Песнь постоянства

На этот раз сознание возвращалось медленно, мучительно и неохотно. Голову стиснул жгучий ледяной обруч; тело ныло, словно его разорвали на куски, а потом кое-как второпях сшили заново, да к тому же не слишком бережно. Финрод приоткрыл глаза и тут же зажмурился: неяркий осенний рассвет за высокими узкими окнами сейчас показался ему ослепительным. Какое-то время он оставался недвижим, тихо прислушиваясь к ощущениям. Тело и разум снова принадлежали только ему — во всяком случае, так казалось. Можно обрадоваться передышке, покуда есть такая возможность. Он лежал на спине, но не на каменных плитах, где упал, а на каких-то невесть откуда взявшихся шкурах, укрытый чьим-то плащом. Хорошо, мягко было лежать, и хотелось так остаться, не думать, не открывать глаз, уплывая с теплым морским ветром далеко прочь... — Государь? Государь, ты слышишь меня? Встревоженный и вместе с тем радостный голос Эдрахиля не пустил его снова в дремотную одурь. А жаль. — Слышу. Помоги мне сесть. С помощью Эдрахиля и Берена Финрод осторожно приподнялся и сел, опираясь на вовремя подставленное Береном плечо, с благодарностью принял кубок с разбавленным водой вином — кислым, невкусным, но всяко не орочьим пойлом. Интересно, где они его отыскали?.. Утолив жажду и переведя дух, он наконец сумел осмотреться. Они по-прежнему были в главном зале Минас-Тирит — мрачном, пустом и гулком. Белые камни стен все так же покрывала копоть и грязь, на всем лежала печать долгого Сауронова владычества, но теперь здесь даже дышалось легче, чем тогда, когда их привели сюда. Удушливая хватка злых чар исчезла, оставив по себе гнусные следы, но и только. Все двери были закрыты; ни орков, ни их тел в зале не оказалось, зато несколько каменных скамей оттащили от стен и составили квадратом — похоже, на них трапезничали, раздобыв где-то утварь, хлеб и вино. Похоже, пока Финрод блуждал в голове у Саурона, друзья не теряли времени даром. Кстати, а где он, Саурон? Нет, не Саурон. Рануйон. Лучше сразу привыкнуть думать о нем иначе, не то недолго и впрямь сойти с ума, заблудившись между прошлым и настоящим. Финрод еще раз огляделся и увидел чуть поодаль неподвижно лежащую ничком фигуру — ворох темных одежд, пепельные волосы разметались в пыли, отсюда и не скажешь, что это не простой эльда. Знать бы, он в самом деле до сих пор без чувств — или очнулся и слушает. — Много ли времени прошло, Эдрахиль? — Почти два дня, государь. Мы очень беспокоились. Когда темные чары рухнули, освобождение пришло ко всем — даже в подземельях, где были пленные и рабы, цепи и оковы истлели, но ты не пришел в себя, и я не мог тебя дозваться, как ни старался. Вот, значит, как. Это объясняло и тревогу Эдрахиля, и отсутствие почти всех воинов — Финрод заметил лишь Асториона, Иннора и Мерендиля, которые подошли ближе, заслышав его голос. — Вы все целы? Никто из вас не... ранен? — Все целы, государь. Нам почти не пришлось сражаться. Сперва, когда ты упал и всё захлестнула тьма, мы думали, что погибли, но нам никто не причинил вреда. Ужас охватил не только нас — мы слышали отчаянный волчий вой и визг летучих мышей, метавшихся вокруг башни. А потом Минас-Тирит запела, и вражьи отродья разбежались, точно крысы, — что орки, что волки. — И нетопыри разлетелись, — вставил Иннор. — Мы ни одного не видели потом, когда обыскивали крепость. — Погодите, — сказал Финрод. — Крепость запела? Иннор закивал; его лицо озарилось восхищением и мальчишеской еще уверенностью, что героям и страх нипочем, и гибель не грозит, а доблестный король-изгнанник победит кого угодно. Он был младше всех в отряде; в некотором