Тайная комната... для течек?!

      Чон Чонгук быстрым шагом направляется в спальню Слизерин. Уже давно за полночь, поэтому на нём мантия-невидимка, чтобы какой-нибудь злой завхоз его не запалил. Пройдя через общую гостиную, он скидывает с себя мантию, лохматый и наспех одетый плюхается на кровать, достаёт из-под матраса смятую в три погибели тетрадь, летит к письменному столу, берёт в руку перо и принимается записывать. — Эй, парень. Ну как всё прошло? — спрашивает проснувшийся Хосок, высовывая голову из-под одеяла. — Не мешай, отвлекаешь, — шипит Гук, не отрываясь от занятия.       Старший ворчит, поднимая руки вверх, хоть темноволосый и не видит этого, и покорно ожидает. Но он всё прекрасно понимает и сам. Вдруг пришедший друг весь довольный такой, на расслабоне, излучает кайф и счастье. Полностью удовлетворённый. Понимает по чужому аромату, примешавшемуся к истинному.       Вскоре Чон тяжело опускается на кровать, пряча предмет. — Ну и? — вновь интересуется Хо и толкает друга в плечо, хихикая. — Как это было? — Это было… — парень улыбается и, вспоминая, что оставил свой галстук у кого-то из омег с двух разных факультетов, вздыхает. — Это было восхитительно.       Чон Чонгук — альфа, лучший ученик факультета Слизерин с запахом секса. Да, да, именно не удивляйтесь. У кого-то шоколад, лаванда, вишня, ваниль, кофе и карамель. А у него чисто секс, похоть и желание.       Чистокровный волшебник, чем очень хвалится. Его родители с отличием закончили школу будучи представителями того же факультета. Он же успешно продолжает путь семьи. Соответственно, грандиозного высокомерия и амбициозности ему не занимать.       Холодный и мрачный, замкнутый, редко улыбается в кругу чужих, зачастую повергает своими поступками и поведением окружающих в «чоншок». Злится, когда что-то идёт не так, как хочется ему.       Чёрные волосы, пытливые глаза и ахуенное тело. Один из самых популярных парней Хогвартса, если не самый. Властный, решительный, коварный, самоуверенный. Очень самовлюблён, обожает побеждать, получать желаемое и пытается всячески показать своё превосходство в соревнованиях с друзьями. Соревнуются во всём, будь то игра в квиддич, успехи в учебе… И количество омег, которые побывали в их постели. Они даже завели тетрадь, чтобы записывать имена и ставить им оценку. Плевать на истинность, главное — расслабиться.       Чон Чонгук — альфа, о котором мечтают все омеги и по которому сходят с ума.       Редко можно встретить человека, который предпочтёт учёбу посиделкам с друзьями. Но Пак Чимин именно такой.       Невысокий, чуть ниже Гука. Блондин, омега, староста Гриффиндора. С самого первого курса мечтал об этой должности. Он всегда хотел вести за собой свой факультет и видеть их успехи во всём.       Парень — полукровка. Его отец выпускник Когтеврана, а мать магл. Является круглым отличником по всем дисциплинам.       Сладкий тёплый пирожок и мягкая зефирка для близких, но может быть язвительным и пугающим для чужих и способен нехило «врезать» словесно.       В общем, спортсменка, комсомолка и просто красавица. А ещё просто человек, который терпеть не может Чонгука.       Эти двое с самого первого года обучения Гука невзлюбили друг друга, поскольку Чон частенько задирал Пака из-за его происхождения. Можно подумать, что стычки, соревнования и соперничество между учениками и факультетами — норма. Но только не у этих двоих…       Пак Чимин — омега, который всегда на чеку. Постоянно пьёт блокаторы, тем более в течку. Поэтому вместо запаха у него лёгкий неестественный шлейф, словно у духов. — Кто-нибудь вообще знает твой запах? — не унимается слизеринец.       По правде говоря, кроме Чимина — никто. Однако от Чона так просто не убежать. Любой альфа прекрасно может почувствовать приближение «потопа». Также он прекрасно знал, что блондин невинен. А Гук уж очень любит помогать девственным омегам. И староста не становится исключением. Заполучить такой экземпляр в свою коллекцию было всё равно что в конце года услышать от Директора «Плюс сто очков Слизерин!».       Пак, конечно, какое-то время верит в сказки про первый раз с истинным, но когда ты каждые три месяца запираешься в специальной комнате в лазарете, плачешь, выгибаешься в кровати, сминая простыни и разводя ноги — невыносимо. Хочется альфу, чтобы облегчить страдания. Вот он и находит себе альфу, но не Чон Чонгука, а нормального. Ким Намджуна. Тоже гриффиндорца, блондина с приятным запахом бананового коктейля на курс старше.       