Евсей

      Евсей всё вздыхал. Не то водки хотца, не то голову кому-нибудь отрубить… Можно и совместить — сначала голову, а потом помянуть, но так тоже скучно. На поминках частушки матерные не попоёшь и не попляшешь. Дюже Евсей вприсядку любил. Как начнёт — и не остановишь. Так что лучше наоборот: приговорить, помиловать и отметить это дело. Ску-у-ушно…       Царь Евсей теперь свободен — пей не хочу! Благоверная его, принцесса Гуннхильда, ещё весной сбежала. Евсей тогда отмахнулся только — посевная на носу, не до баб. Потом пригорюнился. И не то чтоб по Гуньке скучал, а перед соседями стыдно. Макар в гости приезжал, охал, сочувствовал, а про себя, поди, злорадствовал. Сам-то с женой припёрся и всё ей в рот смотрел. Рта-то не видать — рожа занавеской задёрнута. Зато в золоте вся, жопа большая, а в стане узкая. За-а-авидно!       Ближний боярин, Онуфрий Акакиевич, всё шептал, что у Макаровой Фатьмы усы растут и ноги волосатые. Мол, знающие люди говорили, врать не станут. Полегчало, но ненадолго.       Евсея отец женил — отношения с Европой налаживал. Пока царь Василий жив был, Гуннхильда тихо сидела, а как помер и она царицей сделалась, давай свои порядки наводить. Всё охоту ей подавай и танцы тягомотные. Менестрелей да поэтов из дома вызвала, музыкой и балладами слух услаждать. На обед ей фазанов жарили — курями брезговала, а сама в баню раз в месяц ходила, и то через силу. Две девки здоровые за руки тащили и ещё одна прислужница под зад подпихивала. Потом сутки фыркала: чесаться хочется, а не чешется ничего.       Гунька-то не одна сбежала, а с Федькой, а он второй после царя человек в царстве. Нет, не министр… пятки царю чесал. Теперь с ним милуется да над бывшим мужем, поди, смеётся. Оби-и-идно!       Завистливый и обидчивый был Евсей сверх меры. Хотелось, чтоб всё по-модному и по-богатому, а никак. Мост хрустальный построил, так его градом побило. Шапку-невидимку моль сожрала, и теперь, сука, невидимая летает и царские шубы жрёт. А молодильной водой — главным сокровищем царским — сам как-то похмелился, не разобрамши, и неделю потом сиську просил.       Более всего Евсей Макарке завидовал. Тот и богаче, и родовитее. И борода у него гуще, и огурцы в бочках вкусней. А как повар у него новый появился, так он давай Евсею пирогов посылать. И с груздями, и с черникой, и с ревенем. Видал Евсей поварёнка энтого, видал. Возгря возгрёй*, а гонору! Бояре с ним за ручку здоровкаются, воевода Макаркин за ним как собачонка бегает — не дай боже взглянуть не так. И не посмотрит, царь перед ним или кто…       Евсей топнул и приказал из-за границы поваров выписать. Так-то Евсею заграничная кухня на хер не нужна. Ему бы щей со сметанкой, да баранинки, да киселя. А в опочивальне под подушкой сахарная курочка на палочке, чтоб спалось слаще. Но честь-то надо держать!       Сперва хранцузишка приехал — ножки тонкие! Завитый весь, кружевной, бородавка фальшивая под носом сердечком вырезана — вот ведь мода окаянная. И всё надушенный платочек к вискам прижимал. Волновался. В обеденной палате стол накрыли, яства хранцузинские выставили. Бояр и челядинцев набилась куча, а впереди Глафира — кухарка царская. От злости аж позеленела. Хранцузик бегал и платочком на стол махал:       — Это, ваше величество, рататуй, а вот фуа-гра и галантин. Испробуйте бёф бургиньон и гратен. Сырное суфле рекомендую и эскарго…       Евсей рот разинул:       — Чё он говорит-то?       — А пёс его знает, — пожал плечами боярин Онуфрий. — Скачет, как блоха. Может, болит у него чего…       А повар продолжал:       — Вот профитроли, а вот круассаны!       — Кто ссаный! — взвился Онуфрий. — Тут царская зала — ссать не положено. Отхожее место за теплицей, как с парадного крыльца и направо. Бабские с серебряной крышей, мужицкие — с золотой.       — А супчика у него нету? — слабым голосом спросил Евсей.       — Луковый, государь. А за ним вона — улитки и ноги лягушачьи, самое лучшее хранцузское блюдо!       — Тьфу! Гоните дурака в шею!       Потом итальяшку привезли, беса чернявого. Готовить только макароны умел, зато всех девок перепортил. Евсей осерчал и с дочкой боярина Таратайкина обвенчать велел. Ух, девка хороша! А хорошего должно быть много! В боярышне Таратайкиной хорошего аж с излишком. Их когда венчали, она в церковные двери не пролезла, со двора орала, что согласная. Итальяшка сперва тоже визжал, брыкался, а потом ничего… Сообразил, чертяка, что боярским зятем быть лучше, чем со сковородками бегать.       Татарский повар приезжал. Кыздырму готовил, кыстыбый готовил, кызылык готовил… Бояре ели и похваливали, а Евсей скис.       — Давайте Глафиру назад. Ухи хочу и блинов со сметаной.       А Глафира тут же, обиженная на весь свет. Ухмыльнулась довольно — и кукиш Евсею под нос.       — А пошел бы ты на хуй, царь-батюшка! Сам себе блины жарь!       Помирились потом, конечно.       Евсей зевал с подвыванием. Со скуки пошёл мух на окне давить. Под окном лужа здоровая, так и манит. Вчера тайком бегал, хотел глубину измерить, так бояре не дали. Встали стеной и завыли: негоже царю ножки мочить. Скучно — иди в баньку попарься или сказки почитай.       Воевода пристал, на войну уговаривал пойти. Евсей от скуки согласился. Войско собрали — пошли в Поповку. Из пушки пареной репой шарахнули, мужики, которые в поле работали, разом в землю попадали. А из деревни бабы с ухватами выбежали… В общем, войну Евсей проиграл.