смысле — младше даже Берена, ибо родился в Нарготронде и никогда прежде не покидал его безопасных пределов. — Это было очень странно, — сказал Берен. — Ты ведь знаешь, мой народ не владеет колдовством, но даже я слышал то же, что и остальные: не звук, а голос в сердце, плач и... — он замолчал и махнул рукой, словно не мог подобрать нужных слов. — Минас-Тирит сперва долго горевала, — произнес Эдрахиль, — и мы опасались, что это дурной знак, но затем она возликовала, и это вернуло нам надежду. Что это за чары, государь? Я никогда не видел и не слышал ничего подобного. — Можете мне поверить, я тоже, — признался Финрод. — Я и сам не знаю. — А что теперь? И что случилось с... ним? — Мерендиль кивком указал на Саурона, видимо, не желая называть врага по имени. Финрод попытался собраться с мыслями и объяснить необъяснимое. Веселая ясность, переполнившая было его во время осанвэ, исчезла без следа, сменившись тяжестью на душе и предчувствием новой беды. — Я... долго говорил с ним, Мерендиль. Очень долго. И думаю, мы договорились, хотя кто ведает, что из этого выйдет. — Договорились? С ним?! Берен отшатнулся, как от удара. Эдрахиль и трое воинов-эльдар смотрели на Финрода: кто потрясенно, кто гневно, а кто и разочарованно, но все — непонимающе. С Врагом не ведут переговоров. Какова бы ни была цена. Никогда. Потому что расплата в конце концов окажется несчетно больше. Но это и не было переговорами. Скорее уж очередным обетом... похоже, Финрод, как и прочие потомки Финвэ, обречен связывать себя безрассудными клятвами. Он думал об этом и о своей крепости, в которой его спутники наверняка уже видели немало ужасного — стоит только вспомнить мимолетное намерение Саурона скормить их волкам. О том, кто лежал сейчас поодаль без чувств, а может, и нет... и о веселом безжалостном остром пламени, которое билось в их пленителе и жаждало освобождения. И о том, что будет теперь, когда он, Финрод, освободил это пламя. Освободил ли?.. — Я расскажу обо всем, — произнес он негромко. — Обо всем, что я видел, делал и говорил. И вы сами сделаете выбор. С этой минуты я могу решать только за себя, да и то... — он пожал плечами. — Иннор, созови всех. Иннор почти мгновенно исчез за дверями, и очень скоро вернулся с остальными. Они расселись полукругом, Эдрахиль впереди; Берен пересел так, чтобы видеть лицо Финрода, а его место молча занял Иннор, позволив опереться на себя. Финрод невольно обвел их взглядом: бесстрастный Эдрахиль, угрюмый Берен, прямодушный Асторион и невозмутимый Бельфаэрдир, веселый Мерендиль и удачливый Гальвион, суровый Тандир, целитель Эйтрион, то и дело напевающий себе под нос Раэндиль, и отважный Гурион, и его лучший друг Алунир. И позади, за спиной — вечно восторженный Иннор. Слушали тихо, не задавая вопросов, хотя раз или два кто-то — Мерендиль, а может быть, Гальвион, — не сдержал изумленного возгласа. Эдрахиль оставался спокоен и ничем не выдавал своих мыслей; Берен мрачнел все больше и больше, пока наконец, едва дождавшись завершения, не воскликнул: — Финрод, ты сошел с ума! Эдрахиль нахмурился; Асторион недовольно проворчал что-то, и Тандир согласно закивал: их явно задела непочтительность смертного, пусть даже они, весьма вероятно, втайне разделяли его чувства. — Не стану спорить, — невесело согласился Финрод. Берен не в силах был более сдерживаться; он вскочил на ноги и принялся расхаживать туда-сюда. — Ты же знаешь, что он сделал с Дортонионом! Это его поганые твари изуродовали нашу землю, это его слуги убили моего отца, это он околдовал и убил Горлима. Даже если б он не служил Морготу, он всегда будет моим врагом. Ответить