Когда все закончится

Стальные штыри рвут кожу и Тодороки кричит. Он висит, пригвожденный к стене, и ткани его тела рвутся и тянутся. Тодороки с трудом опускает голову и видит длинные широкие лезвия, вошедшие в правую руку выше локтя, ногу над коленом и правый бок. Кровь капает на сухую землю и скатывается в небольшие лужи. Тодороки рефлекторно дёргается влево и штырь в боку разрывает кожу окончательно, выходя из тела и со звоном падая на землю. Кровь льется с новой силой и Тодороки теряет сознание. Мир медленно возвращается из темноты — почему-то вверх ногами. Тодороки моргает пару раз, и знакомые очертания стволов деревьев наконец занимают свое место. Тодороки не может пошевелить даже пальцем и не чувствует ничего, кроме боли. Он напрягает голосовые связки, но вместо слов получается надрывный кашель, от которого острые спазмы проходят сквозь тело. Он с удивлением понимает, что может болеть сильнее. Хочется пить. Тодороки жадно хватается за единственную ясную мысль. Нужна вода. Сбоку слышится шорох и перед лицом Тодороки появляется Бакуго. — Привет, Тодороки, — бледное лицо улыбается и Тодороки понимает, что вокруг ночь. — Пить, — шепчет он, не слыша сам себя. Бакуго исчезает, и через секунду к его губам прислоняется бутылка с водой. Под голову пролезает рука, приподнимая ее, и Тодороки делает глоток. Вода жжется. Тодороки кашляет и пьет ещё. Он напрягает левую руку и с облегчением понимает, что она шевелится. Левая нога — тоже. Правую руку сжимают теплые ладони Бакуго. — Спи, Тодороки. Завтра нам долго идти. — Иди один. Я подожду здесь. Тодороки не может двигаться, не может идти. Возможно, ползти у него получится, но это займет слишком много времени. — Я не оставлю тебя одного, — Бакуго упрямо качает головой и Тодороки мутит от движения перед глазами. — Я не могу идти сам. Придется помогать мне, — в холодный воздух летят короткие хриплые фразы. — Это тебя задержит. Иди один, найди наших и приведи кого-нибудь. Тодороки устает от длинной речи и глубоко дышит, успокаивая горящее горло. Бакуго молчит, хмурясь. — Спи, Тодороки. Обессиленный Тодороки послушно закрывает глаза. Он просыпается от мерного качания и пугается. Вздрагивает, поднимает голову вверх и видит лицо Бакуго, смотрящее куда-то вдаль. Под Тодороки — руки Бакуго, и он понимает, что его куда-то несут. — Привет, — Бакуго устал, слышит Тодороки по голосу, но пытается выглядеть бодрым. — Привет, — проговаривает он, и ему становится неуютно на руках Бакуго. Тодороки опускает голову и смотрит куда угодно, только не на него. Рука замотана белым бинтом с розоватыми подтеками. Рану на боку не видно из-за одежды, но Тодороки уверен, что и там все забинтовано. — Спасибо, — говорит он, снова смотрит на Бакуго и ловит недовольный взгляд сверху. Тодороки прижимает голову к груди Бакуго и закрывает глаза, слушая, как чужое сердце стучит под ребрами. Он снова засыпает. Они идут так несколько дней подряд — Тодороки считает их по моментам, когда выплывает из сна и смотрит на уставшего или спящего Бакуго. Дни становятся всё длиннее предыдущих, и боль уходит. Одной ночью Тодороки пробует встать, но раненая нога на третьем шагу подкашивается, он падает и вскрикивает. Следующие минуты он слушает крики разбуженного Бакуго, перебинтовывающего ему ногу и проверяющего другие раны. Тодороки выжимает из себя мерзкое «спасибо» и ложится спать под угрозы Бакуго. Они уже как родные. Тодороки улыбается. Через пару дней они доходят до заброшенной деревни, и Тодороки с наслаждением растягивается на мягком футоне, кутаясь в забытое кем-то одеяло. Бакуго роется на кухне и возвращается с варёным рисом. Они едят молча — говорить уже не о чем. Все, что хотелось, давно сказано, а то, о чем лучше молчать — забыто среди долгих ночей. Бакуго перевязывает рану на боку и Тодороки морщится: боль вернулась. Бакуго морщится тоже — рваные края раны потемнели, а по коже вокруг расплылся черный синяк. Тодороки смотрит на свой живот и молча откидывается на подушку. Если дойдут — все будет хорошо. Если нет — то какая уже разница. Бакуго укладывается рядом с Тодороки и он слушает его тихое дыхание и разглядывает белые иглы волос. Лицо Бакуго осунулось, майка порвалась на плече, а штаны покрыты грязью. Тодороки поднимает руку. Рукав в крови, грязи; смятый и безобразный. Потолок скрипит лакированным деревом и по нему стучат маленькие лапы снующих в поиске еды мышей. Тодороки поднимается и хромает к двери, хватаясь руками за стены. Бакуго все ещё не разрешает ему идти самому, и Тодороки вынужден признать, что это правильно — сейчас его обгонит даже муравей. Но сидеть на руках у Бакуго так унизительно. На улице свежий ветер треплет волосы и целует кожу холодным воздухом. Тодороки плетется за угол дома и выходит к обмельчавшему озеру. Идти к воде тяжело, но он упрямо шагает, волоча за собой ногу и прижимая рану на боку рукой. Тодороки скидывает сапоги и с трудом снимает кофту, шипя от боли в раненой руке. Снять штаны он не пытается — уже устал, и наклоняться больно. Он садится на каменный берег и полощет кофту в воде, смывая лишнюю грязь. Вода приятно холодит кожу, и Тодороки заходит в озеро по пояс. Дно колет ступни шершавыми краями камней и обвивает пальцы водорослями и тиной. Бинты неприятно мокнут и прилипают к телу. Тодороки задерживает дыхание, опускается под воду и остаётся там на несколько секунд, пока голова не начинает кружиться от недостатка кислорода. Или это от усталости — уже не разобрать. Тодороки выныривает и, качнувшись, замирает. Вода струями стекает по лицу с волос, по коже пробегают мурашки и он наслаждается. — Ты что там делаешь? — с берега доносится голос и Тодороки оборачивается. Бакуго стоит скрестив руки на груди и снова хмурится. Тодороки на один вздох возвращается в прошлое их обычных будней. — Иди сюда. Вода приятно щекочет живот, и уже совсем не холодно. Бакуго раздевается. Задержавшись у ремня штанов, он исподлобья смотрит на Тодороки, пожимает плечами и стягивает их с себя вместе с нижним бельем. Тодороки отводит взгляд от голого Бакуго, который его совсем не волнует, и смотрит в шумящий лес напротив. Вода колышется от шагов Бакуго и он оказывается рядом, полностью мокрый — плыл. Тодороки оценивает расстояние до берега — десяток шагов, не более. Они молча стоят под россыпью звёзд на черном небе. Голова Тодороки кружится все больше, и горизонт клонится в бок. Под водой расплываются очертания синих штанов и Бакуго цепляет карман пальцем. — Неудобно снимать, — отвечает на незаданный вопрос Тодороки. Бакуго расстёгивает ширинку и наклоняется, стягивая ткань вниз. Тодороки держится за плечо Бакуго и медленно вытягивает ноги из штанин, придерживая пальцами свободной руки бинт. Бакуго выпрямляется — слишком близко, и почти касается носом щеки Тодороки. Они замирают рядом, окутанные темнотой ночи. Никакой неловкости — будто знают друг друга сотню лет. Бакуго комкает штаны и кидает на берег. Они приземляются на камни возле воды и приподнимаются потоком. Лицо Бакуго расплывается в глазах Тодороки и покрывается черными пятнами. Мир взмывает вверх в кувырке, небо оказывается прямо напротив. Имя Тодороки, выкрикнутое голосом Бакуго, плывет в воздухе, влажные руки хватают его за талию и все погружается в темноту. Тодороки просыпается в комнате заброшенного дома, из которого вышел несколько часов назад. Солнце за окнами уже встало. Толстое одеяло отброшено в сторону и Тодороки видит на своем теле высохшую одежду. Его щеки греются румянцем от осознания того, что Бакуго его одевал. Они завтракают рисом и снова идут. Дом все ближе, и там их могут найти спасатели или про-герои. Спустя несколько дней Тодороки запрещает нести себя и пытается идти сам. Хмурый Бакуго придерживает