Jaskier's crowfoot

Лютик абсолютно точно солжёт, если скажет, что ему не больно. Лёгкие уже в который раз обжигает болью, но бард, такой слабый и какой-то будто тщедушный на вид, упрямо терпит, проглатывая её колючим комком. Смотрит с некой обидой на Геральта, что даже не удосуживается повернуться к Юлиану лицом после того, что наговорил, однако в итоге лишь кивает, впервые не сказав ничего лишнего. И вправду уходит, как ведьмак и — нет, не попросил — потребовал. И плевать, что идти вниз с горы, когда грудь разрывает болью, от которой ведёт в сторону, тянет упасть — совсем не в удовольствие. Подниматься сюда и смотреть на Геральта с Йеннифер было в разы хуже. И словно след на неровной каменистой тропе остаются за Юлианом ярко-жёлтые мелкие лепестки, запятнанные алым, а на корне языка до одури горчит то ли кровь, то ли собственное прозвище. Бард ощутил жжение впервые, когда услышал вечно угрюмое и сухое «Мы не друзья», но лишь пошутил на это, не придав значения. И жжение это было совсем не похоже на чувство, что съедало изнутри при взгляде на крепкое тело в доспехах, на грубые черты лица ранее. И после ни то, ни другое не покидало Лютика. Юноша прекрасно понимал, что лучше об этом молчать. И о том, и о другом. Поэтому и затыкал сам себя, казалось бы, глупой болтовнёй и песнями, то и дело получая от ведьмака то яростные взгляды нечеловеческих глаз, то рычащее «Заткнись», а то и удары поддых, что были болезненны, но хоть ненадолго глушили боль от чёртового недуга. Юлиан раз за разом убирал ядовитые лепестки, не желая, чтобы их кто-то — а особенно Геральт — видел. Лютик не ждал чуда, не ждал, что ведьмак начнёт что-то чувствовать, кроме извечного раздражения. Он не тешил себя пустыми надеждами, ведь вовсе не был глупым и наивным. Парень хотел любви. Не от Геральта, а хоть от кого-то. Переключиться, отвязаться, забыть, пока не стало хуже. Сбежать. Но ни девицы в придорожных борделях, ни кто-то ещё не могли в этом помочь. И ещё больше не могло помочь то, что бард, словно преданная псина, раз за разом следовал за ведьмаком, плетясь рядом с лошадью, не жалея ног, не привыкших к таким путешествиям. Не мог иначе. Вновь они встретились совсем не так, как хотелось бы Лютику, а Геральту — бард готов был дать голову на отсечение — не хотелось вовсе. Случайно, в одном из замызганных трактиров, где Юлиана оставил сердобольный хозяин, что не раз слышал звонкие баллады некогда жизнерадостного и яркого юноши, которого сейчас так изломала болезнь. Ведьмак вряд ли бы узнал не-друга в том, что от него осталось. Едва бы уловил знакомые черты на осунувшемся, словно посеревшем лице. Ни выцветшие глаза, ни сухие губы, так непривычно изломанные гримасой боли, не были Юлиана. Они были совсем чужими. Лютик даже сейчас не звал. Не ждал, что Геральт хотя бы подойдёт, и даже не мечтал о том, что тот что-то скажет. Однако мужчина явно превзошёл себя, даже спросив что-то — бард не различил, но попытался усмехнуться, от чего только снова закашлялся. На этот раз даже если Геральт бы захотел помочь, его никакая Йеннифер не спасёт. Юлиан кашляет в руку, сжимая цветы в кулаке, хоть и прекрасно понимает, что проницательный ведьмак давно обо всём знает. Он затихает совсем скоро, одними обескровленными губами шепча такое бесполезное признание, не ожидая ответа. Однако Геральт не молчит. Он говорит, как всегда, с оттяжкой, честно и без сожаления: «А я тебя — нет, Лютик». Только этого Юлиан уже не слышит, стиснув околевшими пальцами проклятые ядовитые цветы.