до локтей переломаны хрупкие кости

незуко снятся кошмары

      когда её тошнит от уродливых монстров со стекающей по акульим клыкам жаждой крови, пар гнойно-пенящихся глаз и мерзотных проявлений пресловутой нежности в виде выпотрошенных наизнанку внутренностей и пробирающего до судорожных рыданий страха перед первыми лучами голодного рассвета.       «сделай из меня нарисуй для меня чудовище.»       — похожее на тех, что были раньше?       «да, пожалуйста!!»       ржавой булавкой выколи свои глупые глаза, спрячь девичью душу внутри едва дышащего демона, но по невысказанному обещанию останься родной кровью на кончике рассекающего клинка танджиро. овивая худые плечи, копошатся в чужих, до ужаса тёплых объятиях брата, незуко вены и лопаются, застывают вдоль запястьев смешанные с вяжущей во рту кровью могильные цветы.       «почему твои выдуманные сны правдивее настоящих?»       поделись своей первой ложью, как демонов руки душили тонкую шею незуко, а на стылых руках танджиро — засыпали её кошмары, утонувши в приторной сладости червово-липкой крови.       и в этой лжи у милой незуко — мутный взгляд розовых глаз, до крови стиснутая изнутри, нестерпимая боль от голода и впалые щёки, без мучений неспособность больше отличать "родные" от "чудовища". незуко клянётся никогда-никогда не причинять боль близким, не делать ничего, о чём придётся жалеть, от ужаса зажмуривая глаза и уши; но испуганно оступается, путая свои-чужие разодранные раны с очередным нехорошим сном, в котором для родного брата она не становится жертвой, но кровожадным хищником с острыми иглами вместо зубов. вот бы и от них, как и голосовых связок танджиро ничего не осталось, правда? выкашливая останки его и зубы, незуко плачет навзрыд от боли, сжимая чужие ладошки в свои кулаки изо всех сил — едва ли то же самое что убить её и вспороть себе живот, насквозь протыкая нежно-блеклую кожу.       на изуродованное лицо танджиро с когтей чудовища капает кровь.

почему продолжаешь напоминать о себе? почему не сгниёшь?

      сквозь изломанные пальцы шинобу кочо в изувеченных руках доумы нежность бьёт через край, и между ударами головы о каменную стену второй из дюжины бесовских лун любил представлять, что она до сих пор жива. из них двоих шинобу кочо не слышит голоса, но слышит плач, затянувшийся оборванными стежками-ранками на девичьих запястьях, исчезая, как чувства невысказанные. в глазах шинобу цвета увядшей глицинии не находить утешения, но как зеницу ока беречь то единственное, полумёртвое, но едва ли болезненно утопленное в нежных цветах, смешанных с затхлой кровью. доума пытается найти в ней что-то живое, но вот оно перед ним: дышащее, богомерзкое и умирающее на чужих руках, — бельмо на изуродованном лунной меткой глазах.       — ты притащила её, чтобы я наглотался пыли?       демон с пятнами крови на макушке головы улыбается, будто ему вспороли рот; и тянется к болезненно-обескровленной коже, не отпуская чужие запястья и оставляя гниющие сукровицей отметины, покрывает тонкую шею удушливыми гематомами, и сам он — весь в чужих незаживающих ранах, обожжённых порезах милой шинобу и чужих трупных пятнах, ведь всё, что нездорово — красиво.       будто шинобу просит перерезать и её тонкую шею и вырвать голосовые связки, когда так мучительно, тошно проталкивать застрявшие комом паутины в горле слова:       — я тебя не-на-ви-жу.       с обещаниями сделать что-то настолько ужасное, чтобы сил не хватало его простить: и доума мог бы назвать это любовью, но не дотягивается; когда шинобу глаза похожи на стекло, и она неспособна сделать вдох рваными лёгкими, истерзанными изнутри нежностью цвета румянца окровавленного заходом солнца.       «шинобу-тян?»       доума не чувствует боли, когда скручивает руки и наносит увечья, когда шинобу жалко глотает обжигающие слёзы, прижимая к себе бездыханное тело.       «я же просила не называть меня так»       «доума мёртв, шинобу-тян»

и приторность лишает аппетита

      воспоминания детские о прошлой жизни вышей червивыми метками на запястьях коюки, когда криками сорвёшь голос, и от насквозь прогнившего не останется ничего, кроме отвратительных обещаний — несдержанных, беспокойно-липких и вывернутых на землю вместе с желудочным соком голодных муз.       — ты хотя бы можешь говорить о том, что чувствуешь.       «ведь я не могу»       и сколько бы она тебя ни ранила, ни отогревала руки замерзшим насмерть в своих разлагающихся ладонях, — за чужие грехи гореть лишь аказе, безразлично смотреть в блекло-розовые радужки, надломленно улыбаясь при виде рассеченной на части коюки.

и бьющейся в агонии коюки и захлебнувшейся кровью коюки и задушенной коюки и тепло улыбающейся коюки без туловища

      аказа хватает её за блекло-анемичные, отрубленные руки, но не чувствует ничего, кроме сладостно-вяжущей пустоты и голода, — мёртвая коюки не тянется к нему в ответ, ведь до локтей переломаны хрупкие кости, ведь она больна изнутри неизлечимо, ведь живой её аказа не помнит.