nous sommes tous fous

верховенский не знает, какое именно из тысячи его слов стало катализатором; не помнит, почему горло так болит; не понимает, почему так трудно дышать. верховенский не вырывается, его звуки — смех, звонкий, словно удар капель о поверхность ручья, притворный, как пробежавшая за угол дома черная, уродливая крыса. и даже если бы он умер на этом самом месте, если бы его трахею вырвали, выдрали из глотки вместе с языком, наверное, он бы и тогда смеялся, сквозь боль, обиду и почти детские надежды. верховенский не понимает, почему ставрогин так зол; почему сжимает его горло так, словно он — мокрая половая тряпка, полная грязи и пыли, теряющая по крупицам свои ниточки в щелях старого паркета. ему отчего-то больно ни от пальцев, перекрывающих воздух, ни от бранных слов, которые впервые, наверное, слетают с губ такого идеального и во всем правильного ставрогина. стало быть, не такой уж и идеальный? обидно от злого взгляда, такого неуместного и лишнего, а ведь верховенский лишь наивно и глупо пытался расположить к себе и, хоть порыв и наивен, подружиться, быть ближе к собственному спасителю. обидно, ведь ставрогин — солнце, до которого так хочется дотянуться. ставрогин — предводитель, правый во всем, справедливый король, имеющий грязную свиту из побитых собак. ставрогин — бог, такой высокий и такой далёкий, а разве же бог в праве ненавидеть своих глупых и вечно ошибающихся, но таких преданных детей? верховенский готов встать на колени, молить, молить, молить, пока горло не высохнет от жажды, сквозь желание спать, есть, развлекаться, отдать себя одному единственному, такому- — пустите, — шепчет сквозь зубы верховенский, хватаясь за чужие руки. — ну не глупите, пустите. — кто дал вам право, — ставрогин шипит, как побитая змея, но хватка едва заметно ослабевает, — распоряжаться от моего имени для своих нужд? разве же вы хоть раз меня об этом просили лично, не отдавая указы взмахом руки? ну же, отвечайте! — а вы сначала ручку уберите, — верховенский улыбается сквозь боль и слезы, чувствует, как пульс постепенно замедляется, как в глазах начинает темнеть, словно кто-то выключил свет; несмотря на это смеется, но смех выходит тихим и мокрым, больше похожим на хрип или скулеж дворняги, — а то придется с трупом разговаривать. — безумец, — ставрогин разжимает руку и верховенский едва не падает, ноги подкашиваются, забывая, как правильно функционировать. его ловят под руки, аккуратно прижимают к стене, — чтобы не упал, — только вот отчего это делают, непонятно. ставрогин все такой же злой, только бросить петра не позволяет то ли этика, то ли отголоски дружбы, то ли.. что-то совершенно другое. — nous sommes tous fous, — верховенский смеется, его голос эхом отдается по пустой квартире. никому из них на самом деле не смешно. — но вы, николай всеволодович, никому об этом не рассказывайте. — будьте добры, не уходите от ответа, — ставрогин все еще зол, но уже как будто устал сердиться. глаза блуждают по слюне, так некрасиво размазанной по лицу, и ладонь, незаметно для себя, тянется, чтобы вытереть ее последние следы с идеальной кожи. верховенский тянется к руке, словно цветок к солнцу; ластится, словно уличный кот, впервые получивший от кого-то ласку. ставрогин медлит, но руку решает не убирать. злость куда-то пропадает, сменяясь усталостью, — как на этого безумца вообще можно злиться долго? — я и не ухожу, — верховенский как будто очарован, смотрит прямо в чужие глаза, не моргая, поднимая брови выше ко лбу, — вы ведь наш предводитель, вы ведь н а ш. стало вам подписать бумажку да ускорить какую-нибудь мелочь, мы ведь для общего дела с вами стараемся. вы всегда так заняты, так заняты! это лишь мелкие уловки, красивые слова, это все — лишь один шаг к результату, мы ведь оба этого хотим. — чего — этого? — ставрогин хочет отдернуть руку, хочет уйти, только ведь он и сам не заметил, насколько крепко связан теперь со всеми ними, не успел заметить, как стал чьей-то надеждой на свободу. — ба, как же? революции, николай всеволодович. разве не желаете вы всего поколение счастливых людей, не связанных верой, совестью и честью? разве не желаете одного поколения искренней свободы и беззакония? ставрогин хочет сказать "нет", пихнуть в сторону и уйти; хочет сказать, что не причастен он ко всему этому, что он лишь хочет отдохнуть и от верховенского, и от общества его; хочет сказать так много в ответ, разубедить, унизить, выгнать. — хочу. верховенский смотрит так преданно и счастливо, пряча следы на шее за высоким воротником; на следующий день обязательно останутся синяки, и тогда придется носить какой-нибудь шарфик, платок, что-нибудь, чтобы скрыть следы удушья на шее. отчего-то появляется желание оставить: пусть все знают, что делает их светило с теми, кто ему неугоден. он нервно теребит воротник, старается затянуть бабочку уже. ставрогин стоит все так же вплотную, отчего дыхание перехватывает и хочется, словно до солнца, дотронуться, только вот тогда руки опалишь и изуродуешь. верховенский отчего-то не опускает взгляда, продолжает смотреть прямо в глаза, словно увидал там что-то, отчего и вздрагивает, когда чужие руки перехватывают его, опуская от воротника. несильно сжимают, — впрочем, уже горлу хватило, — но не позволяют подняться обратно. взгляд цепляется за следы на шее: они краснеют, предвещая штук шесть - восемь неровных синяков, в некоторых местах затаились следы или раны от нестриженных ногтей. ставрогин тянется, опускается ниже, хотя, казалось бы, куда уж ниже, и проводит сухими губами по оставшимся следам. мягко целует, полностью оставляя злость где-то в прошлом моменте. верховенский едва шевелится, дыхание сбивается, не успев выровняться, синяки болят при каждом прикосновении, но от этого, отчего-то, даже приятнее. — что вы творите? — спрашивает он удивлённо, без желания остановить, просто интересуясь. по шее проходит влажный язык, смывающий кровь, выступившую из небольшой ранки. верховенский давится воздухом, не удосужившись даже сделать вид, что ему не нравится это слишком сильно. видимо, бог не так уж и плох к нему. — извиняюсь. верховенский не знает, когда чужие губы нашли его, завлекая в мягкий поцелуй; не знает, откуда в его легких вообще столько воздуха, почему он ещё не задохнулся, не опалился о лучи, почему он ещё вообще жив; верховенский знает, почему он отвечает на этот поцелуй, словно на последний в своей жизни. однако же, независимо от собственного желания, верховенский без понятия, почему его целуют в ответ. возможно, он капельку влюблен в своего бога.