Призрак настоящего

Они все смотрели на него. Такие радостные, светлые, и такие далёкие… нереальные. Лили и Джеймс — родители, которых он знал лишь по фотографиям и рассказам. Сириус — крёстный, погибший, когда Гарри так нужна была поддержка, зато красиво, в пылу схватки, как и мечтал. Ремус — человек, научивший сражаться с дементорами и всегда находившийся где-то рядом, но никогда — достаточно близко. Гарри резко обернулся, обшаривая взглядом пространство вокруг. На его лице застыло странное выражение отчаяния, смешанного с надеждой. — Гарри, сынок, что такое? — голос призрачной Лили заставил парня вздрогнуть. Ласковые, но совершенно, абсолютно незнакомые интонации были совсем не тем, что ему нужно — до крайности необходимо — было услышать. В голове мелькнула мысль. Ужасная мысль, ведь они его родные, его близкие, пусть погибшие. Но он не знал их, так же, как и они — его. Призраки прошлого. Он чувствовал себя виноватым за их смерти, ему было очень жаль, что сын Ремуса не узнает своего отца, и привычно грустно от осознания того, что эти люди могли бы стать его настоящей, не фантомной семьёй, если бы не множество «но». Однако они оставались призраками, фотографиями, сохранившимися с разных периодов жизни. Какие-то из них выцвели и давно не двигались, какие-то запечатлели живость изображённых на них людей, которые даже изредка шевелились — едва заметным движением руки или головы напоминая, что когда-то Гарри видел эти жесты в реальности. И только одна картинка была до ужаса чёткой и живой, каждый взгляд на неё бередил свежие раны и воскрешал в памяти десятки воспоминаний. Человек на злосчастной фотографии хмурился, вздёргивал бровь, язвительно ухмылялся, уничтожал ледяным взором. И он был настоящим. Уже призраком — но ещё настоящим. — Привет, мам. Простите, мне надо… — он снова быстро осмотрелся и зажмурился, сжав в ладони Воскрешающий камень. Гарри был готов хоть сейчас броситься к Волдеморту, произнести два страшных слова, чтобы полюбоваться, как в ненавистных алых глазах мелькает испуг, а потом зелёный свет выгоняет оттуда все эмоции, всю жизнь. Пусть потом Гарри постигла бы та же участь, но он бы успел отомстить. Никогда он не ненавидел змеемордого ублюдка сильнее, чем в этот момент, никогда он не был настолько готов убить. Только требовалось от него не это. Ему нужно было подарить своему врагу возможность существовать в этом мире после самого Гарри. Одну минуту, две — неважно, он не имел права жить ни секунды дольше, не имел права думать, что победил, даже краткий миг, он имел право лишь бесконечно страдать за всё то, что совершил. — Обязательно нужно сделать всё по-своему, да, Поттер? Взгляд широко распахнутых зелёных глаз жадно впился в человека напротив, будто пытаясь запомнить навсегда мельчайшие детали: контур тонких губ, хмурую складку между густыми бровями и глубокие тени под глазами, придававшие лицу уставшее выражение. Желая отпечатать на обратной стороне век резкие черты лица, изящные пальцы сложенных на груди рук, надменную осанку и гордо приподнятый подбородок. — Северус, — боль, до краёв наполняющая судорожный шепот, резала холодный воздух. — Прости меня, прости-прости-прости, это я, я виноват, я не смог ничего сделать, и ты… — Гарри рвано вдохнул и замолчал, до крови закусив губу. Он не замечал, как по щекам текли слезы, как они собирали пылинки, осевшие на коже, оставляли светлые чистые дорожки и падали на пожухлую листву, смешиваясь с каплями утренней росы. Жаль, они не могли так же легко впитать боль и унести её куда-нибудь. — Едва ли ты мог что-то изменить, — низкий голос звучал глухо, как будто скрывая сильные эмоции. — Я должен был, — он слишком часто слышал эти слова, проклятое сочетание звуков — д-о-л-ж-е-н — скрипело песком на зубах