Глупое, глупое сердце

Намджун следит за происходящим со своего наблюдательного пункта и сдерживается из последних сил. Где-то там внизу сейчас бьется в истерике Джин, но Намджун тверд в своем желании в этот раз остаться в стороне. Ему хватило дошедших до него слухов о том, что в остальном организме его называют серым кардиналом. Шутка ли? Серым кардиналом! Намджуну от такого определения обидно: хоть его вещество и серого цвета, но это не делает его каким-то противным типом, манипулирующим остальными исподтишка. Тем более Джином — ему только попробуй слово против сказать, как он уже шантажирует прекращением поставок кислорода. И кто тут еще кем манипулирует? Он снова концентрируется на образе, поставляемом зрительным нервом, с неудовольствием отмечая по качеству картинки тот факт, что зрачки успели расшириться. — Ну вот что в ней особенного, скажите? — бурчит Намджун, наблюдая, как девушка наматывает на палец свой локон. — Какие дешевые приемы… За кого она нас вообще принимает? От обонятельного нерва электрическим импульсом приходит отчет в лимбическую систему, которая после миллисекундного анализа делает предательский вывод о том, что аромат, исходящий от девушки, им приятен. Намджун успевает сместиться в рациональную часть прежде, чем миндалевидное тело снова извергает из себя очередную порцию фенилэтиламина, и прячется в бороздках и извилинах коры, пока эти бандитские молекулы пытаются распространить свое влияние. Частично у них это получается, и после их зачистки Намджун настроен по отношению к девушке уже не так отрицательно. — Хорошо, возможно, она приятная. Но это не отменяет того факта, что мы о ней ничего не знаем. Может, она охотница на глупых и состоятельных мужчин? Или, может, она сама тупа как пробка, и с ней вообще не о чем поговорить? Она может стать источником массы проблем, в конце концов… Ему приходится отвлечься, как только он замечает, что скорость движения крови снова значительно возрастает. Замечает он и следы молекул фенилэтиламина, протекающих по артериям мимо него, и тут же понимает, что это были не те же самые, которые выработал он сам, эти пришли из надпочечников: химическая мафия всегда была изворотливой и атаковала сразу из двух мест. И, судя по увеличившемуся количеству ударов, издаваемых Джином, Хосок, помимо фенилэтиламина, успел запустить в кровь еще и адреналин. Честное слово, Хосок был таким паникером. Но хуже было то, с какой легкостью Джин поддавался его влиянию. — Глупое, глупое сердце, — вздыхает Намджун, прислушиваясь к стуку, продолжавшему учащаться. Эритроциты, пробегающие мимо с молекулами кислорода на спинах, на секунду подтормаживают, оглядываясь на него, и, прежде чем до Намджуна доходит, что они стали свидетелями его высказывания, эти мелкие тельца молниеносно сбрасывают с себя кислород и сигают в ближайшую вену. Стучать начальству, никак иначе. — Чёрт… — Намджуну за эту оплошность досадно. — Теперь точно нужно спускаться. Хоть он и помнит о своем обещании в этот раз не вмешиваться, какая-то часть его всё же рада, что ему придется это обещание нарушить. И он даже знает, что это за часть. Лимбическая система противно хихикает, нашептывая о том, что он просто пытается найти оправдания тому, чтобы снова оказаться рядом с этим неповторимым «органом души». Намджун раздражённо отмахивается от этого словосочетания. И где они такого понабрались? Надо прекратить читать всякую ванильную чушь. Он спускается вниз по своему личному спинному каналу и оказывается недалеко от диафрагмы. Как известно, путь к сердцу лежит через желудок, поэтому Намджун оглядывается, готовый в любой момент поприветствовать Чимина, но тот обнаруживается сжавшимся в комок в самом углу брюшной полости. «Ясно, Хосок и до него добрался», — недовольно отмечает Намджун, но не останавливается. Стоило найти виновника всей этой паники прежде, чем он накрутит Джина так же сильно, как Чимина. То, что Хосок сейчас находится рядом с сердцем, можно было не сомневаться: из центра грудной клетки доносятся истерические глухие удары, а значит, Джин по обыкновению носится по грудной полости, случайно врезаясь в стенки ребер. — Так, что тут происходит? — строго спрашивает Намджун, перетекая на чужую территорию. Хосок оборачивается, неосознанно обдавая его всплеском адреналина, но тот успевает увернуться. — Мы все умрём! — выкрикивает он, подскакивая. — Опасность! Нам нужно бежать!!! — Подожди, ты хоть знаешь, что за опасность-то?.. — Какая разница?! Я чую внешнюю угрозу! Нужно что-то делать! Почему… Почему ты бездействуешь?! — Хосок принимается трясти Намджуна, и тому едва удается вырваться из его цепкого захвата. — Так, давай-ка