На пределе

Слезы застилают глаза и дорожками стекают по подбородку, уходя за холодный ворот куртки. Серые дома расплываются, сливаясь в одну непонятную массу, хорошо смотревшуюся бы на холсте какого-нибудь очередного художника современных направлений в искусстве, однако представить свою идею всем заинтересованным лицам мне сегодня не суждено. Весь дрожу от холода и не понимаю, бежать мне или достаточно быстрого шага, сопровождающегося моими судорожными вздохами и соленым привкусом на губах. Я запутался, но загоревшаяся решимость острым кольцом лезвия упирается мне в спину. Шаг назад — и я погиб. Поэтому ноги по ее велению продолжают идти по мокрому асфальту, а мне лишь остается сжать руки в кулак и убрать мешающуюся влагу. Четверг постепенно отпускает недовольных и уставших с работы людей по своим домам в уютную теплоту, пахнущую свежим хлебом и горячим, только приготовленным ужином. На улицах остаются лишь радостные, наконец дождавшиеся прогулки питомцы с их хозяевами и кучка слоняющихся туда-сюда школьников, находящих увлекательным любое хулиганское занятие. Но даже этим крохам человечества нет дела до маленького человека, потерявшего себя в этом мире и несущегося навстречу кровожадной буре, раскрывающей свою пасть все шире. Эгоистичная натура людей уживается в социальных рамках, но берет верх над простым проявлением сопереживания. Никто ничего не хочет. Мерзкий дождь все не останавливается, продолжая пытать мою одежду, и та уже начала давать заднюю. Но я упорно продолжаю преодолевать несоизмеримое мною расстояние в надежде отыскать тот уголок мира, в котором мне суждено воссоединиться с самим собой. Попрощаюсь с жизнью и останусь преданным себе. Но глаз не хочет ни за что цепляться, и это не играет мне на руку: в голове появляются отголоски горькой неуверенности и мелькающие картины всего того, чего мне бы не хотелось оставлять здесь. Но я должен. Мне не будет здесь покоя. Останавливаюсь и шарю по карманам. Сигарета. Вот что отрезвит и заберет вместе с дымом непрошенные сомнения. Но их нет. Воздух со свистящим звуком выходит через сжатые зубы. Опять она их вытащила, просил же не трогать мои вещи. Рука находит лишь несвежую и потрепанную с царапинами зажигалку, но от нее сейчас никакого толку. Даже покурить нормально напоследок не получится. Вот же сука. Поворачиваю за угол очередного дома и тяжело опускаюсь на скользкие ступеньки. Похуй, и так уже мокрый. Я уже перестаю что-либо понимать. Подсознательно все еще пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, на что можно списать мою слабость и остаться дальше нести свое обременительное существование. Но с другой стороны, терять мне нечего. Никто не станет по мне плакать, да и вообще вряд ли вспомнит о том, кто такой Владимир Тополов. Всем своим нутром чую, что именно этого дня ждал все это время, и сейчас кульминация пробежится барабанными палочками по моей психике и откроет ворота другого мира. Сглатываю и смотрю на небо. Оно темное, незаполненное яркими звездными точками, но скованное вуалью грохочущих туч. Внутри все сжимается, скручивается в комок. И вот, вроде бы уже решился, но так сложно сделать первый шаг. Да и не в подворотне же мне умирать, надо хоть заявить об еще одной порушенной жизни. На блюдечке преподнести, чтобы долго не искали. И дождь сделает свое дело. Поскользнулся, не справился с равновесием. Еще один глупый подросток, забавляющийся в запрещенных местах. И никакого суицида. Да, все правильно. Растираю лицо, провожу онемевшими пальцами по слипшимся каштановым волосам и решительно поднимаюсь на ноги. Рука тянется к железной ручке двери подъезда, но только пальцы касаются обжигающего холода, делаю шаг назад. Трус. Что-то незримое для меня тянет назад и не дает и шанса каждой клеточке моего тела покинуть жизнь. Падаю все на ту же бетонную поверхность, зажимаю голову между рук и рвано глотаю воздух. Все, теперь истерика властна над моим телом, не я сам. Слезы уже не кажутся такими холодными, но все же мелко дрожу, крепко вцепившись в волосы. В ушах громко стучит, но я все равно