***

      Спальник царский постель готовил — перины пуховые взбивал, подушки шёлковые поправлял. За кружевной подзор** заглянул, ночной горшок проверил и на Евсея зыркнул. Удивлялся всё. Спит мягко, ест сладко, и забот никаких, а всё мается, всё стонет. Из себя-то бледненький…       С другой стороны, без дела сидеть — мозоль на заднем месте набьёшь. А деваться некуда. На рыбалку не пускают, горемычного, — неприлично. К девкам в Поповку — несолидно. В лес за грибами ходил, так бояре всей шоблой за ним. Один со стулом тащился, второй блюдо с пирогами нёс, третий козу вёл на верёвке — а вдруг царю-батюшке молочка захочется. А следом стражники в полном вооружении. Ежели какие и были грибы, все сапожищами передавили.       Но царя спальник жалел. Жена сбежала — стервь разэдакая! Поймать бы да кнутом отодрать на площади. Не можется теперь, бедному. У окошка пригорюнился, кудри рыжие блестят. Рыжим всегда не везёт — и в детстве дразнят, да и потом. А у Евсея конопухи ещё на носу. Всю зиму их выводит, а летом они заново появляются. Евсей каждое утро у зеркала крутится, пересчитывает. Всегда пятнадцать штук.       — Может, медку принесть, ваше величество? — спросил спальник.       — Ел уже… Надоело, Ивашка… Ой, всё надоело.       — Вот прям всё?       — В гости ездил, на войну ходил, голубятню достроили… Была б зима, в снежки поигралися бы…       — А ты в шахматы.       — Неинтересно, — отмахнулся Евсей. — Всё равно выиграю.       Иван от удивления даже подушку на пол уронил.       — Всегда-всегда?       — Ну я же царь! А царю проигрывать не положено. Бояре поддаются.       — А вот я у тебя выиграю, хочешь? — предложил спальник, кладя подушку на место. — Только я за так играть не буду. Давай на щелчки?       Евсей себя по лбу постучал:       — Ты соображаешь? С царём — и на щелчки! — Подумал про себя и вдруг рукой махнул. — А давай!       Евсей играть толком не умел. Из всех фигур только короля и коня признавал, а остальные все одинаковые.       — Пешке так ходить нельзя! — сердился Иван.       — Может, твоей нельзя, а царской можно.       — Да что ж ты королеву подставляешь, я же её съем.       — А ну её в жопу! Ишь длинная — на Гуньку похожа, токмо без волос…       Словом, шахматную войну тоже просрал. Вроде расстроиться должен, а он засмеялся довольно. Корону свою снял, за кровать зашвырнул и кудрями огненными затряс — лоб подставил.       — Давай! — И зажмурился.       Ивашка смотрел-смотрел… Ресницы у Евсея длинные и тоже рыжие, а надо лбом кудряши кручённые во все стороны. А нос тонкий, и пятнадцать точек блестят на нём. Перекрестился, наклонился и в губы царские впился с размаху. Евсей глаза раскрыл удивлённо и рот тоже. Поморгал и за Ивашкиными губами машинально следом потянулся. Опомнился, вскочил.       — Вот так щелобан! А я тебя, охальника, сейчас как на конюшню сошлю!       — Ну и ссылай, — обиделся Иван. Нахмурился и встал недовольно. — Тогда сам с собой и целуйся! Вообще больше не подойду!       — Ну… ладно… Обидчивый какой: подойду — не подойду… Как царь прикажет, так и будет! Давай ещё!       — В шахматы?       — Да ну их, эти шахматы. Целоваться давай.

***

      Царя с утра обыскались. От подвала до чердака всё облазили. Даже в нужнике палкой тыкали — вдруг провалился! Старые няньки с мамками завыли, заплакали, давай лбы под образами разбивать. У государя с утра столько дел, а он как с дураком этим сдружился, со спальником своим, Ивашкой, так и про дела царские забыл. Уж и грозить пытались, и выгнать, куда там… Евсей орал, ногами топал, аж зеленел. Ух, в гневе страшный! Боярышень во дворец притаскивали — уж таких ягодок! Думали, царь девичьей красотой соблазнится. Да ни ху… не соблазнился! Ивашку своего за руку — и опять в опочивальню. Ещё и титул ему дать собрался. Сегодня опять удрал. Опять, поди, с разлюбезным дружком — тот тоже как сквозь землю провалился.       Боярин Онуфрий Акакиевич последний раз на чердак поднялся, из оконца выглянул и хохотом зашёлся. Евсей, задрав длинный бархатный кафтан, нёсся вдоль дальнего огорода, высоко вскидывая голые ноги. За ним Ивашка с удочками и ведром. Сбёг-таки…