на это было нечего, кроме разве что «Ты в своем праве», но к чему впустую сотрясать воздух? Финрод промолчал. Кое-кто из слушателей тихо переговаривался; Эдрахиль лишь задумчиво смотрел перед собой, словно видел что-то очень далекое. — Берен, сын Барахира. Я должен был догадаться. Все обернулись, услышав чуть хрипловатый голос; многие схватились за оружие. Рануйон теперь лежал на спине, прикрыв глаза локтем; говорил он глухо и медленно, словно превозмогая сильную боль. Финрод вовсе не удивился бы, узнав, что сам дешево отделался: в конце концов, это он вторгся незваным в чужую голову и бесцеремонно похозяйничал там, а не наоборот. Пальцы Берена побелели, сжимая рукоять меча, — только сейчас Финрод заметил, что что взамен зазубренной орочьей плохо выкованной дряни тот отыскал где-то хороший нолдорский клинок. Много, должно быть, хранилось теперь в сокровищнице Минас-Тирит такого осиротевшего оружия... — Скажи, — процедил Берен сквозь зубы, глядя на лежащего майа сверху вниз, — почему бы мне не убить тебя на месте, как бешеную собаку? — Я мог бы... назвать... несколько... причин, — с трудом переводя дыхание, отвечал Рануйон. — Но главная из них та, что убив меня, ты, скорее всего, убьешь и своего друга, — он умолк, словно даже эта недлинная речь обессилила его. Берен повернулся к Финроду. — Это правда? — спросил он. — Не знаю, — устало ответил Финрод. — Возможно. Берен в ужасе переводил взгляд с одного на другого, потом, словно ища поддержки, оглянулся на Эдрахиля, Мерендиля и прочих, стоявших полукругом, но те были столь же растеряны. — Я... я не могу, — глухо сказал он. — Нет. Дрожа от гнева, он неловко стащил с пальца кольцо Барахира и уронил его Финроду на колени, а потом отошел в сторону и молча встал у одной из колонн, спиной к собравшимся. Финрод закрыл лицо ладонью и потер лоб. — Прошу, выслушай меня, государь... — Не надо, Эдрахиль. Я не государь больше. У меня нет королевства. Я просто... Финрод. — Хорошо. Тогда выслушай меня, Артафиндэ. Финрод в изумлении поднял голову: внезапно произнесенное на языке эльдар Амана имя прозвучало, точно удар хлыста, а в голосе Эдрахиля появилась жесткость, которой он доселе не слышал. Даже в те немыслимо далекие счастливые и беспечные годы, когда он еле доставал Эдрахилю до подбородка. — Ты был мне государем, когда я шел за тобой через Вздыбленный Лед. У тебя тоже тогда не было королевства, но для меня это мало что значило. Я не боюсь ни смерти, ни тьмы, ни предательства. Все это мы видели. Но прежде чем принять решение, я все же хотел бы знать: что ты намерен делать теперь? Тихий одобрительный гул голосов. Видно, ответ хотели услышать все. — Я не отказываюсь от своих обетов, — тихо и твердо произнес Финрод. — Какая бы мне ни легла дорога, она приведет меня в Ангбанд. — А он? — Эдрахиль кивком указал на лежащего майа. — Рануйон идет со мной. Снова зашелестели голоса: данное врагу имя произвело должное впечатление. Эдрахиль кивнул. — Хорошо. Для меня этого достаточно, но ты прав, здесь каждый решает за себя. Нам тоже следует все обсудить и обдумать. А тебе нужны силы. Отдыхай. Я поговорю с Береном. — Но... — Отдыхай. На этот раз — не приказ полководца, не распоряжение старшего, а просто совет друга. С помощью Иннора Финрод послушно опустился на заботливо кем-то сооруженное для него ложе и закрыл глаза. Но взбудораженный рассудок не соглашался погрузиться в целительные приносящие отдых видения; вместо них снова навалилась мутная изматывающая дремота, сквозь которую глухо доносились шаги, голоса, какое-то бряцанье и шевеление. Кажется, Эдрахиль расспрашивал — или, скорее, допрашивал