Никогда. Никогда, мать вашу, Чон Чонгук ни от кого не получал отказов.       Чонгук это не любит. Мало того — он такого вообще не испытывал. Ни одному омеге не приходилось так говорить молодому и сильному альфе. Всегда на всё согласные, они сами идут в руки без особых ухищрений. Выраженная красота вкупе с сексуальным магнетизмом, и ничего более. Остальное потом само в ход идёт.       Но не с грёбанным Пак Чимином. Это стало началом конца.       Начинаются постоянные подколы и издевательства, странные прозвища. Чего стоит одна только «куколка»… — Как поживаешь, крошка? — бросает вслед проходящему мимо омеге Гук. Он усмехается, а вместе с ним хохочет его лучший друг — красноволосый альфа Чон Хосок.       Пак останавливается. Одет по форме, в руках стопка учебников, а рядом постоянно вьётся лучший друг с Пуффендуя — омега Ким Тэхён с родинкой, расположившейся на кончике носа. — Грёбаный членосос, — произносит с виду милашка с нимбом Чимин, а после медленно поворачивается, и уже на его лице играет усмешка. А он умел постоять за себя. Издевательства и омежья сущность прекрасный тост стать острым на язычок. — Оу… — выдаёт Ким, прыгает между ними, прерывая испепеляющий зрительный контакт и разряжая атмосферу. — Правда он просто душка? Видели бы вы его щёки, когда он дуется на меня. Такая милаха, просто прелесть!       А после толкает блондина прочь, оставляя Чона хмуриться своим мыслям и красноволосого с открытым ртом.       С тех самых пор они готовы перегрызть друг другу глотки, одаривают взаимной неприязнью и буквально убивают друг друга взглядом, сталкиваясь в коридоре. Вот только Чимин и не догадывается, что истинной причиной такого поведения является то, что он нравится Гуку, и его бесит это чувство, которое он вымещает в пакостях.       На самом деле, Чонгук не выпускает когти без причины. Вывести его из себя ещё нужно постараться, и, кажется, Чимин этому прекрасно научился. Он знает, как довести альфу до дёргающегося глаза и сжатых до побеления костяшек пальцев в кулаках. Видимо, у блондина либидо играет, вот он и решил довести, вывести и завести Чонгука.       Ведь темноволосый уже слюной извёлся, едва не проглатывая его голодным диким взглядом при каждой встрече. Готов выть, вскинув руки к небу, и кричать Судьбе о том, за что же она послала ему такие страшные муки. Он чувствует невыносимое желание уткнуть эту омежку личиком в подушку и воткнуть ему как следует. Не потому, что трахаться хочется, а просто показать, кто тут главный. Заставить выгибаться до хруста костей.       Просто Пак нравится ему. Потому что красивый настолько, что под ложечкой засасывает. Кожа будто создана для бесконечных багряных засосов. А эти коротенькие и пухленькие пальчики рук…       Но больше всего выносят губы. Пухлые, покусанные… Блядские. — Ты ведь прекрасно знаешь, как твоё тело действует на окружающих? — рычит Чон, прижимая блондина спиной к стене в пустом коридоре.       О, да… Чимин прекрасно знает, что его губы — подарок для мира сего. Поэтому демонстративно закусывает нижнюю губу, с вызовом смотря прямо в чужие глаза, и, знаете, нисколечки не боится. Ведь приобретая себе альфу хотя бы для снятия симптомов течки, ты приобретаешь защиту в подарок. Вот такая вот акция. Ким Намджун, в случае чего, просто голову темноволосому оторвёт. И будет послушно этим заниматься до тех пор, пока омежка не уйдёт к другому. Истинному. — Не делай так, сам же провоцируешь, — улыбается младший, выпуская даже не пытающегося вырваться из хватки старосту на волю.       Его голос звучит спокойно, но с предупреждением. Но Паку до этих его предупреждений, конечно же, дела нет. — Раздражаешь, — бурчит он, вздёрнув подбородок и гордо зашагав дальше, в своё излюбленное место — библиотеку. — Ага, — усмехается Гук, бросая в след. — Вонючка! — Конечно, — кивает альфа. — Конченный! — Сучеглазка!       Гриффиндорец оборачивается, еле скрывая недовольство во всё лицо, и показывает средний палец. Темноволосый смеётся и качает головой. — Зубастая к тому же. Но мне нравится. Чертовски нравится.       