каждый раз, когда приходилось его произносить, и стукало по вискам гулом раздражения, когда кто-то невзначай упоминал пресловутый долг. Но он бы повторил ещё десятки раз: должен-должен-должен, потому что впервые это была не фальш. — Хватит, Поттер, —мужчина поморщился и отвернулся. Парень бросил тоскливый взгляд на худую спину, побарывая желание подойти и прижаться к твердой груди, уткнуться носом в тёплую ткань мантии и почувствовать успокаивающий травяной запах, услышать тяжелый вздох и ощутить, как прохладные пальцы касаются волос. Гарри знал, что его руки обхватят лишь стылый воздух, и боялся, что это станет той гранью, за которую он усиленно пытался не рухнуть. За ней будет только боль, чувство вины и воспоминания, все до единого связанные с одним человеком. Они ворвутся в душу и будут разъедать её изнутри, заставят каждую клеточку тела услышать, увидеть, почувствовать — этого человека больше нет. И он, Гарри, больше не сможет ворваться в кабинет Зелий, выбив дверь волной стихийной магии, не сможет вывалить на Снейпа кучу бессвязных обвинений — в смерти Сириуса, в возрождении Волдеморта, в гибели родителей, а потом разрыдаться, цепляясь за узкие плечи, как утопающий за соломинку, и уснуть на диване в комнатах мрачного профессора. Больше не прибежит в подземелья, поддавшись феерически странному порыву, не попросит объяснить тему по Зельеварению, и не останется глупо улыбаться под захлопнутой дверью, успев насладиться удивлением в чёрных глазах. Он не сорвётся, ведь осталось подождать совсем немного, и всё закончится. — Он был рядом, — сказал Гарри в ответ на четыре одинаково вопрошающих взгляда. — Это не упрёк, — устало добавил он, увидев, как исказились от злости лица Джеймса и Сириуса. — Просто говорю. — Мне жаль, что так вышло, сынок, — Лили указала взглядом на одинокую фигуру отошедшего в сторону Снейпа. — Не знаю, что произошло, но… — Мне тоже, — он поднял глаза, и у него они были такие же блёклые, как у призрака матери. Глядели в никуда, а вместо радостно шелестящей листвы молодых деревьев в них отражался выжженный пустырь. Когда-то живые зелёные листья осыпались пеплом под порывами северного ветра, а Гарри смотрел на обугленные ветки, на кружащиеся в воздухе чёрные пылинки, которые оседали сплошным сероватым слоем на коже, смотрел на остатки своего мира, уничтоженного яростным пламенем потери. И гадал, зачем людей научили привязываться, если это может приносить такую боль. — Мне тоже жаль. Гарри улыбнулся — натянуто, одними губами словно заставляя мышцы работать, растягивать потрескавшуюся бледную кожу в кривой дуге улыбки. — Я не хотел, чтобы вы умирали, — какая глупая фраза, констатация факта. Зачем он это сказал? Наверное, потому что молчание становилось чересчур тяжелым, а ему и так было трудно даже дышать, чувствовать, как свежесть леса проникает в лёгкие и как ветер холодит ладони, шевелит пряди волос, откидывая их со лба. Всё это напоминало, насколько он жив. А помнить не хотелось, ведь жизнь потеряла всякий смысл, когда он понял, что волос больше никогда не коснутся тонкие прохладные пальцы. Только чёртов ветер. — Мы знаем, — впервые подал голос Джеймс, сочувствующе глядя на сына. — Но такова жизнь, и она бывает… — …несправедлива, — выдохнул Гарри, отводя глаза. — Я заметил. Он покосился на Снейпа, уже не удивляясь тому, как судьбе невероятным образом удается выворачивать происходящее так, что каждая деталь реальности оказывается педантично привязана к частице сердца Гарри, а взгляд (слух, осязание…) то и дело цепляется за эти нити. Они натягиваются, а сердце ноет, потому что не может — или не хочет — распадаться на кусочки, и в следующий раз, когда одно из пяти чувств снова спотыкается о какую-то из ниточек, всё повторяется. Гарри даже был