успокоимся, — он отстраняется, а затем делает попытку привлечь на свою сторону Джина: — Почему ты не показал ему, Джин? — Я с тобой не разговариваю! — вдруг обиженно надувается тот. — Ты назвал меня глупым! «Ох уж эти маленькие проныры, уже успели донести…» — Это не то, что я имел в виду… — Ну, да, давай, расскажи мне, что у слова «глупый» есть еще какие-то другие значения! Вообще, Намджун мог бы это сделать, ведь только он один умел обрабатывать внешнюю информацию, которой в дальнейшем делился с остальными. Поэтому, скажи он сейчас, что «глупый» на самом деле еще означает и «самый лучший в мире», никакой другой орган этого проверить всё равно бы не смог. Но как бы он ни хотел сказать, что на самом деле думает о Джине, врать он ему не мог. — Нет, других значений нет, — сдается Намджун, на что Джин выкрикивает победное «Ага!» и демонстративно отворачивается. И не замечает, как оказывается под влиянием очередной порции гормонов страха, выработанных всё еще паникующими надпочечниками. Джин заходится в новом бешеном темпе, и они на пару с Хосоком начинают носиться вокруг Намджуна, пытающегося сохранить спокойствие. Он снова концентрируется на том, чтобы левое полушарие не потеряло над ним контроль и заглушило остальные три его составляющие, некоторые из которых уже были готовы поддаться всеобщей панике. — Ладно, тогда я сам, — он делает запрос Тэхену, и, получив молниеносный положительный ответ, проецирует на стенках грудной клетки изображение, транслируемое зрительным нервом, а затем силой заставляет Хосока на нем сфокусироваться. — Видишь? Это не такая опасность, как ты думаешь. Это просто какая-то девчонка. — «Какая-то»?! — тут же взрывается Джин. — Ого, — Хосок зачарованно замирает. — Она нам нравится? — Совсем чуть-чуть, — Намджун игнорирует лимбическую систему, зашедшуюся в возмущении от его лжи. В общем-то, Намджун добивается своего — Хосок перестает раскидываться адреналином налево и направо как безумный и застывает напротив изображения флиртующей с ними девушки. — Она что-то говорит… Что она говорит? — Хосок снова требовательно трясет Намджуна, чтобы тот дал ему ответ как можно скорее. — Что-то про то, как Рождество празднуется в ее семье. — Ты можешь подключить слуховую систему? — Я вам что, кинотеатр? — возмущается Намджун, которому сейчас и так нелегко приходится: разбираясь с внутренними проблемами, он уделяет внешнему взаимодействию с девушкой всего сорок процентов своего внимания, поэтому большую часть того, что она говорила про свою семью, они пропустили мимо ушей. Хотя, до ушей-то ее слова на самом деле доходили, где улавливались барабанными перепонками, которые с особой скрупулёзностью превращали их в колебания и исправно передавали дальше в среднее ухо. Перепонки эти были дамами вредными и, несмотря на то, что это не входило в их обязанности, имели привычку отслеживать факт того, что любовно зашифрованный ими звук действительно доходил до слухового нерва, но не всегда считывался Намджуном, который мог в этот момент заниматься чем-то другим. Они любили тыкать его в это, обвиняя в наплевательском отношении к их работе, а также в фаворитизме, потому что: «А вот Джину стоит только постучаться, как ты уже весь внимание!». К лекциям о приоритизации запросов от жизненно важных органов эти вредные представители слуховой системы оставались глухи. — Ну, подключи уж! — в отличие от Хосока, Джин не спрашивает, а требует самым наглым образом. Он никогда не признавался в этом, но у Намджуна есть подозрение, что тот прекрасно знает, какое на самом деле влияние имеет на их главный мыслительный орган. Намджуна это удручало, но ничего поделать с этим он не мог. «Вот тебе и серый кардинал», — досадливо думает он, делая очередной запрос Тэхену для согласования доступа до слухового нерва. Тот снова реагирует быстро, но сам, несмотря на обыкновение быть сразу везде и нигде конкретно, на их незапланированный сходняк не торопится. Видимо, в этот раз находиться на периферии ему намного интереснее. Через мгновение высокий тембр голоса девушки начинает приятно вибрировать у них в груди. «Приятно?» — Намджун осаждает сам себя и свои мысли, пытаясь понять источник их появления. Источник, конечно же, находится сразу — застывает рядом, внимая болтовне местной красавицы, и неосознанно вырабатывает молекулы норадреналина, которые скатываются с его гладких боков и запрыгивают в ближайшие артерии, откуда тут же уносятся куда-то дальше в организм. — Черт возьми, Хосок! — восклицает Намджун, отбрасывая особо наглую чертягу, попытавшуюся подступиться к нему напрямую. — А?.. — способность делать несколько дел одновременно никогда не входила в функции