То, что Чон бегает за Паком, словно дурачок какой, не мешает ему оставаться лучшим и таким же желанным. Все омеги пялятся на горячего альфу, и Чимину это не нравится. — Да что ты так вцепился в него? — недоумевает Хосок после того, как друг поделился с ним очередным неудачным столкновением. — За твоим вниманием толпа омежек каждый день выстраивается, а ты чахнешь над этим блондинчиком… — Ты не понимаешь, — Чонгук обгоняет красноволосого, повернувшись к нему лицом и идя задом. — Всё слишком просто. Я постоянно вижу одни и те же лица. Все эти омеги так легко даются, что даже скучно. — Скучно? — тот хмыкает и качает головой. — Ты чертовски ненасытный, Гук. Я тебе в который раз говорю. Надо принимать всё, что дают, а не гнаться за недостижимым. — Мне нужен другой уровень, Хосок, — нервно дёргает плечами Чон, будто и не слыша псевдохристианских нравоучений. — И этот уровень он.       Мимо проходят трое омег, явно идущих на обед. Их взгляды, несомненно, задерживаются на талантливом младшеньком. Его волосы после посещения душа следом за очередным похождением подсохли и теперь завились. Здешние омеги очень любят подобное. — Короче, не лезь, — отрезает он, как только те проходят мимо, не забывая при этом проводить тяжёлым, обжигающим взглядом. — Я сам разберусь. Это мой омега.       Внутри что-то заскребло неприятно. Он и сам не понимает, злость ли это, разочарование или раздражение. Обо всём этом думать не хочется. Чонгук настраивает себя на другие подвиги. Потому что пока здесь даже не провал — просто ничего. Абсолютное ничего. Но выбросить эту зубрилистую недотрогу из головы не получается.       Он перепробовал уже всё, что только можно. Но яркий образ омеги, что приходит даже во влажных снах, въелся в мозг совершенно бессовестно. На других-то, конечно, смотреть тоже хочется. В мире ещё есть привлекательные омеги, но они, увы, не пресловутый староста Гриффиндора. — Только бы он об этом знал, — смеётся капитан, выводя его из раздумий.       Вскоре начинают происходить странные вещи. Многие из омег Гриффиндора отвратительно себя ведут: истерят с поводом и без, заливаются слезами прямо во время речи профессора, ссорятся между собой, бросают друг в друга тарелки с едой, наплевательски относятся к учебе. Авторитет факультета подрывается, очки улетучиваются со скоростью света.       И Чимин-в-каждой-жопе-затычка и неисправимый упрямец, не желающий оставаться в стороне, решает разобраться. Однако не надо быть идиотом, чтобы понять — это проделки Чонгука. Он намеренно трахает всех подряд с Гриффиндора, а после обращается по-свински: распускает слухи и прилюдно унижает. Так низко темноволосый ещё никогда не поступал… — Не хочешь поговорить? — раздражённо-сдержанно начинает Пак, ловя слизеринца в коридоре и вливаясь в его неторопливое разгуливание по замку. — Не думаю, — бросает парень через плечо, даже не смотря на него, и продолжает свой путь. И он явно недоволен, что весь его день безделья и отдыха прервал этот зануда.       Омега следует за ним, предъявляя и начиная разбор полётов, на что альфа цокает языком и закатывает глаза, многострадальчески вздыхает, просто не слушая и идя дальше. Но тут на глаза ему попадается дверь. Странная, какая-то… Ведь Чон знает эту школу вдоль и поперёк, знает про все потайные входы, проходы, коридоры и выходы, не без помощи карты Мародёров, ибо многое приходится держать в голове, трахая омежек со всех четырёх факультетов и при этом оставаясь непойманным ночью завхозом. А эта загадочная дверь находится там, где её никогда раньше не было. И любопытство берёт верх. — Я тоже рад встрече с тобой, давай никогда больше не встречаться, — говорит Гук, лишь бы отвязаться от старосты.       И ныряет в комнату. — Говнюк, — шипит блондин и, сердито тряся щёчками, заходит следом. — Мы ещё не закончили…       Стоит парням оказаться в помещении, как дверь за ними тут же захлопывается. И на ней постепенно вырисовывается красивыми прописными буквами надпись о том, что выйти можно будет только через двадцать четыре часа.       Естественно, парни бросаются к выходу, кричат и колотят что есть мочи, пытаются выбить, но тщетно. Даже палочки не помогают. Они с испугом переглядываются. Не решаясь заговорить, медленно разворачиваются и начинают осматривать комнату.       Абсолютно унылое помещение. Серые стены без намёка на обои, холодно и пахнет сыростью. Везде пыль, грязь и паутина. Ни стульев, ни какой-либо другой мебели, ничего. Всего одно окно. Сразу понятно, что оно заколдованно: из него исходит тусклый белый свет, хотя на дворе уже вечер. Можно подойти и попытаться что-нибудь разглядеть, однако ничего снаружи не увидишь, всё размыто. Следовательно, всё, что происходит внутри тоже подсмотреть нельзя.       