Рануйона: Финрод смутно слышал слова «пленники» и «гарнизон», потом «оборотни» и «чары». Затем Рануйона подтащили поближе и уложили рядом; Финрод не открывал глаз, но в этом и не было надобности: он чувствовал соседство майа, как чувствуют жар большого костра в промозглую осеннюю ночь. «Берен из Дортониона. Ты мог бы и предупредить», — голос в сознании прозвучал едко. «Не мог». «Я люблю скверные шутки, но даже на мой вкус, это слишком». «Тогда оставь нас. Тебя никто не заставляет идти с нами». «Ты знаешь, что это не так, Артафиндэ. Ты не глупец. Отныне и для меня есть лишь один путь. Я обещал следовать за тобой, а ты намерен помогать сыну Барахира. Даже после того, как он вернул тебе твой перстень». «Он молод и думает, что судьбу можно изменить пустым жестом или словом. Но клятвы так не отменяются». «Вот именно». Воцарилось молчание, а за ним наконец пришел долгожданный безмятежный покой. Финрод грезил и видел странное и радостное: незнакомые веселые леса под струями весенних ливней, зеленый остров посредине бурной реки и огромного черного пса, играющего с маленьким темноволосым мальчиком. И слышал песню, бесконечно радостную и столь же бесконечно печальную, и знал, что ей суждено скоро прерваться и вместе с тем — звучать до последнего дня Арды. ~ * ~ Открыв глаза, Финрод не сразу понял, что видит; в ночном сумраке перед ним развалилось что-то громадное, темное и косматое, и он невольно вздрогнул. Зверь неторопливо повернул голову и осклабился, сверкнув белыми клыками. «Это я». «Я уже понял, — ответил Финрод. — Но зачем?» Мысленно говорить с Рануйоном было очень легко. Легче, чем с Ангарато или Айканаро. Легче даже, чем с Артанис, хотя ее сила позволяла ей безмолвно беседовать даже с людьми. И всяко проще, чем с Ородретом, особенно в последние несколько лет: после гибели отца и собственного горького поражения тот сделался замкнут и молчалив. А с Рануйоном не приходилось прикладывать никаких усилий, словно беседуешь сам с собой. Из любопытства Финрод попробовал закрыть разум — по-настоящему закрыть, как тогда, когда рядом враг. И ничего не вышло. «Так всем проще», — как ни в чем не бывало отвечал Рануйон, словно не заметив никаких преград. Никогда прежде Финрод не сталкивался ни с чем подобным; он слышал собеседника едва ли не лучше, чем собственные мысли. Во всяком случае, речь Рануйона звучала в его голове необычайно отчетливо. Значит ли это, что их осанвэ теперь никогда не прервется?.. «Неужели?» — спросил он, просто чтобы что-то сказать. «Всегда можно сделать вид, что я просто большая собака, ничего особенного». Финрод поневоле улыбнулся. «Действительно. Просто говорящая собака, в холке повыше неплохой лошади. Таких в любой деревне хватает, в самом деле». Пес фыркнул. «Говорю я только с тобой и только безмолвно. Не хватало еще развлекать всех подряд. Что касается размеров, то я даже не один такой. Думаешь, я не знаю, кого с собой привез один из твоих родственничков?» Финрод представил себе встречу пса-Рануйона с Хуаном и содрогнулся. Только этого им и не хватало. С Хуаном и в Амане мало какой зверь решился бы состязаться в беге или помериться силами даже в шуточной драке; что уж говорить о Белерианде. И тут же следом за Хуаном вспомнился его хозяин, оставшийся в Нарготронде, и настроение немедленно испортилось совсем. Что бы ни решил Эдрахиль, чего бы ни захотели остальные, — нельзя теперь бросить Минас-Тирит без присмотра. Когда страсти улягутся, это поймут все. Поймет и Берен — он, как-никак, сам сын правителя. А это значит, что отряд придется оставить — держать крепость, какими ни на есть силами, исцелять