надпочечников, поэтому Намджуна Хосок практически полностью игнорирует, залипая на изображении. Хотел бы Намджун, чтобы и у него эта функция отсутствовала: сейчас, кажется, весь организм слетел с катушек и слал ему массу рандомных запросов и отчетов, которые ему приходилось быстро анализировать на предмет важности и откладывать в сторону, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы оставаться в здравом уме и не поддаваться влиянию поднявших бунт гормонов. И с каждой секундой понимал, что эту битву он неумолимо проигрывал. — Она что-то спросила! — он вдруг чувствует давление оказавшегося рядом Джина, который пытается вернуть его внимание к одной большой внешней проблеме. — Что?.. — переспрашивает тот, и неосознанно транслирует этот вопрос наружу. Девушка легко смеется и охотно повторяет свой вопрос, поддевая их тем, что они ее совсем не слушают. — Она спросила, какую музыку мы любим слушать! — в панике повторяет ее слова Хосок. — Скажи, что классическую! — Джин продолжает наседать на Намджуна, снова начиная поддаваться волнению. — Классическую?.. — Намджун подтормаживает, пытаясь найти в ячейках памяти, когда это в последний раз они слушали классическую музыку. Находит. Присвистывает от цифр, отражающих количество выработанного в тот раз мелатонина, из-за которого сон настиг их в два раза быстрее обычного (только вот «обычно» всегда происходило в кровати, а в тот знаменательный день они находились на свидании в концертном зале Кымхо), и закрывает архив. — Мы не любим классическую музыку, — делает он уверенный вывод. — Скажи, что любим! — гнет свое тот. — Она подумает, что мы романтичные. Девушкам нравится такое. — Да, скажи, что любим! — поддерживает его Хосок. — Ладно-ладно, — атакованный сразу с двух сторон Намджун сдается и передает речевому аппарату заготовку с ответом про классическую музыку. — У нас такой противный голос, — задумчиво отмечает Хосок (Намджун только надеется, что это нелестное определение не дойдет до голосовых связок, которые были порой слишком чувствительны), а тем временем девушка удивленно приоткрывает рот на их ответ и снова смеется, признаваясь в том, что терпеть не может этот жанр музыки. — О боже, зачем ты сказал про классическую музыку?! — Джин принимается колотить офигевшего от такого поворота событий Намджуна. Да, конечно, решения здесь принимал именно он, но кто, спрашивается, ему на латеральную борозду капал своей классической музыкой? Он, подобру-поздорову, отсоединяет слуховой нерв обратно, и в образовавшейся на мгновение тишине вдруг отчетливо слышится чье-то бормотание: на их сцену безумства и хаоса медленно вползает желудок. — Неважнецки выглядишь, — участливо сетует Хосок, не замечая, с каким скепсисом на него косится Намджун: похоже, тот всё еще находился в счастливом неведении о причинах внезапного Чиминовского расколбаса. — Намджууун, — в свою очередь урчит Чимин. — Ты видел мой отчет о последнем приеме пищи? — Эм, да, — осторожно подтверждает тот. Но не из отчета: он и сам помнил, когда тот был, потому что это произошло всего полтора часа назад. — Всё кончилось, — с трагичными нотками оповещает этот сжавшийся до непривычно маленьких размеров комочек. — Уже?! — Намджуну только этих проблем сейчас не хватало. — Ты слишком ответственно подходишь к делу! Делай перерывы в процессе хоть иногда, в конце концов. — Может, тебе, Чимин, пе-ре-стать заниматься пе-ри-стальтикой? — невинно интересуется Хосок, за которым Намджун никогда ранее не замечал привычки дразнить остальные органы. Хотя, Чимин с его пугающе серьезным подходом к делу обычно у всех вызывал желание насмешливо ущипнуть его за мягкие бока. — Как уж перестать, — недоверчиво бормочет тот. — Откуда же тогда питательным веществам взяться? — Но ты слишком быстро всё перерабатываешь, — снова включается Намджун. — Мы не можем есть так часто. Чимин задумчиво переваривает это утверждение, а потом уверенно возражает: — Можем. — Чисто физически — можем, — приходится согласиться тому. — Но в этом нет острой необходимости. К тому же, это бар! О какой еде может быть речь? Здесь, максимум, можно залиться алкоголем. — Не надо алкоголя, — пугается Чимин. — Опять Чонгуку за всех отдуваться. — Не будем, не будем, — уверяет Намджун, сдерживая молекулы дофамина, в момент поднявших бунт при воспоминании об алкоголе. Намджуну и вправду не хотелось ставить под удар Чонгука, которому при их алкогольных рейдах доставалось больше всего. — И всё же… — продолжает было Чимин, как внезапно рядом с ними материализуется Тэхён, случайно хлестнув своими миелинизированными волокнами Намджуна по таламусу. — Ай, — просто говорит Намджун, скорее от неожиданности, чем