Альфа медленно обходит комнату, пропитываясь безысходностью. Видимо, это чья-то злая шутка, которая вышла из-под контроля, раз дверь не получилось открыть даже с помощью сильных заклинаний. Он замечает ещё одну небольшую комнату с толчком. Без двери. Тут на глаза попадается валяющийся одинокий голый матрас. Даже с расстояния можно увидеть следы крови и смазки и услышать миллион смешавшихся друг с другом запахов…       Тут Чон резко разворачивается и впечатывает омегу в стену. Об его абсолютной ярости говорят выпученные глаза, красное лицо и раздутые ноздри. Он тяжело дышит, однако берёт в себя руки. — Так-так-так… — тянет, а после наклоняется непозволительно близко к лицу старосты. — Только посмотрите, кто тут у нас. Неужели течный омега?       Тут Пак с ужасом понимает, что принял подавители только утром, и что их действие пройдёт всего через несколько часов. Он осторожно принимается шарить по карманам, но ничего не находит. Не может быть. Но он точно помнит, что был в ясном уме и трезвой памяти, когда перед забивом решил захватить пару таблеток с собой. Куда же они делись?       Течный омега заперт с альфой в одной комнате на двадцать четыре часа. И никакой Намджун не сможет его спасти… — Кажется, — также сладко тянет темноволосый, а после горячо шепчет на ушко. — Это специальная Тайная комната для течек. И открывается она только тогда, когда рядом находится течный омега в паре с альфой, — однако, заметив дрожь чужого тела и полные ужаса глаза, отстраняется. — Но ты не переживай. Я тебя не трону. Даже в сторону твою не посмотрю. Шлюха Ким Намджуна.       А после подходит к матрасу и ногой отталкивает его к противоположной стене. — Думаю, тебе он будет нужнее, чем мне.       Чимин закусывает губу, стараясь сдержать обиду, и на негнущихся ногах подходит к матрасу. Осматривает его и, испытывая отвращение, хмурится. Кровь, сперма, омежья смазка и пот. Снимая с себя пару слоёв школьной формы, староста расстилает их по всей поверхности, а после осторожно усаживается и вздыхает. Гук тем временем отходит к противоположной стене, той, что ближе к параше, прислоняется спиной и медленно сползает. Оба стараются не смотреть друг на друга.       Но Чимин не шлюха. И тем более Намджуна. Ким как самый настоящий старший — заботится до, во время и после течки, при этом используя в сексе лишь свои пальцы. Однажды Пак даже попросил того трахнуть его волшебной палочкой, за что получил по голове.       Розовое золото — так зовёт его гриффиндорец. Блондин с примесью цвета земляники с успокаивающим мягким запахом. Всегда выручает и защищает. Они даже ни разу не целовались, ибо Нам считает это непозволительной роскошью для себя.       Проходит время. И оно течёт предательски медленно. При любом удобном случае парни бросают взгляд на таймер, однако цифры показывают всё те же двадцать с лишним часов. За дверью не слышно абсолютно ничего, и это пугает. Понимая всю абсурдность ситуации, Чон пытается разговорить собеседника, однако почти все его попытки терпят крах. — Интересно… — начинает он и ухмыляется, когда омега в очередной раз поднимает голову и недовольно смотрит, щурясь. Бесить кого-то так весело. — Неужели они не могли сделать комнату чуть… Посимпатичнее, что ли? — Ой, Чон Чонгук… — шипит Пак и рожу корчит. — Не думаю, что кто-нибудь обращает на это внимание, трахаясь и пожирая друг друга, — а после утыкается отяжелевшей головой обратно в матрас и, мгновенно пожалев об этом, стонет от отвратительного букета запахов. — Я же просто пытаюсь сделать так, чтобы время пролетело незаметно… — и это чистая правда. Самому абсолютно неохота в полном молчании тут целые сутки торчать, тихо ненавидя друг друга. — Попытался? — приглушённо огрызается гриффиндорец. — Всё? Молодец! А теперь, будь добр, завались.       Действие подавителей проходит. Чимин чувствует это по усиливающимся запахам вокруг себя. Да и собственный аромат с каждым часом только сильнее проявляется. Находиться на матрасе невыносимо, однако вскоре в нос ударяет приятный яблочный запах. Его любимый. Успокаиваясь и расслабляясь, омега проваливается в беспамятство, чувствуя, что бельё уже начинает потихоньку промокать при каждом лишнем вдохе.       Пак то просыпается, поскуливая и ёрзая, то вновь погружается в дрёму. Но, окончательно придя в сознание, чувствует себя прескверно: живот скручивает, подташнивает, вокруг всё кружится будто в диком танце, тело горит словно при лихорадке, колени дрожат. Его штаны на заднице уже насквозь промокли от собственной смазки. И он медленно сходит с ума от влаги и зуда меж ягодиц.       