освобожденных узников и дожидаться помощи с юга. Надо слать гонца Ородрету, а кого? Может быть, среди спасенных отыщется кто-то, кому по силам окажется путь? Но можно ли ослаблять Нарготронд, когда там и без того мутят воду Келегорм и Куруфин? А что если... Финрод повернулся на спину, обратив взгляд в пустоту под невидимыми в темноте сводами зала. Слева чувствовалось исходящее от пса тепло, словно от раскаленных углей, место справа пустовало. «Там отдыхал Эдрахиль. Сейчас он говорит с этим твоим смертным наверху в башне». Финрод чуть не спросил: «О чем?», но вовремя прикусил язык. «Ты еще и мысли мои читаешь?» — поинтересовался он. Рануйон засмеялся, и беззвучный смех его все так же обжигал и леденил одновременно. «В этом нет надобности. Все, о чем ты сейчас думаешь, угадать несложно. Я не подслушиваю, о чем они говорят, поскольку мне нет до этого никакого дела. Но, если очень хочешь, могу попробовать». «Не стоит». «Я так и подумал. Впрочем, и здесь нет большой тайны. Эдрахиль пытается вразумить сына Барахира, ибо тот собирается уйти один». «Один?!» «Да. Пока ты спал, смертный услышал чей-то зов и теперь торопится на юг». Финрод сел и с радостью убедился, что у него больше не кружится голова и вообще он чувствует себя превосходно. Знать бы, сколько времени прошло на этот раз, пока он отдыхал. Явно не один день. — Но почему на юг? — вслух пробормотал он. «А ты не догадываешься? Кто, по-твоему, смог бы дозваться его оттуда, кроме дочери Мелиан? Понятия не имею, что случилось, но наверняка девица попала в беду. Они всегда так делают». «Час от часу не легче». «Зато интересно». Финрод повернулся и уставился на развалившееся рядом черное чудовище. — Плохая собака, — наконец сказал он. Рануйон разразился почти невыносимым мысленным хохотом. «Ты еще кличку мне дай». — Непременно дам. Такую, чтобы любому сразу ясно было, что ты за... творение. «Я уже сгораю от любопытства», — теперь безмолвный голос Рануйона снова звучал лениво и самодовольно. Вдруг он поднял голову и насторожил уши. Потом быстро опустил морду на лапы. «Притворись, что еще отдыхаешь. Они спускаются». Финрод снова лег, постарался умерить дыхание и расслабиться, вслушиваясь, прежде чем осознал, что собирается заниматься делом не слишком достойным. «Ты уже дурно на меня влияешь», — сердито подумал он. «Стараюсь, — был ответ. — Но если хочешь помочь своему другу, то просто замри». Финрод замер, и в ту же минуту из боковой галереи вышли двое; он легко узнал на слух твердую поступь одного и легкие решительные шаги другого. Оба торопились, и оба, похоже, были недовольны. Значит, не договорились. «Он не хочет никого слушать. Не послушает и тебя, — между тем спокойно продолжал Рануйон. — Пусть уходит». «Но...» «Мы просто пойдем следом. Так будет намного проще». Берен и Эдрахиль покинули зал, так и не обменявшись ни единым словом. Какое-то время Финрод лежал, рассеянно слушая камни Минас-Тирит и ветер — высоко-высоко, над ее каменными сводами и башнями. «А ведь он прав», — вдруг спокойно заметил Рануйон. «Кто?» «Этот твой смертный. Я должен был бы оставаться твоим врагом. Пусть не я сам убил твоих братьев, это я разорил то, что осталось от Дортониона после их гибели. И это я захватил твою крепость, Артафиндэ. Странно, что ты этого не помнишь». Финрод отчаянно не желал начинать сейчас этот разговор; однако совсем не ответить было нельзя. «Я всё помню». Черный зверь в темноте завозился, меняя позу, но Финрод не стал смотреть; он все так же лежал на спине, прикрыв глаза, и слушал ветер. Южный ветер. Если постараться, можно было ощутить призрачный привкус соли на