от боли — чувствовать боль он был физически неспособен. Но даже несмотря на это, с размаху получать вот так ни с того ни с сего было ужасно обидно. — За что? — Это не я, — ноет Тэхён, которого неслабо так скрючивает. — Это стооол!.. Тот ничего не понимает из его объяснения и считывает данные с соматосенсорной и островковой коры, чтобы сделать неутешительный вывод: они ударились локтевым нервом о край барной стойки и сейчас корчились от неприятной боли прямо перед этой девушкой. Как только эта информация доходит до Джина, он подскакивает: — Что?! — он снова начинает давить на Намджуна, глядя на изображение, поплывшее помехами, на котором всё же видно, как девушка наклоняется к ним, спрашивая о чем-то, и смеется (и почему она вообще постоянно смеется над ними?). — Прекрати это! Она подумает, что мы — идиот! Сделай что-нибудь! Намджуну не понятно, почему он требует «прекратить это» именно у него, если «это» начал совсем не он, но всё же принимает решение пустить в ход их верное оружие — улыбку. У них красивая улыбка, им часто говорили об этом, поэтому он напрягает гипотоламус и, минуя лимбическую систему, отдает приказ мышцам лица растянуться в улыбке. Правда, без полноценной поддержки приходящего в себя Тэхёна, она получается странной, какой-то квадратной, и не производит на девушку никакого впечатления. Тем временем Хосок, как главный сердечный друг по всеобщей панике, поддерживает Джинову истерику, и в этот раз молекулы адреналина успевают добраться абсолютно до всех. У Чимина на этом фоне начинается приступ борборигмуса, и он, съежившись рядом с Тэхёном, издает особенно громкий скулеж, который уже грозит вырваться наружу. Вообще, Чимин, даром, что один из самых покладистых органов, привыкших просто вариться в собственном соку, выполняя свои функции без осечек, мог порой разойтись не на шутку настолько, что Намджуну о его возмущениях доносили даже из среднего уха. — Тише! — взмолился Намджун — не хватало еще, чтобы Чимина услышали извне, а тем более эта девушка. Прецеденты были, поэтому все остальные сразу понимают причину его обеспокоенности. Хосок с Джином бросаются успокаивать Чимина, окружая и сдавливая в заботливом порыве, и приходит пора Намджуну беспокоиться уже по другому поводу: — Эй, не давите на него! Вы же помните, что было тогда на американских горках?.. Остальные притихают — об этом помнили все. Лимбическая система достает это воспоминание с невероятной быстротой, потому что гиппокампу так и не удалось стереть его, и Намджун понимает, что эта его эмоциональная часть начинает брать над ним верх. Удивительно, какими бы сильными ни были их положительные эмоции, Намджуну почти всегда удавалось подойти к ним с рациональной точки зрения, но вот отрицательные молниеносно выдавливали его из левого полушария. Так и сейчас он практически не контролирует себя, пока парагиппокампальную извилину захлестывает стыд, и он уже не понимает причин его возникновения — было ли это из-за воспоминания или же из-за девушки, но все его рецепторы включают сигнал тревоги. Кровеносная система ускоряет свое движение из-за мечущегося Джина, и к щекам приливает кровь, а вот ноги холодеют. Девушка, заметив их смятение, как-то снисходительно улыбается, а в следующую секунду заходится в кокетливом смехе, потому что происходит непоправимое, оправдывая все страхи Намджуна: Чимин урчит слишком громко, оповещая о своих проблемах всех — внутри и даже снаружи их организма. Молоточек среднего уха отбивает по наковальне ее смех особенно невыносимым способом. Хосок обильно вырабатывает кортизол, который, смешиваясь с адреналином, накрывает лимбическую систему второй волной разрушающего чувства — обидой. Чтобы эмоции окончательно не взяли над ними верх, Намджун отдает спешный приказ к отступлению, и от мозжечка тут же разбегаются сигналы к мышцам, заставляющие их встать со стула и начать движение по направлению к выходу. Едва успев совместно с речевым аппаратом бросить девушке смазанное: «Мне нужно подышать», Намджун оказывается под атакой зашедшегося в бешенном ритме Джина: — Почему мы уходим? Почему мы уходим?! Намджун был бы и рад ответить на этот вопрос, но лимбическая система — это не левое полушарие, искать каких-то логических объяснений ее действиям было задачей бесполезной. Сейчас она захватывает над Намджуном власть, ловко используя знания, накопленные в гиппокампе, для того, чтобы вспомнить, где в этой кафешке находится дверь, и какая лестница ведет на улицу. Она успокаивается, только когда они оказываются в морозной ночи, и с сокращением межреберных мышц и уплощением диафрагмы в легкие поступает невиданное количество отрицательных ионов кислорода, где