вздрагиваю от голоса, нарушающего идиллию моего частого дыхания и тишины, встревоженной лишь редкими раскатами грома: — Сигаретку? Застываю и с испугом сглатываю, осторожно поднимая голову. Сам понимаю, какой у меня сейчас вид: красные глаза, растрепанные волосы, весь мокрый, жалкий. И как же я хочу сейчас остаться наедине с собой. Чтобы полностью сожрать изнутри. Не решаюсь ничего произносить вслух и лишь мысленно терзаю себя переполняющими эмоциями. Человеку, видимо, надоело ждать от меня ответа, поэтому он делает шаг и выходит из неосвещенной фонарем зоны. Черт. Что ты здесь забыл? Судорожно провожу руками по лицу и отворачиваюсь, продолжая молчать. Но парень не понимает моего намека. Или не хочет понимать. Подходит и опускается рядом со мной, притесняя к перилам. Хочу бросить что-нибудь недовольное, но не выйдет — голос до стыдобы будет дрожать. Он почти на меня не смотрит, будто бы не хочет смущать еще больше своими недвусмысленными и удивленными взглядами, но протягивает мне сигарету, прикуривает сам и предлагает мне. Зажимаю фильтр между губ. Хо-ро-шо. Перед смертью покурить и дать еще один крохотный шанс легким сделать все самим. Так и сидим уже пару минут, каждый в своей тишине. Все мысли покинули мою голову, и на мозги уже не давит та давящая пустота и тревожное чувство от предстоящего. Лишь некая отрешенность расползается по плечам и расслабляет тело. Пробегаю взглядом по соседу, но он на меня не смотрит, думает о чем-то своем. Чувствую исходящее от него тепло, но согреть меня все равно некому. Я одинок и другой жизни не видел. Поэтому до сих пор не понимаю, какого черта сейчас происходит. Я практически дошел до нужной кондиции, когда после выплаканных чувств от меня ничего бы не осталось, и я бы завершил задуманное. Но судьба хочет еще немножко помучить меня и задержать в этом бренном мире несколько минут. Громко думаю, потому что парень, словно почувствовав мою отчаянную отчужденность, переводит на меня взгляд и как-то отрешенно улыбается, а в глазах мелькает что-то, непонятное мне и неуловимое. И тут я не выдерживаю: — Что ты здесь забыл? Иди, куда шел, компания мне не нужна! — вроде успокоился, но снова начинаю загораться, словно своим огоньком он умудрился немного погасить мой пожар, но на его месте разгорается огромное пламя. — А я считаю, что нужна, — и больше он ничего не говорит.

***

С Пашей я особо знаком не был, но мы часто пересекались в универе на совместных парах и пару раз на мероприятиях. Я его сразу заметил. Сложно не заметить такого дружелюбного, улыбчивого и открытого человека, так и притягивающего к себе взгляд. Светловолосый, светлоглазый, весь такой солнечный и харизматичный. Он активист и ведет за собой людей, и я уверен, станет кем-то выдающимся, а работа с программным обеспечением ему и вовсе не подходит. Такие люди не должны терять свой талант зазря, а достигать высот и затмевать собою всех. И девушка у него такая же приветливая, теплая и мягкая, невысокого роста, воздушная и вечно улыбающаяся. Они друг другу подходят. Смотрятся ярко и всегда находятся в центре внимания. Люди к ним тянутся, и этот магнетизм определенно дан природой. Я же не обладаю такими качествами, всегда нахожусь «с краю» и никогда не лезу в гущу событий. Такой себе тихий паренек, не привлекающий и не требующий к себе особого внимания, и мне комфортно с самим собой. Никто не лезет в душу, не пытается вывернуть тебя наизнанку, лишь бы узнать, почему ты снова сегодня такой грустный. Почему ты ни с кем не общаешься. Почему носишь все черное и безжизненное, полностью закрывающее твои руки и ноги. И хорошо, что никого нет. Не готов я вываливать все свое дерьмо хоть на кого-нибудь. Так долго нахожусь в своей власти, что уже забыл каково это — иметь друзей. Конечно, в детстве они были у каждого, ведь ребенок не особо заморачивается, что происходит вокруг него, но все равно впитывает в себя, как губка, все семейные непонимания и разногласия, изначально скрывающиеся, а затем без стеснения показывающиеся пятилетнему малышу. Пускай сразу знает, что все не