губах; во всяком случае, Минас-Тирит радовалась — она любила южный и западный ветер. Но, увы, Рануйон не желал понимать намеков. «И это всё, что ты можешь ответить?» «Если я отвечу “да” — ты поверишь?» «Нет». «Жаль». На этот раз молчание затянулось надолго; наконец Рануйон буркнул: «Не понимаю». «Я тоже». На сей раз Рануйон рыкнул вслух — не то заворчал досадливо, не то фыркнул. «Смешно», — с издевкой прибавил он мысленно. «Напрасно ты не веришь, — ответил Финрод. — Я действительно не понимаю. Сейчас я просто вижу путь. Недалеко, но отчетливо.» «В это я как раз верю, — нетерпеливо отозвался Рануйон. — Но в тебе нет... ярости? Гнева? Торжества?.. — он перебирал слова так, словно пробовал на вкус недозрелые плоды и отбрасывал их с досадой. — Почему?» Финрод задумался. «Я не уверен, что помню, каковы они, — наконец сказал он. — Я отказался от них, как и от всего прочего, когда... пел. Того, кому они принадлежали, больше нет». И это даже было правдой, но не единственной. Просто он не хотел сейчас произносить то, в чем на самом деле не сомневался: Саурона-Жестокого тоже больше не было. Тот, кто пришел ему на смену, был не менее опасен, но, может быть, менее безумен? Или, напротив, более — кто знает? «Вчера был мой Лосгар, — продолжал он. — И я, кажется, сжег все корабли, какие у меня только были». Рануйон-пес широко зевнул, и в темноте блеснули его огромные клыки. «Прежде всего, ты сжег мои корабли, — заметил он ехидно. — Правда, не думаю, что все». Выждав еще немного, Финрод поднялся и подошел к окну: так и есть, небо на востоке едва заметно начало светлеть. Скоро проснется крепость, скоро нужно будет сообщить о своем решении всем... Дверь в зал приоткрылась с негромким скрежетом, и за спиной раздались знакомые шаги. — Я знал, что ты уже не спишь. — Эдрахиль подошел и встал рядом. — Берен ушел? — Да. Он говорит, что услышал зов, что его позвали на юг... я помог ему собраться в дорогу. Финрод кивнул, молча глядя в медленно сереющее небо. — Ты последуешь за ним? — чуть погодя спросил Эдрахиль. — Ты и... Рануйон? Повернувшись, Финрод посмотрел ему в глаза. — Да. Я должен. А ты... — А я должен остаться здесь, — договорил Эдрахиль. — Я всё понимаю, и остальные тоже. Мы останемся, тебе не придется нас об этом просить. Мы сами так решили. — Даже Иннор? — Финрод чуть улыбнулся. — Даже Иннор. Хотя он, конечно же, нескоро перестанет мечтать о сияющей славе победителя тьмы. Финрод только головой покачал. — В таком случае, здесь ему самое место. Пусть сияет подальше от Ангбанда. — Ты изменился, — бесстрастно заметил Эдрахиль. — Раньше ты так не шутил. — Знаешь, — произнес Финрод, — мне кажется, я вообще забыл, когда в последний раз шутил. Боюсь, что еще в Тирионе. — Будь это и в самом деле так, народ Нарготронда разбежался бы кто куда еще лет триста назад, — столь же спокойно возразил Эдрахиль. — В стране, чей государь не умеет шутить, жить очень непросто. К счастью, ты, возможно, и безумен, но вовсе не так безнадежен. Финрод в изумлении уставился на своего — кого? Когда-то терпеливого наставника, позже верного подданного, одного из лучших и самых преданных воинов, а теперь... наверное, того, кто мог бы стать близким другом, будь у них на то время. Только валар, похоже, рассудили иначе. — Раньше ты тоже так не шутил, — осторожно сказал он. Эдрахиль пожал плечами. — Всему свое время. Которого, к слову, у нас очень мало. Расскажи мне, что я должен буду делать, когда ты уйдешь. — Думаю, ты всё понимаешь и без моих распоряжений. Увы, я не знаю, кому следует оставить крепость. Это опасный рубеж, и даже без... Рануйона здесь скоро появится