их подхватывают эритроциты и разносят по всему организму. — Ох… — только и думает Намджун в ту миллисекунду, когда весь организм замирает, пока органы с жадностью забирают эти особенно питательные ионы, а кишечник от удовольствия аж выплескивает порцию серотонина, благодаря которому общие настроения повышаются на какую-то долю процента. Рациональной части Намджуна удается вернуть контроль, и он тут же вбрасывает мысль о том, что девушка была им не так уж и интересна. Лимбической системе на это нечем крыть: ее выводы и действия зачастую опираются на органы чувств, а сейчас они не видят эту девушку, не слышат ее запаха и голоса, и не успевшие укрепиться чувства начинают разрушаться. Обида, на которой он намеренно пытается сосредоточиться, помогает в этом, и вскоре образ девушки начинает вызывать лишь легкую грусть и сожаление: они зашли в этот бар, чтобы не проводить Рождество в одиночестве, а в итоге пришли к выводу, что проводить его в компании малознакомого человека было еще худшей идеей. Пока вернувшийся к себе Намджун сосредотачивается, кропотливо делая эти выводы, остальные начинают успокаиваться: Хосок прекращает свои безумные химические атаки и перетекает обратно к себе, Тэхён снова исчезает, отправляясь куда-то поближе к кожным покровам, чтобы лично ощутить свежесть морозного воздуха, Чимин на время затихает, придумывая более изощренные способы достучаться до мозга, а кровь перестает носиться по артериям и венам как при конце света. Хотя сам Джин, которого всегда не так легко было сбить с предыдущего настроя, отбивает грустный ритм по стенкам грудной клетки и всё еще не может поверить, что они так просто ушли: — Она же начала нам нравиться, — говорит он осуждающе, дергая Намджуна за затылочно-височную извилину, чтобы он точно обратил на него внимание. — Не сильно, — ему трудно бороться с Джином, поэтому он крепится, всё же понимая, что если тот потребует у него вернуться обратно в этот душный бар, они вернутся. Но Джин не требует, лишь продолжает предаваться меланхолии. Та порция серотонина, выработанная кишечником, оказалась слишком маленькой, чтобы повысить всеобщий уровень счастья, но достаточной, чтобы сделать их чувствительными и заставить желать большего. — И снова мы одни… — Нет, не одни. У нас есть мы, — Намджуну и вправду хочется убедить в этом Джина, которому, к досаде самого Намджуна, лишь их самих никогда не хватало. У него всегда была какая-то болезненная потребность в ощущении чужого тепла рядом с ними. Почему-то он всегда считал, что эти «другие» горячее, и что кровь по «их» венам бежит быстрее, и что «они» лучше согревают своими прикосновениями. А вот во вселенной Намджуна никого жарче Джина никогда не существовало. Глазодвигательные мышцы, вращая глазное яблоко в такт мыслям, в какой-то момент выдергивают из общей цветастой картинки улицы яркую вывеску KFC. Намджун цепляется за нее сознанием чисто случайно, но и этого хватает для молниеносного дворцового переворота, который совершает Чимин. При содействии Тэхёна, по обыкновению охотно поддерживающего любую движуху, Чимин давит грелином на гипоталамус, вызывая у них неслабое такое чувство голода, и в довесок снова громко урчит. Намджуну бы разозлиться на такое хулиганское поведение, но запущенный процесс необратим и, что самое главное, довольно опасен, поэтому ему не остается ничего более, как выработать дофамин для поиска быстрых способов решения их проблемы. Самый простой способ из трех букв светится прямо перед глазами, поэтому они шагают к стеклянной двери практически сразу. Они останавливаются напротив меню, и, пока Намджун пытается сделать выбор, опираясь на ощущения, вызываемые привлекательными картинками еды, и ту сумму денег в их распоряжении, о которой не дает забыть принципиальное левое полушарие, в брюшной полости ворочается Юнги, настойчиво привлекая его внимание к себе. — Я, конечно, не ты, — начинает он мрачно, — но тоже умею складывать два плюс два: твои приставучие дофамины — это раз, а бурчащий Чимин — это два. Мы, что, будем жрать? — Тогда получается один плюс два, — игнорирует его вопрос Намджун. — Это не отменяет того факта, что в сумме получается фигня, — Юнги желчен как обычно. — А что с того-то? — суть запроса Юнги Намджуну всё еще не ясна, но ему приходится сосредотачиваться на этом, воруя внимание с внешней дилеммы с выбором еды, поэтому они продолжают стоять посреди забегаловки истуканом, мозоля глаза улыбающимся хищными улыбками кассирам. — А с того, что такое количество дофаминов вряд ли выработалось из-за того, что сейчас перед нами стоит тарелка с овощами. Колись. Что там? — Ну… бургеры, — быстро сдается Намджун, снова