Гриффиндорец садится и вздрагивает, ловя на себе чужой взгляд. Даже с противоположного конца комнаты трудно не заметить, как и без того тёмные глаза альфы постепенно становятся бездонными, а ноздри раздуваются. Гук просто смотрит прямо на него. Не сводит глаз. Въедается взглядом, медленно пожирая. — Пак Чимин, — слышит омега и вновь вздрагивает. Становится ещё жарче, поэтому он снимает с себя практически всю одежду, оставаясь в одних штанах да рубашке. Даже галстук и ботинки с носками летят прочь. — Чон Чонгук, — отвечает и облизывает губы, стараясь сдержать рвущийся наружу из груди стон из-за невыносимого зуда в заднице. — Ты как? — спрашивает темноволосый как-то утробно совсем. Тело бьёт током. — Всё хорошо. Всё просто… замечательно.       Однако слизеринец прекрасно знает, что тот лжёт. Лицо блестит от пота, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, предоставляя вид на такие сладкие и желанные ключицы. Парень то и дело подносит край рукава ко лбу, промакивая. Омеге безумно душно, хотя воздух и прохладный. Не хватает воздуха.       Чимин всхлипывает, жадно вдыхая запах таких возбуждающих сейчас яблок, апельсинов и груш. Тело нуждается в ласке, а задница требует члена. Но он старается противостоять собственной животной природе. — Пак Чимин, — тягучим, как патока, голосом произносит альфа.       Тело снова предаёт. На коже образуются мурашки, а от низкого хрипловатого голоса воздуха в лёгких становится резко недостаточно. Хочется прикрыть глаза и утонуть в этом голосе, просить ещё. Просить не останавливаться и говорить, говорить, говорить. Хочется застонать в голос, просто лечь и отдаться, только бы поскорее испытать наслаждение. — Чон Чонгук, — блондин понимает, что тот затеял какую-то игру, но не намерен в ней участвовать. Драматично закатывает глаза, из последних сил подавляя яркую реакцию на присутствие альфы. — Так значит ты у нас… Миндальный, — Гук тяжело сглатывает скопившуюся во рту слюну и откидывает голову назад, прикрывая глаза и вдыхая сладкий дурманящий запах. — И медовый. Знаешь, а ведь это мои… — он наклоняется вперёд, захватывая внимание. — Наилюбимейшие ароматы.       У старосты глаза округляются, он не двигается и даже на секунду забывает как дышать. Так вот от кого этот запах… Подумать только — главный ёбырь всея Хогвартса пахнет фруктами. Видимо, он так часто трахается, что пот и желание вытеснили его настоящий аромат.       С каждой минутой напряжение в помещении становится всё более невыносимым. Омегу знатно потряхивает, а слизеринец ухмыляется, наблюдая. — Я тебя не трону, по крайней мере сейчас, — говорит, а блондин облегчённо выдыхает. — Но при одном условии, — тело по струнке вытягивается мгновенно. — Если пообещаешь говорить более ласково со мной. — А волшебное слово? — язвит Чимин и ему хочется тут же себя ударить. Ведь в его же интересах быть тише воды, ниже травы. Однако, даже животная природа, видимо, не может удержать гадкий характер. — Иди нахуй, — бросает Чон как-то обиженно, что ли. А после переводит взгляд на окно, подпирая рукой подбородок и сжимая губы в полоску, явно пытаясь успокоиться. — Тогда… — начинает Пак быстрее, чем успевает подумать. — Ты сильнее иди нахуй, понял? — и тут же кусает себя за внутреннюю сторону щеки.       Секунда, и Чонгук нависает над омегой, словно злой дух, отрезая все пути к отступлению. Гриффиндорец дёргается, пытается отстраниться, но Гук сильнее, он просто не позволяет. — Это мы ещё посмотрим, — выдыхает в губы, и Чимин пищит, ощущая, как чужие горячие руки на теле будто прожигают рубашку. — Кажется, ты не в том положении, чтобы командовать, — а после всё происходит настолько быстро, что староста даже вдоха сделать не успевает. Темноволосый одним резким движением переворачивает парня под собой на бок, грубо проникая под штаны и бельё, а после вынимает ладонь, полную липкой омежьей смазкой на ней. — Тем более, когда ты такой… — тянет пальцы ко рту, облизывая и ухмыляясь. — Сладкий. — Извращенец, — стонет Пак, обжигаясь от прикосновений. — Если ты сейчас же не уберёшь свои руки, клянусь, я превращу их в две ссохшиеся коряги, и Гремучая Ива примет тебя с распростёртыми объятиями словно родного сыночка, — угрожающе шипит, однако большего он не может. Руки слишком ослабли, а мышцы превратились в воск. — Ути-пути, вы только посмотрите, какие мы грозные. Ну и чего ты ломаешься? — Чего ты хочешь? — сдаётся парень. Ему уже надоело принимать непосредственное участие в чужих играх на уровне детсада. — Тебя.       