтобы сообщить об этом, позже же убегаешь уже от неё, всё понимая. Мама, мило улыбаясь, заставляет закопать твой первый. На заднем дворе соседнего дома. На улице кромешная тьма, но даже так рыжая копна волос светилась всеми возможными неонами, пока мальчик милейше закидывал её галькой, смешанной с землёй. Эмма всегда говорила, что будет скучать и обязательно напишет им письмо, как только окажется у новых родителей. Эмма плакала, прощаясь. Эмма не напишет, Эмма не рассмеётся над дурацкой шуткой Лани, Эмма не поможет Гильде. Эмма. Эмма, Эмма, Эмма. Эмма мертва от рук их любимой мамы. Эмма закопана, как какая-то собака, руками её же брата. После этого подвал — его дом. Его место, его призвание. Он находится тут с самого позднего вечера, до самого раннего утра, прячась от мира, от солнца, что так напоминает её, прячась от детей, от себя. Утопая в крови этих полов, вдыхая запах гнили и червей, опарышей. Уже ничего не поможет, ничего не поможет… ничего не… Мясо на следующий день после ухода Эммы было особенно вкусным. Он, видимо, не гурман, потому что проблевался прямо на стол, как только почувствовал запах. Как только увидел. Ушёл, ему это не надо. Ни еды, ни воды – ничего. Хватит. Он устал плакать. Плакать и блевать. Сегодня хороший день. Солнце скрыто за облаками, дети не шумят, как обычно. Мама аккуратно вытирает тарелки уёбищным полотенцем с цветами, рассматривая что-то на рисунках. А потом гремит новость, как молния среди ясного неба (являясь отвратительной аналогией), что, мол, блять, Норман пора, добро пожаловать, до свидания. Сегодня вечером тебя, хулигана, заберёт очень хорошая семья. Рей с ебалом-кирпичом понимает, что нихуя подобного. Нихуя подобного. И как же жаль, что день заканчивается так быстро, что солнце садится каждый ёбаный раз, прямо как волосы Эммы, пропадающие в говне и палках, что Норман собирается воодушевлённо-радостно, и все вокруг. Все вокруг лепечут, дарят рисунки и пустые слова «обязательно пиши нам, Норман». Норман обещает. Над ухом шипит змея, трактуя свои правила. — Ты сам убьёшь его. Постарайся. Конечно, спасибо. Спасибо, мам. — Куда мы идём? Не говори, не отвечай, просто веди. Норман умный, Норман хороший и добрый. Слабый. Любимый. Эмма тоже была яркой. И любимой. Норман очень красиво выглядит на фоне гниющей стены подвала. — Пожалуйста, прости меня. Резкий удар в висок – больше и не надо. Дальше и не нужно. У него короткие красивые белые волосы, тонкие изящные пальцы и белая тончайшая рубашка. Кровь всё исправит или сделает хуже. Сделает хуже? Сделает лучше? Он не знает. Ему страшно, впервые за всю свою жизнь. Колени ломаются под гнётом шестилетнего плена, Рей падает в ещё теплую тушу своего самого дорого человека за последний год. И его голос, и его слова, и его забота – всё это. Сколько он потерял… сколько он ещё потеряет? Как долго ещё терпеть? —Норман, пожалуйста, ответь. Я знаю, что ты мёртв. Я знаю. Из глаз текут слёзы горечи и обиды. Досады. Просто безмолвные слёзы бессилия, замкнутого круга. Что делать? — Что мне делать? Его взгляд падает на часы. Мама спит. Дети спят. Возможно, Изабелла забыла закрыть дверь в подвал. Возможно… Возможно, тупые мужики, забывающие у мамы в комнате кошельки с номером службы спасения, не такие уж и тупые. Возможно, Дон, ворующий телефоны, не понимая их ценности, не такой уж и тупой. — Оператор 911, что у вас случилось? — Я убил своего брата.