нечаянно отправляя ответ и в речевой аппарат. Одна из девушек за стойкой навостряет уши и начинает предлагать им варианты бургеров прямо так, пока между ними расстояние в три метра, и на них оглядываются люди. Поспешные сигналы в мышцы заставляют их сделать несколько шагов вперед, но из-за спешки они выходят слишком неуклюжими. Передняя поясная кора слабо вспыхивает, снова возвращая отголоски чувства стыда, но не такого сильного — они уже достаточно сегодня позорились, поэтому это чувство уже не воспринимается так остро. — Бургеры, — мрачно повторяет Юнги. Молчаливый свидетель их разговора, который всё это время смирно ожидает позади Юнги, вдруг оживает: — Питательных веществ будет не много, — Чонгук, даром, что самая большая железа организма, на фоне раздраженного Юнги выглядит не так угрожающе, который из-за этого комментария булькает возмущенно в своем мешочке и наезжает уже на самого Чонгука: — Тебя больше ничего не волнует? Цирроз, например? — Я справлюсь, — Чонгук как всегда уверен в своих силах. В его способностях Намджуну, конечно, сомневаться не приходилось, но он знает, что Юнги прав: какое бы необходимое количество эндорфинов не вырабатывалось, повышая их эмоциональное состояние, но за каждую слабость, будь то вкусная еда или алкоголь, нужно было платить свою цену — и в большинстве своем с последствиями таких «слабых» решений Намджуна приходилось разбираться именно Чонгуку. И пока он был молод и силен, всё было в порядке, но как долго он сможет с этим справляться, было непонятно. — Сейчас нам нужно утолить голод и еще немного эндорфинов, — он не должен, но почему-то всё равно оправдывается перед Юнги и перед самим Чонгуком. Чимин, который этот процесс и запустил, виновато сопит под боком Чонгука, хотя его вины в происходящем нет: он лишь сделал запрос на прием пищи, а вот на выбор, какую именно пищу они будут употреблять, влияния никакого не имел. Кассир, чья улыбка продолжает демонстрировать нехилый профессионализм, озвучивает возможные варианты уже в третий раз, и Намджун понимает, что пора уже делать заказ. Они тыкают в первый попавшийся куриный бургер, а девушка тут же спрашивает о желании взять к нему кока-колу. У них это желание есть всегда, что тут же подтверждают дофамины, обильно вырабатываемые гипоталамусом при воспоминании о сладкой водичке, но в этот раз Намджун, опираясь на свою рациональную часть, им сопротивляется, отдавая предпочтение чаю. Совсем недавно он намеренно читал про вред газированных напитков, чтобы уменьшить соблазн к их покупке, и, к счастью, это срабатывает. Работница быстро оформляет его заказ, пробивает чек и с той же молниеносной скоростью собирает пакет на вынос. Может, она всегда так быстро работает, а может, просто хочет поскорее избавиться от этого странного посетителя, но через две минуты у них в руках оказывается небольшой сверток в одной руке и стакан с чаем в другой, а девушка говорит: «Счастливого пути!» с непередаваемой интонацией «…и больше не возвращайтесь!». Когда они выходят на улицу и останавливаются на крыльце, Намджун пытается проанализировать, почему они взяли еду на вынос, а не сели есть ее в теплой кафешке. От мыслей отвлекает всё еще бухтящий Юнги и очередной приступ борборигмуса Чимина. Решив, что не все вопросы обязательно должны иметь логичные ответы, он разворачивает кулек с бургером, чтобы заглушить возмущения хотя бы одного из них: удовлетворить Чимина было куда проще, а вот Юнги в любом случае разбрасывался повсюду своей желчью. Почему он вообще прислушивался к Юнги и так часто оправдывался перед ним, Намджун и сам не понимал, хотя Юнги, на минуточку, даже не относился к жизненно важным органам, в отличие от того же Чонгука. Он отправляет сигнал слюнным железам с командой готовиться к поступлению пищи, и когда зубы вгрызаются в мягкую булку, ротовая полость уже полна слюны. От вкусовых и обонятельных рецепторов начинают приходить тысячи сигналов о вкусе еды, которую Намджун, при сопоставлении с предыдущим опытом, характеризует как «божественную». Эндорфин принимается вырабатываться немаленькими порциями уже при пережевывании, и когда пища еще только попадает в пищевод, по крови уже вовсю циркулирует этот гормон счастья, стремительно повышая их общее настроение. Чимин возбужденно сокращается, ожидая долгожданные поставки пищи, а Юнги, понимая, что эту битву проиграл, философски изрекает: — Ну что ж, время собирать камни, — и, поставив эту смачную точку, резко перестает слать Намджуну какие-либо сигналы. Тот сначала удивляется было, откуда Юнги могла быть известна эта библейская цитата, как потом до него резко доходит. — Не может быть… — бормочет он, надеясь, что