Всё предельно просто. Вот, что читает блондин во взгляде альфы. Слизеринец видит под собой угодившего в ловушку загнанного зверька. Пак Чимин всё это время так боязливо прятался от него в дальнем углу комнаты, прекрасно понимая, что не сможет убежать, не сможет скрыться. Ах, если бы он только знал, что Гук может раздеть его одним лишь взмахом волшебной палочки! Но он никогда так не поступит… — Нет! — кричит староста, ощущая, как холод проникает под одежду вместе с ласковыми поглаживаниями тонких пальцев. Пытается ударить парня над собой лбом, свести ноги, поцарапать или укусить. — Почему ты зажимаешься? — Чон ведёт кончиком носа по взмокшей шее и оставляет невесомый поцелуй за ухом, обжигая дыханием и ловя хрипы вперемешку с тихими постанываниями. — Прекрати… Это… — Нет, я продолжу. И заставлю тебя плакать, как девчонку.       А после целует так крышесносно, что омежка теряется в этом мире. Рука поднимается, чтобы удержать лицо Пака на месте, пока он скользит языком в его рот, попутно впиваясь ещё сильнее. — Как я и предполагал, — когда кислород в лёгких у обоих кончается, Чонгук с огромной неохотой отрывается от заалевших влажных губ, опускает на них взгляд и хрипло выдыхает, оглаживая большим пальцем багровую щёку. — Кожа такая мягкая и воздушная, будто сахарная вата.       И не может. Не может не прижаться к ним снова. Старший никак не отвечает, зато не отталкивает, а это уже огромное достижение.       Поцелуй выходит глубоким, жарким. В тишине слышны только звуки соприкасающихся друг с другом губ и тяжёлого дыхания в коротких перерывах, ведь Чонгук не может от него оторваться. Чимин вкусный, он сладкий и одурманивающий.       Давно уже понятно, что это не на одну ночь. Воздух уже не кажется холодным. Он вокруг них в пар превращается.       Крышу сносит окончательно, скажи ей «прощай». Ведь это первый раз, когда Гук так касается его. Выцеловывает, не скупясь на ласки. И Паку это так нравится. Ему также нравится и другое. Нравится ощущение, когда альфа нависает над ним. Каждый грёбаный раз. В коридорах и прямо сейчас. И наверняка понравится ощущение, когда Гук будет находиться… в нём.       Так близко, так тесно и горячо, что дыхание друг друга отпечатывается на губах. Однако этого оказывается недостаточно. Это заметно по выражению глаз гриффиндорца, когда тот провожает свою рубашку испуганным взглядом. — Мы не животные… — словно мантру повторяет шёпотом он, пока с него стягивают промокшие насквозь штаны с нижним бельём. Перед глазами всё кружится, а здравомыслия с каждым поцелуем и укусом всё меньше. Он осознаёт, что начинает терять над собой контроль, но ему так плевать, потому что так хорошо. И жарко настолько, что хочется содрать с себя даже кожу. — Не животные, — Чон отрывается от искусанных им же багровых ключиц, чтобы сказать это, соглашаясь, и староста действительно скулит. — Мы всего лишь утоляем собственный плотский голод.       И вздрагивает, ощущая неуверенно скользящие пальчики по груди. Он накрывает их своими руками, помогая снять школьную рубашку и позволяя прикоснуться пухлыми губами к шее.       Гуку тоже безумно нравится. Он сразу понял, что Судьба, а может Высшие силы или что-нибудь там ещё подарили ему невероятный шанс. Ему ещё не было так хорошо ни с одним омегой, которым он дарил свой член. Он знает, что хорош в постели, он любит, чтобы его партнёры чувствовали себя хорошо, но то, как реагирует Пак — выходит за привычные рамки сценария секса, и это так заводит.       Никто так всецело не отдавался, не подставлялся под ласки, как Чимин. Маленькие ручки скользят по шее, груди, оглаживая пресс и зарываясь в волосы на затылке, а медовые губки вовсе не скупятся на стоны. Темноволосый отзывается яро и рычит, прижимаясь ещё ближе, показывая, как он его хочет просто от того, как пахнет Пак, от мягкости его кожи, и от того, как он дрожит, когда альфа целует его.       Чонгук не любит долгие прелюдии, да и вообще благотворительностью не занимается, потому что никогда прежде в них нужды и не было. Но сейчас он уделяет этому время, чтобы сполна насладиться этим ранее недосягаемым телом несмотря на то, что староста в его руках уже разгорается, как неконтролируемый пожар, и дарит будоражащие стоны. И Чон безумно хочет раскрыть и подготовить Пака, скользнуть членом внутрь… Безумно хочет заставить его плакать по ночам и вздрагивать от прикосновений. Хочет заставить его привыкнуть к жёсткому и быстрому темпу, чтобы Гук мог иметь его, когда захочет, научит его любить чувство наполненности внутри себя. В один прекрасный день он вернётся в эту самую комнату, а Чимин вновь будет весь истекать, так сильно желая получить альфу внутрь себя, что приготовится самостоятельно, и темноволосый просто трахнет его. Грубо и несдержанно.       