Обёртки

      Гарри срывается с места, едва не задев взметнувшийся крылом рукав мантии, и вылетает из лаборатории под дружный гогот некогда враждующих потоков. Щеки пламенеют, а сердце изо всех сил старается задержаться на скате горла:       - Томление... - и откуда Он слова-то такие берёт, словно выползшие втихаря из присыпанных пылью фолиантов запретной секции. И видятся за ними бледные вьюноши да зябко кутающиеся в расшитые серебром шелка волоокие девы.       - Это, профессор, Малфою пристало томиться, у него и родословная и статус, а я... - бормочет Гарри, отмахнувшись от невовремя вспрянувших мыслей.       А в Хогвартсе весна, одуряюще пахнут клейкие почки в руках, стылые камни замка вздыхают тихонько, расправляя свалявшийся за зиму мох, и который уж день дует терпкий восточный ветер. Хочется встать на парапет астрономической башни и расправив руки ждать чего-то... Или кого-то? - от промелькнувших стыдных картинок сладкой тяжестью наливается низ живота, а в груди словно кто-то ворочает камни, - Видно тоже мхом порос, - усмехается Гарри. Задница мерзнет на камнях, в дыры на коленях задувает сквозняк, в небе облака играют в апельсиновый джем. Хорошо.       - И никакое это не томление, профессор, весна просто!       - Может и так, Гарри, может и так. Старая шляпа Годрика зависла над парапетом, колышутся на ветру отвисшие свежей прорехой поля:       - Весна - волшебное время, свои песни я ловлю весной, когда ваши слова так легко теряются. Гарри смотрит недоумённо-восторженно. Как можно поймать слова? - думает он, -Может так же, как ловят бабочек? Шляпа покровительственно улыбается:       - Скажешь тоже, бабочки. Слова они пошустрее будут. Беги уже, шалопай, друзья заждались, да и Он... Но Гарри, не дослушав, несётся к лестнице.       - Беги уже, наследничек, - ухмыляется снявший шляпу Гриффиндор и и неощутимо касается щекой лежащей на плече призрачной ладони Слизерина.