это просто была обычная вредность и желание позлить, но всё же делает пометку эту догадку потом проверить. Они продолжают жадно кусать бургер, запивая быстро остывающим чаем, но отходят от дверей забегаловки вглубь переулка, чтобы не смущать остальной народ своим присутствием. До слухового нерва доходит какой-то придавленный звук, который у Намджуна не получается распознать сразу, пока этот звук снова не повторяется. Сопоставление с уже накопленной базой звуков дает весьма однозначный результат, и в воображении возникает изображение маленького котенка. Когда зрительная система начинает искать источник звука, на свет осторожно выбегает рыжий котенок и повторяет свое жалобное «мяу». Намджун уже привык, что при выполнении своих функций он чаще всего обращается к своей рациональной или эмоциональной части, порой прибегая к помощи творческой, а вот его четвертая составляющая по большей части находилась в спячке. Поэтому сейчас, когда при виде этого дрожащего от холода котенка в нем активизируется рептилоидный мозг, Намджун даже не сопротивляется его неожиданному участию. — Что там? — вдруг стучится к нему Джин, почувствовавший изменения в передаваемых мозгом данных. Но Намджун не может ответить ему — им движут инстинкты, которые при виде кого-то столь слабого и несамостоятельного призывают их проявить заботу по отношению к нему и защитить от внешних угроз. Поэтому они осторожно наклоняются, приговаривая тихое «кыс-кыс-кыс», и пытаются приманить детеныша вкусно пахнущей едой. Котенок еще совсем неопытен и сразу доверчиво идет на звук и запах, укрепляя в них то самое инстинктивное материнское чувство. Когда он неуклюже подходит к мясной котлете, чтобы обнюхать ее, они легонько проводят пальцами по загривку. Тэхёна, который в этот момент, казалось, полностью сосредотачивается в кончиках этих самых пальцев, прошибает насквозь, о чем он спешит доложить Намджуну. Гипоталамус вырабатывает окситоцин, немного понижая их привычный уровень тревожности. Обнюхав котлету и не найдя ее привлекательной, котенок продолжает тыкаться носом в их руки, и решение приходит моментально: — Молоко, — говорят они вслух, после того как Намджун извлекает из памяти всю информацию, которую знал о кошках. Они встают, бережно подхватывая хрупкое животное, и прячут в куртке. Рациональная часть пытается пробиться, заставляя их оглянуться в поисках потенциальной матери-кошки, но рептилоидный мозг не позволяет сделать это слишком тщательно: этот детеныш теперь их, и никакая возможная мать не могла этого изменить. Они бегом добираются до ближайшего магазина, где закупаются молоком, а потом так же быстро направляются к дому, находящемуся отсюда в одной остановке. Все эти маршруты пройдены ими тысячу раз, поэтому команды в опорно-двигательную систему и мышцы выполняются Намджуном на автомате. Все неважные запросы от других органов он благополучно игнорирует — даже Чимина, который было пытается провернуть фишку с грелином еще раз, но инстинкты глушат чувство голода на раз-два: сначала потомство, потом они сами. Тэхён перемещается к груди, с благоговением рассылая отчеты о жаре, исходящем от пушистого комочка, а Намджун обращает внимание на поведение Джина — тот гулко стучит в то место грудной клетки, к которому с другой стороны сейчас прижимается котёнок, словно хочет лично достучаться до этого неожиданного источника тепла, находящегося так непривычно близко. Дома они действуют быстро, и под чутким руководством рациональной части Намджуна, которая успевает остановить запущенные процессы по наливанию молока в блюдце отчетом о примерной температуре в холодильнике магазина, греют молоко в микроволновке. Честь проверить температуру подогретой жидкости выпадает Тэхёну, который с готовностью шлет отчеты с нервных окончаний в мозг, и затем они подсовывают блюдце котенку. К тому времени информация о неожиданном госте разносится по всему организму. Хосок непроизвольно снижает уровень вырабатываемого кортизола, поддавшись влиянию окситоцина, которого в их организме столько, что, кажется, в первый раз за долгое время они совершенно не чувствуют ставшей уже привычной тревоги. Пока котенок без устали лакает молоко, они готовят таз с теплой водичкой и самое лучшее мыло, которое им на Рождество подарили в офисе. Намджун откладывает в ближайшую ячейку памяти напоминание посмотреть о рационе питания кошек в интернете и завязывает это напоминание на зрительном нерве: при каждом взгляде на котенка, они должны будут вспоминать об этом нереализованном желании. Разомлев от еды и тепла комнаты, котенок поддается подхватившим рукам без сопротивления, но стоит ему почувствовать лапками воду, в