так гладко бывает в жизни. Общение с одногруппниками также сходило на «нет», могли переброситься парой фраз, но внутри быстро образовались компании, а становиться частью какой-либо из них я не стремился. Да и не хотелось. Так и прозябал эти серые будни за учебой, не акцентируя внимания на социальной сфере, но не заметить его все же не вышло. Глаза постоянно находили его в кабинете, а сердце на секунду замирало, когда он вдруг отсутствовал по уважительной причине. Это непонятное чувство преследовало меня несколько месяцев. Да, было любопытство, небольшой восторг его оптимистичностью и здоровой беззаботностью, но назвать это обычной заинтересованностью я не мог. Не такие чувства она обычно вызывает. Я старался подавить их в себе, ведь никогда и ничего не искал в людях, забивая на собственные потребности, но оторваться от него я не мог. Можно назвать это влечением, не содержащим в себе каких-либо решительных действий и проявления внимания. Да и не такой я человек, чтобы набиваться в друзья и всячески навязываться. Вряд ли он вообще знал, кто я такой, ведь всегда окружен друзьями, да и любимая девушка рядом, какое дело есть до одинокого несчастного парня, молча пожирающего себя изнутри и бьющего подушку в моменты злости. Но больше всего страдала не она, а мои руки — подтверждение моего существования, моей боли и невменяемости. С Пашей мы практически не пересекались, так сказать, «вплотную», и толком не разговаривали. Потому что много людей вокруг, и мне тяжело дышать. Но я успел привыкнуть к его смеху, сладостным медом покрывающим уши, к его блестящим светло-голубым глазам и живой энергии, которой мне так недоставало. Своих эмоций я никогда не показывал другим и даже в семье оставался замкнутым и неразговорчивым. Да и кому выговариваться, когда собственная мать беспробудно бухает и ворует мои сигареты, а отчим вспоминает лишь в бесконтрольной злости, проявляющейся на моем теле. И узнать, что такое забота и человеческая доброта мне не удавалось никогда. А Паша как будто делился этим на расстоянии, и мне было так хорошо, когда он находился где-то поблизости — в одном со мной кабинете на паре математического анализа или когда просто проходил мимо. Несколько раз меня просили о помощи с написанием красивых, жизнеутверждающих текстов, и мне приходилось, потому что терпеть вопли старосты я не мог, да и не сложно мне, если я вдохновляюсь этим делом. По дурости своей в начале года я подавал заявку на написание статьи в газету на очень интересующую меня тему — просто хотелось выговориться, пускай в пустоту, но за то выплеснув наболевшие и забившиеся в углу мысли. И я не знал, что многим она придется по душе. Контактов создавать я все же не намеревался, но отказать в участии не мог — слишком мне это нравилось. Вот и пересеклись с Пашей на одном из таких мероприятий, когда я выслушивал разъяснения и требования ответственного. Две девчонки из моей группы обсуждали выбор песни с остальными собравшимися, среди которых, к слову, был и он со своей девушкой. И посмотреть на него я просто не смог, и каждые десять секунд мои глаза возвращались к его одухотворенному и пылающему живым огнем лицу. Конечно, в дискуссии он принимал активное участие и успевал удачно шутить, веселя студентов. Но я даже забыл, где нахожусь, когда он поймал мой взгляд и как-то по-особому улыбнулся, с теплотой и отражением вселенского понимания, заставляя мое сердце гулко биться в груди, как будто марафон пробежал, ей-богу. Расслабиться в одной аудитории больше не получилось, и я, скомкано кивнув собеседнику, выбежал с горящими щеками за дверь. Что это было, я так и не понял. Куда уж мне, парню, содержащему внутри всю отрешенность и безучастность мира, понять, что такое влюбленность. Я, как мог, старался не привязываться, подавить все оттенки надежды, и боль, высасывающая из меня все соки, очень помогала. И под звуки шумно льющейся из крана воды я заглушал слезы бессилия и с горечью на языке оставлял порезы на своих предплечьях, наблюдая, как мелкие капельки крови медленно покидают свой природный сосуд.