Погружённый в свои похотливые мечты, он не замечает приближения чужой руки к его паху. Он только чувствует, как гриффиндорец начинает водить ей по члену через брюки, сжав пальцы в тугое кольцо. Каждая мышца на животе напрягается, стоит только окинуть взглядом раскалённое тело. Сердце стучит, как обезумевшее, а глаза блестят восторженно. Этот медовый прелестник может быть ещё обольстительней, у него нет равных совершенно. Теперь понятно, почему тот так старательно прятал такую фигурку за бесформенными слоями школьной формы. Он с такими изгибами раньше не сталкивался, а сейчас бы охотно продолжил изучать их ладонями и пальцами. Но омега стонет и запускает пальцы в волосы Чона и ведёт себя так распутно под ним, раздвигая ноги и издавая хнычущие звуки. — Пак-мудак-Чимин… — выдыхает, ухмыляясь скулежу старосты, когда губы смыкаются на внутренней стороне бедра, слегка засасывая тонкую чувствительную кожу. — Что такое? Кто-то очень чувствителен там, а? — Не надо, — лепечет, а в воздухе повисает невысказанная вслух просьба. Господи, да выеби ты меня уже. Не надо пальцев. Хочу поскорее понять, каково это быть наполненным до краёв альфой. — Ещё как надо.       Рука Гука крепко обхватывает чужое бедро, и он уверен, что оставит синяки на пылающем теле. Желание даёт о себе знать с новой силой лёгким покалыванием внизу живота, когда слизеринец думает о том, что Пак проснётся завтра, обнаруживая отпечатки ладоней альфы на своей невыносимо нежной коже.       Мгновение, пальцы пристраиваются к истекающему проходу и медленно входят, вызывая мгновенную реакцию. Тот выгибается в спине, голову вверх запрокидывает и стонет. Сломлено и отчаянно. Дрожащие руки опускаются на плечи, пальцы сжимаются на них так сильно, что у темноволосого наверняка останутся кровоподтёки, впиваются ногтями, оставляя красные, медленно расходящиеся дорожки. И Гуку нравится это, он хочет всех этих отметин и царапин, чтобы весь мир знал, каким отчаянным Чимин был для него в этой самой комнате.       Чон наблюдает, как парень под ним беспорядочно водит руками по его спине и кусает губы, на которых альфа оставил свой яблочный вкус, так сочетающийся с его собственным, чтобы прекратить издавать какие-либо звуки, пока его трахают пальцами. А после прижимается поцелуями к шее гриффиндорца, наслаждаясь тем, как тот, кажется, растворяется в постели. Тело омеги, такое мягкое и податливое, плавится под его руками, потому что внутри пальцы играют в какой-то неистовый, дьявольский квиддич, расходясь в разные стороны, проходясь по стенкам и растягивая. Слизеринец добавляет последний, третий палец. — Гуки… — выдыхает блондин и срывается на умоляющий стон. — Пожалуйста… — Не торопись. — Я больше не могу. — Ещё немного.       Он продолжает гладить внутреннюю сторону бедра, ни на секунду не прекращая поцелуев то в плечо, то в грудь, стараясь успокоить нервно ёрзающего парня. Продолжает ласкать, наслаждаясь ароматом, округлостями тела и бархатистостью кожи. Он знал, что будет непросто. Ну, ничего, это временно. Но когда уже становится невозможно дышать от сладкого и приторного запаха в комнате, а Чимин совсем размяк, расплавился, растаял, скулил так жалобно и так сладко, что Гук наконец решает, что просто хочет скользнуть в Пака, в этот великолепный жар и вбиваться в него, пока они оба не кончат.       Чон пытается поймать расфокусированный взгляд карих глаз, но омега старательно отворачивает голову в сторону, совсем не замечая и делая вид, будто разглядывает витраж на окне, и прикусывает губу. Тогда темноволосый грубо цепляется кончиками пальцев в подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза. Сделать то, что гриффиндорец так старательно избегал всё это время. — Пути назад не будет, — сообщает Чонгук, ловко расправляясь с оставшейся на нём одеждой, и будто чувствует, слышит, как учащённо забилось чужое сердце при виде размера «волшебной палочки». — Я не отпущу тебя. Я так долго ждал, но больше не собираюсь. Ты меня понимаешь, да? Каков твой ответ? — Я понимаю, — кивает Пак и зажмуривается, стоя на краю пропасти, пока его подтягивают ближе за бёдра и шире ноги раздвигают. — Что ты понимаешь? — одними губами произносит и осторожно пристраивается. — Понимаю, что… Мы истинные.       