которую его настойчиво окунают, животное впадает в панику. Рептилоидный мозг относится к этому весьма снисходительно — все дети боятся — а вот лимбическая система начинает заметно нервничать. — Тише, всё хорошо, — бормочут они. Намджун специально выводит эту фразу во вне: не только для того, чтобы успокоить котенка, но и для самовнушения. Уровень кортизола снова подскакивает, но в этот раз их тревога направлена не на какую-то абстрактную проблему, а на вполне реальное опасение принести кому-то вред. Поэтому, пока в дело не включился главный специалист их организма по панике, Намджун прекращает купания после быстрого намыливания и пары споласкиваний. Пока они просушивают короткую шерстку на тщедушном тельце, котенок пронзительно мяучет, жалуясь на них им же самим. Латеральная затылочно-височная извилина при анализе этих звуков виновато пульсирует, а лимбическая система давит на рептилоидный мозг своей островковой долей, и тот потихоньку начинает отступать, возвращаясь в привычную ему спячку. В принципе, его дело на этом было завершено: дитя накормлено, вымыто, в тепле и в безопасности. Всё остальное для этой древней части мозга было уже несущественным. Когда Намджун возвращает себе привычное состояние, котенок практически спит в их ладонях, уставший от той борьбы за жизнь, которую ему приходилось вести с самого своего рождения. Намджун размышляет о том, каким чудом ему вообще удалось выжить в такой мороз, и рассылает сигналы в мышцы завернуть котенка в полотенце и отнести на диван. Мышцы пользуются моментом и слабо ноют, жалуясь на долгий день и полученную нагрузку, поэтому Намджун согласовывает их запрос на временное расслабление, и они ложатся на диван рядом с уснувшим котенком. Как только они оказываются в горизонтальном положении, он понимает, что это была ловушка для них самих же: уровень глюкозы в крови продолжает падать, потому что они так нормально и не поели, поэтому запасы энергии, рассчитанные на этот день, начинают подходить к концу. Конечно, глюкоза была не единственным источником энергии, поэтому Намджун решает использовать второй, не менее действенный. К тому же положение тела к этому располагало. Эпифиз вырабатывает мелатонин осторожно, чтобы для остальных органов это не стало неожиданностью. Чимин, тщательно переваривающий те небольшие остатки химуса, еще не ушедшие в кишечник, возмущенно было пикает, но быстро поддается воздействию мелатонина, замедляя свои процессы. Тэхён помогает заглушить работу слуховой системы и прикрыть работу зрительной. Хосок уже успел присоединиться к органам, отдыхающим во время сна, а вот Чонгук с Юнги, напротив, готовятся к ударному труду по очистке крови и всего организма от вредных веществ. Сам Намджун отключает сознание, с удовольствием думая о предстоящей работе по структурированию всех тех знаний и информации, полученных за этот длинный день: процесс очищения мыслей и вправду носит терапевтический характер, помогая ему за ночь прийти в себя, чтобы обезопасить от ошибок в последующем дне. Когда он только принимается за работу, от сердца приходит робкий сигнал: — Извини, я знаю, ты занят, — мелатонин влияет на Джина не меньше, чем на других, но просто проявляется это влияние немного по-другому: он не засыпает, не приостанавливает свою деятельность, но приобретает какое-то тихое спокойствие, циркулируя кровь по артериям и венам в одном ритме. Такой Джин вызывает у Намджуна особенное чувство нежности. — Всё нормально. — Просто… он такой теплый, — с трепетом делится Джин. Котенок лежит прямо под их сердцем, грея своим жаром как снаружи, так и внутри. — Я… представляю, — Намджуну хочется поддержать его настрой, но сказать, что он знает, каково это, он не может. Да, с нервных окончаний идут отчеты о температуре лежащего рядом тельца, и он умеет анализировать их, как никто другой, но сам, как отдельный организм чувствовать что-либо он не умеет. Поток крови к мозгу неожиданно начинает набирать свой бег, неся с собой тепло, и частичка Джина перетекает вместе с ним, достигая верхних уровней организма, а затем заключает серое вещество в кольцо своих капилляров. Намджун пытается подобрать происходящему процессу имя, но почему-то всплывает только определение «объятья», которое в рамках жизни их организма существовать просто не могло. Джин не может задерживаться на одном месте слишком долго, поэтому стекает по венам обратно в грудную клетку. — …Спасибо, — осторожно передает Намджун, которому кажется, что это небольшое «что-то» окончательно вымывает последние остатки тревоги. — Ты был прав… — поступает тихим сигналом от Джина, и, прежде чем окончательно отключиться, он добавляет: — Мы не одни…