***

Шум дождя постепенно смолкает, но в воздухе остается озоновое присутствие. Сигарета тлеет и летит в сырую землю. Я настолько замерз, что уже дрожу, но никак не реагирую и продолжаю упрямо сидеть и пялиться на скамейки, деревья, мокрую траву и нечасто шагающих мимо людей. На все, кроме него. Почему-то все еще жду, когда он решит уйти. Хотя знаю, что не уйдет. Такой же упрямый, как и я. Его присутствие приятно, но я в растерянности. Почему он здесь? Почему ему так важно не оставлять меня одного? Не все ли равно на незнакомого, отчужденного парня, проживающего последние минуты своей жизни. Я запутался и пытаюсь составить в голове хоть какое-то подобие плана с дальнейшими действиями, что что-то мне подсказывает: не так-то просто будет избавиться от неожиданного гостя. Он чего-то ждет и не пытается действовать. Просто сидит. Иногда смотрит на меня, но сразу отводит взгляд, будто проверяет, живой ли я еще. Паша странно задумчив, и на его лице я не могу найти проблеск тех светлых эмоций, что наблюдаю изо дня в день. Вновь хлынут чувства, и я не могу удержать их в себе. Начинаю искать небольшое лезвие по карманам. Взял на всякий случай с собой, еще не решив, как именно предпочту расстаться со всеми заботами. Но… черт. Где же оно? Блядь. Ужас застывает на моем лице. Подскакиваю с места и собираюсь сделать шаг вперед и скрыться в тени ночи, но Паша хватает меня чуть выше локтя и разворачивает к себе лицом. Нет, не нужно на меня так смотреть. Осоловело моргаю и пытаюсь прийти в себя, но сдавленно шепчу, всхлипывая: — Нет, пожалуйста. Не останавливай меня. Уйди. — Пытаюсь оторвать его руку, но не выходит. Пальцы сжимаются крепче. Взгляд такой холодный и не свойственный ему, и мне непривычно видеть его без улыбчивости и оптимистичности. Разглядываю его и не могу отвести глаз, но заставляю себя и вырываюсь сильнее. Тогда он неожиданно хватает меня за предплечье, ближе к запястью, и я шиплю от боли — недавние порезы, не успевшие еще зарубцеваться, дают о себе знать. Это позволяет Паше перехватить мои руки и прижать вплотную к подъездным перилам. Черт. Мне не оттолкнуть парня с отлично проработанными мышцами. К тому же он выше меня на голову, а я еще и слаб после небольшой потери крови. Понуро опускаю голову и пытаюсь сдержать собравшиеся в уголках глаз слезы, но Паша притягивает меня к себе и обнимает. Осторожно, крепко, и мне нравится находиться в этих объятиях. Тепло. Перестаю дрожать. Замирает дыхание. Хватаюсь за его куртку и сдавленно мычу, уткнувшись в его плечо. Всхлипываю и вжимаюсь в него так крепко, что не отцепить. Не хочу думать, что произойдет в следующие несколько минут, и как судьба распорядится моей жизнью, поэтому лишь впитываю в себя тепло его тела и слушаю тишину. Паша перебирает мои волосы пальцами и гладит по спине. Боже, я бы все отдал за эти мгновения, лишь бы они повторились еще раз. Медленно отдаляюсь от него и заглядываю в такие чистые светлые глаза, в которых мелькают теплота и волнение. Мы находимся очень близко друг к другу. Что бы ни заставило его оказаться здесь в эти минуты, я благодарен Вселенной за такое решение. Ощущение заботы настолько приятно, что дурманит, хватает за грудки и не отпускает. Но вот он проводит рукой по моей холодной щеке, несколько долгих секунд безотрывно смотрит на меня и оставляет на моих губах легкий поцелуй. Непродолжительное прикосновение, но такое нежное и чувственное, что я готов разрыдаться прямо сейчас. Все застоявшееся внутри неконтролируемо выплеснется, и мне станет легче. Только бы он не уходил. Но Паша отстраняется и делает шаг назад, но готов кинуться в любую секунду, если я ринусь от него прочь. Опускает плечи, расслабляясь и понимая, что я этого не сделаю, и протягивает мне руку. Вот и оно. Решение, которое я должен принять прямо сейчас. Жизнь или смерть. Бороться дальше или сдаться и получить покой. Колеблюсь, но раздумываю недолго и хватаюсь за его ладонь мертвой хваткой, до побелевших костяшек, будто бы пытаясь доказать себе, что все реально, и он сейчас не растает на моих глаза. И получаю в ответ легкую и отдающуюся где-то в ребрах улыбку. Я выбрал.