его, закинув руку себе на плечо и бурчит что-то под нос. Тодороки плевать. Тодороки видит, как устал Бакуго за эти дни и идёт вперёд под монотонный звон солнца, спрятавшегося в листве деревьев. Через пятнадцать минут раны начинают болеть сильнее, и Тодороки стискивает зубы, не обращая внимания на косые взгляды Бакуго. Они идут ещё полчаса, и Тодороки замедляется с каждым шагом. Бакуго порывается что-то сказать, но он обрывает его на первом слоге, и Бакуго даёт себе возможность отдохнуть ещё. Тодороки тянет за собой негнущуюся ногу, прогоняя слезы боли из глаз. Через полтора часа Бакуго закидывает Тодороки себе на плечо и это снова унизительно. И приятно. Тодороки нравятся теплые сильные руки Бакуго. Тодороки нравится Бакуго. Тодороки вырубается почти сразу. — Ничего, — шепчет Бакуго. — Мы дойдем. Скоро это закончится. Они сидят, прислонившись к стволу дерева спинами. Листья перешептываются где-то сверху, роняя капли утреннего солнца им на лица. Бакуго ещё спит, склонив голову к левому плечу Тодороки. Он смотрит на обветренные губы и торчащие белые волосы. Лицо Бакуго похудело, на нем острыми углами проступили скулы и темные круги легли под глаза. Тодороки поднимает руку и проводит пальцами по щеке Бакуго. Она шероховатая и пыльная. Тодороки ведёт рукой по лицу, поглаживая. Бакуго открывает глаза. — Привет, — улыбается Тодороки кончиками губ. — Привет. Тодороки убирает руку и разглядывает кустик дикой малины. Бакуго отталкивается от дерева и тут же ложится обратно. Ему мало ночи на отдых. — Шото, — зовёт он, и Тодороки поворачивается, царапая скулу о кору дерева. — Можно тебя поцеловать? Тодороки опять улыбается. — Когда все закончится, хорошо? Сколько угодно. Бакуго кивает и с трудом поднимается. Тодороки хватается за протянутую руку и встает рядом с Бакуго. Они уже близко. Следующие дни они идут все меньше и отдыхают все больше. Тодороки не будит Бакуго, Бакуго аккуратно подхватывает спящего Тодороки на руки, но идёт не долго, и каждую пару часов присаживается отдохнуть. Он измотан. Тодороки чувствует себя странно. Он привык к боли, привык к тому, что постоянно кружится голова и к расползающемуся черному пятну на животе. Ему тяжело вставать и поднимать голову — будто он перепил на выпускном, и теперь его мутит, не слушаются части тела и лихорадочно горят щеки. Ночью он не спит и прислушивается к дыханию Бакуго. Днём он не спит и прислушивается к хриплому дыханию Бакуго. Вечером Бакуго открывает глаза, пытается встать, но дрожащие ноги его не слушаются. В Тодороки мешаются чувства вины и жалости. Он берет Бакуго за руку и переплетает с ним пальцы. Бакуго поворачивает голову и Тодороки лежит под его обречённым взглядом. — Поцелуешь меня? Бакуго улыбается глазами: — Сколько угодно? Тодороки поворачивает голову, тянется к нему, и Бакуго ловит его пересохшие губы своими. Это даже не похоже на поцелуй, но у Тодороки все равно горят щеки. Они молчат, прижавшись друг к другу лицами. Дыхание Бакуго садится на щеку Тодороки и впивается в кожу. Тело Бакуго тяжелеет, и Тодороки обхватывает его рукой, укладывая на себя. Спит он, или потерял сознание — Тодороки не знает, и только вплетает пальцы в спутанные грязные волосы Бакуго. Идти осталось совсем немного. Густой лес манит вперёд, но сил нет даже пошевелится: последняя энергия уходит на Бакуго. Не дойти совсем немного обидно и Тодороки вздыхает, прижимая тяжёлое тело к себе. Возможно, у них не было шанса с самого начала. Тодороки закрывает глаза. Теплый воздух взлетает от земли и треплет волосы, бьющие по лицу. Глаза не открываются, только ресницы дрожат и начинает ярко светить солнце. — Хорошо, они живые! Голоса незнакомые, но Тодороки рад голосам — любым. — В больницу, срочно. Одному из из них нужна операция. Земля, на которой лежал Тодороки, трясется и он поднимается в воздух. Тодороки улыбается.