благодарен за то, что он — крестраж, хотя, казалось бы, как можно благодарить за судьбу смертника. Скоро он умрёт — и не просто так, а убивая своей смертью злейшего врага половины магической Британии. И не придется учиться жить с разрастающейся пустотой внутри, учиться не вспоминать, никогда не сворачивать в подземелья Хогвартса и приклеивать к лицу улыбку. Конечно, он бы привык. Когда-нибудь он посмотрел бы на свои руки и увидел чистую кожу, а не кровь, заливающую пальцы, ладони, потом запястья. Когда-нибудь он не оказывался бы в том жутком воспоминании каждый раз, когда закрывал глаза, и не пытался вновь и вновь остановить кровь трясущимися руками, не орал на застывших друзей, чтобы они хоть как-то помогли, не захлёбывался ужасом от осознания, что бессилен, просто не способен спасти такую ценную жизнь, потому что он идиот-недоучка, потому что заклинания слишком слабые, потому что он сам слишком слабый, потому что Нагини — не обычная гадюка, потому что кровь просачивается сквозь сомкнутые пальцы и заливает пол. И, возможно, эта сцена ушла бы из его кошмаров. Когда-нибудь — возможно. Гарри знал, что Северус подошел и сейчас стоял у него за спиной. Несмотря на то, что шагал, и в целом двигался, он абсолютно бесшумно, парень по каким-то неизвестным ему самому признакам давно научился определять, что через секунду услышит тихое хмыканье, или поймает краем глаза развевающуюся чёрную мантию, или почувствует шевеление воздуха. На младших курсах он даже гордился этим — когда однокурсники вздрагивали от неожиданности при появлении рядом вездесущего профессора, Гарри сидел спокойно, злорадно считая, что узнал какой-то секрет Снейпа, раз может чувствовать его приближение. — Можешь идти рядом… пожалуйста, — шёпотом попросил он, чуть повернув голову в сторону. — И вы все тоже, — он посмотрел в глаза крёстному, потом отцу. — Конечно, Гарри, — со вздохом отозвался Сириус. — Мы все, — он задержал взор на Снейпе, — пойдём с тобой. На краткий миг Гарри охватило чувство, отдалённо напоминавшее веселье. Это сейчас было предупреждение Северусу не показывать свой характер, кажется. Забавно… Он поймал проблеск отчаяния в чёрных глазах, успел удивиться этому, а потом все эмоции смыло давящее безразличие, как набегающая волна смывает надписи и рисунки с мокрого песка. По крайней мере, он думал, что именно так, ведь он никогда не рисовал на мокром песке пляжа — просто ни разу там не был, не видел ни набегающих волн, ни этого песка. Он был готов. Идти вперёд по слабо протоптанной тропинке, не замечая дементоров, которых, словно патронусы, отгоняли его призрачные спутники. Раскрыть ладонь и позволить маленькому камешку упасть в листву. Остановиться, глядя, как они растворяются в воздухе, как он остается один. Шагнуть под прожектора взглядов, удивлённых, ненавидящих, злорадствующих, и закрыть глаза. На секунду позволить себе подумать, что это не ветер треплет волосы. Не увидеть шевеление мертвенных губ, не успеть испугаться, не почувствовать боли…

***

— Думаю, теперь тебе пора возвращаться, мальчик мой, — Дамблдор тепло улыбался. Гарри снова не-такой-как-все, снова не умер, только в этот раз у него был выбор — возвращаться ли. К жизни, друзьям, возможно — победе… К войне, смертям, похоронам, боли, кошмарам, возможно — поражению… — Там справятся без меня, — уверенно произнес он. — А я хочу пойти по вон той дороге, — Гарри указал на широкую тропу из плотного белого тумана, с которой пришёл сам директор. — Куда бы она ни вела.

***

Спасибо огромное SeverinVioletta за прекрасное стихотворение! Мой выбор — дорога Мой выбор — туман И смерть… Пусть немного И жаль. Судьба так сложилась, Живые не ждут, Лишь мертвые радость Несут. Не плачьте, туман Принесет мне покой. За гранью награда — Любовь.