враг. Если повезет, то не сразу: спустя несколько месяцев, может быть, даже год-два... но непременно появится. Ородрет, — тут он горько усмехнулся, — не годится. Он слаб. — Он не так давно потерял всё и отчаялся, — осторожно заметил Эдрахиль. — Речи Куруфина и Келегорма смутили его. — Сами Куруфин и Келегорм тоже все потеряли, — возразил Финрод. — Однако отчаяние придало им решимости, пусть и недоброй, а не лишило воли. — Возможно, время излечит его. — Возможно. Только, боюсь, времени у нас нет. — Помедлив, Финрод прибавил: — Я чувствую, что время долгих перемирий прошло. Моргот больше не станет выжидать и по многу лет копить силы. Эдрахиль кивнул. — Я верю тебе. Но что мне делать прямо сейчас? — Лечите раненых, собирайте силы. Будьте готовы защищаться или уходить. Думаю, мы догоним Берена очень скоро, а значит, рано или поздно вернемся — иной дороги на север из этой части Белерианда попросту нет. Ждите нас здесь... не больше месяца. После этого, если от нас не будет вестей, а вы будете готовы уйти — уводи всех в Нарготронд. Помрачнев, Эдрахиль кивнул. — Хорошо. Хотя жаль будет снова оставлять Минас-Тирит врагу. — Надеюсь, что этого не случится. И еще... — помолчав еще немного, Финрод закончил: — Еще одно поручение. Последнее. Финрод Фелагунд, владыка Норготронда, должен умереть. Эдрахиль вздрогнул от неожиданности, но тут же овладел собой, догадавшись. — Я понимаю, государь, но... стоит ли... — Так будет лучше для всех. Король Фелагунд падет в поединке с Сауроном, избавив Белерианд от ужасного слуги Моргота, и тем отдаст все старые долги. После этого мне... нам, — он кивком указал туда, где Рануйон-пес, без сомнения, внимательнейшим образом слушал всю эту беседу, — будет намного проще. — Хорошо, — вздохнул Эдрахиль, — я всё исполню. — Он бросил взгляд за окно. — Вот там на холме можно поставить прекрасное надгробие. По весне, если враг не вернется сюда, все зазеленеет, будет очень красиво. Финрод усмехнулся. — Жаль, вряд ли я сумею полюбоваться. — Кто знает, — отвечал Эдрахиль задумчиво, — кто знает. ______________________ * Автор придерживается более поздней, чем в «Сильмариллионе», версии, согласно которой Ородрет — не брат, а племянник Финрода, сын Ангрода. ** В тексте используются в основном синдаринские имена, кроме случаев, когда это имеет какое-то особое значение для героев (например, когда они говорят на квэнья или намеренно указывают на какие-то события прошлого). В целом, хотя основным языком не только Дориата, но и Нарготронда был синдарин, те из нолдор Третьего Дома, кто пришел из Амана, вряд ли могли позабыть данные им родителями имена или по-настоящему отказаться от них, поэтому во внутренней речи пользовались, вероятно, и теми и другими, даже если постоянно говорили в основном на синдарине. При этом Первый Дом и, вероятно, Второй в основном говорили на квэнья, поэтому квэнийских имен в более поздних главах тоже будет много. Ниже приводится список десяти не названных в каноне по имени спутников Финрода, которым автор очень хотел имена все-таки дать (квэнья > синдарин), с примерными переводами. Асторион = Astarion > Astorion (“сын верности/веры”) Иннор = Indo > Innor (“сердце”) Мерендиль = Meryandil > Merendil (“веселый друг/возлюбленный”) Бельфаэрдир = Poldafëaner > Belfaerdir (“сильный духом”) Раэндиль = Rainandil > Raendil (“улыбающийся/славный друг/возлюбленный”) Гальвион = Almion > Galwion (“сын удачи/благополучия”) Тандир = Sandaner > Thandir (“стойкий/верный”) Гурион = Órion > Gúrion (“сын сердца”) Алунир = Alimaner > Alunir (“прекрасный/добрый”) Эйтрион = Athyarion > Eithrion (“сын утешителя”)