Губы альфы обрушиваются на Чимина, они сталкиваются зубами и языками. Гриффиндорец беспомощно задыхается, он может почувствовать жар Чонгука внутри себя, ощутить заполненность, и дрожь удовольствия пробегает по спине. Темноволосый успевает словить громкий стон губами, медленно погружаясь в сладостную влажность. Пак прерывает поцелуй, отстраняясь и выдыхая, а после прижимается лицом к шее Чона, чтобы вдохнуть его запах. Он не имеет ни малейшего понятия, почему так сильно расслабляется и отвечает, выгибая спину и испуская мягкий стон. — Внутри тебя так горячо. Ты меня сейчас расплавишь. — П-пожалуйста, закрой рот. — У тебя такое потрясающее тело. Кажется, я могу остаться внутри тебя навечно, — староста лишь хнычет в ответ, а Гук довольно ухмыляется и продолжает, как ни в чем не бывало. — Боже, ты так чудесно принимаешь в себя мой член.       Блондин не выдерживает. Он подаётся вперёд, захватывает лицо альфы руками, тянет на себя, заставляя улечься, мажет языком по носу, подбородку, а после проходится им по губам, зубам и нёбу. Слизеринец ощутимо вздрагивает от неожиданности. — Видимо… — пытается отдышаться и облизывает губы омега. — Только таким образом можно заставить тебя замолчать.       Ухмылка Чона становится дикой, когда он с силой толкается. Глаза Чимина широко распахиваются. Он прокусывает губу до крови и задерживает дыхание. — Ну и кто теперь молчит, м?       Медленно двигая бёдрами вперёд, Гук вновь толкается внутрь, толкает свой член внутрь Пака, пока он не доходит до конца, заставляя парня под собой комкать собственную школьную форму в кулаках, и староста может только задыхаться от того, насколько хорошо себя чувствует.       Чимин просто принимает его всего. Он принимает каждый микрон, позволяя скользить внутрь него, пока тот не вставляет по самые яйца, начиная активнее двигать бёдрами, входя глубже. Он стонет в губы, истекает смазкой, пачкая постель и оставляя на спине яркие полосы, пока альфа яростно вколачивается в него. Слишком глубоко. — Чимин-и… — вжимается Чон губами в ухо и этого вполне хватает.       Всхлипывая, парень кончает себе на живот и обмякает в чужих руках. Темноволосый вскоре сам спускается на омегу, напоследок целуя уголок губ и нелепо утыкаясь носом в хрупкое плечо. Боже, так это действительно оказалось правдой. Гриффиндорец слышал, что альфа делает это каждый грёбаный раз после секса, но чтобы стать непосредственным свидетелем и даже невольным участником…       Пак просто лежит, смотря в потолок и чувствуя, что каждое место, где касался Чонгук, полыхает. Он чувствует отпечатки рук на своём теле, морщится от меток-укусов на шее и ощущает мелкую оргазменную дрожь, проходящую через него. Внутри всё приятно ноет, и ему так хорошо, что он даже забывает, в каких ужасных условиях находится.       Чон вновь нависает сверху над измотанным и ослабевшим после оргазма старостой. Тот смотрит в ответ… так загадочно. У него все эмоции в потемневших глазах смешались, сплелись друг с другом, что трудно разобрать. Но, к счастью, он не видит в них преобладающей ненависти и отвращения. Только удивление, смущение, что-то вероятно приятное, больше чем удовольствие. Чон видит это, и ему большего не надо. — Надо же… — лицо разрезает усмешка. — Золотой гриффиндорский мальчик только что кончил, даже не касаясь себя? — только и может сказать Гук, глядя на него сверху вниз: сонного, выебанного и покрытого спермой. — Ты невероятен, — щурится Чимин. — Даже после всего произошедшего ты умудряешься продолжать выводить меня из себя.       Парень мягко и расслабленно улыбается, и Пак утопает в шоколадных глазах, погружается в молочный коктейль со вкусом свежих яблок, апельсинов и груш. Его любимых. Слизеринец невесомо касается губами лба, смакуя миндаль в меду. — Значит, ты — моя Судьба? — хмурится Чон, внимательно смотря на засыпающего любовника. — Вот оно как оказывается… — шепчет омега, сильнее прижимаясь к ахуенному телу. Так теплее, да и мысли быстрее уплывают. — Безжалостно стремясь унизить ненавистного тебе человека, ты даже и не догадываешься, что однажды он может стать смыслом твоей жизни. — Да ладно тебе, — отмахивается темноволосый, целуя в висок и обнимая в ответ. — Только потерпи немного. Я перестану гулять и полностью отдамся тебе. — Ловлю на слове. А если не сдержишь обещание… — Чимин медленно проводит пальцами по бедру альфы, на что тот утробно рычит. — Я тебе яйца вырву. — Ловлю на слове.