Подкаблучник

Юла       Нового тренера в тренажерке я заприметила в первый же день его в нашем фитнес-клубе появления, уж больно он был хорош: плечисто-лучистый позитивно-заразительный блондин с потрясающими синими глазами и коровьими ресницами. Заведение наше не из последних в Москве, народ здесь тусуется из богатых и знаменитых, но он поразил всех, а потому скелет в своем шкафу смог скрывать не дольше суток.       По закону подлости, без которого ничего в моей жизни не происходит, Владимир — свет очей моих, фигурант эротических снов и просто хороший мужик, оказался стопроцентным геем. Я по жизни человек простой: если что не по мне, так я или в глаз фигачу, или удаляюсь с гордо поднятой головой, однако в данном конкретном случае ни то, ни другое мне сделать не удалось, потому что вкусняшка-обаяшка подошел ко мне через два дня и, жалостливо глядя в глаза, спросил: — Девица-красавица, не вы ли, часом, квартиру в двух кварталах отсюда сдаете по-тихому?       Понятное дело, я растаяла, как масло на горячей сковородке, и согласилась ему квартиру показать. Понятное дело, он принялся торговаться, выбил из меня скидку и переехал туда немедля. Понятное дело, я под предлогом скидки оставила за собой право тусоваться в третьей, самой близкой к прихожей комнате, когда меня достанет мама. Понятное дело, Владимир понятия не имел, что мама достает меня регулярно, и что жить мы с ним будем вместе. Понятное дело, когда он понял, в чем подвох, поезд уже ушел.       Так и получилось, что я, двадцатилетняя студентка-колючка, жила в одной квартире с красавцем-мужчиной, получала за это деньги на карманные расходы, а предки об этом не догадывались. Впрочем, они мало что обо мне настоящей знали. Я не хотела лишний раз злить маму и расстраивать папу. Особенно папу расстраивать не хотела. Он у меня…       Не знаю даже, как его описать правильно… как Мэтт Бомер в «Белом воротничке»: обаятельный симпатяга-тихоня, которого без пиджака представить невозможно. Умный, ироничный, заботливый. Точка. Почему точка? Да потому что мужских качеств в нем не было от слова совсем. Возможно, когда-то они и были, но он женился на маме в 23 года, а моя мама — тиран, каких поискать, так что испарились его мужская гордость, сила и власть без следа, и стал мой самый лучший на свете папа подкаблучником, единственным защитником которого была я (лет с семи, наверное).       Надо сказать, защищать его от угнетения было нереально сложно, потому что маме он возражал, только если дело касалось меня. Мама решала за нас практически все: что есть, когда вставать, где учиться или работать, с кем дружить и, кажется, даже как дышать. — Кто о тебе позаботится, если не я, любимый, — ворковала она каждый вечер перед сном, сидя на диване возле телевизора, и укладывала голову на его плечо. — Только ты, любимая, — обнимал ее в ответ папа, а я смотрела в его полные тоски глаза в отражении оконного стекла и убегала плакать в свою комнату, не понимая, какого дьявола он обнимает ее, соглашается с ней и называет любимой, если жизнь с ней его убивает.       В общем, невеселая у моего папы была личная жизнь, что не мешало ему делать карьеру в продажах недвижимости и зарабатывать деньги. В день, когда мне исполнилось восемнадцать, он подарил мне трехкомнатную квартиру, а через полгода на его сорокалетие я подарила ему абонемент в фитнес, чтоб по вечерам от дома подальше держался. Как ни странно, мама меня поддержала, мол, возраст, старость — не радость, надо за здоровьем следить и все такое.       В тот день, в тренажерке, увидев папу в футболке и спортивных штанах, с улыбкой от уха до уха, я чуть в него не влюбилась. Реально! Он был таким… Короче, желание его потискать возникло не у меня одной, но папа — это папа: он обламывал девиц, женщин и даже моложавых бабуль со стойкостью Оловянного солдатика и не дрогнул и ресницей, когда к нему подкатила известная на всю страну эстрадная певичка.       С тех пор прошло больше двух лет, почти год мы прожили с Володькой (и изредка его бойфрендами), ставшим мне старшим братом, душа в душу, а в папиной жизни так ничего и не изменилось, разве что тоска в его глазах поселилась такая, что ее даже мама заметила. Но мама у нас такая — что ее лично не касается, ей до звезды. Папа молчит? Молчит. Со всем соглашается? Соглашается. Значит, все хорошо.       Я знала, что все плохо, но папа все мои попытки поговорить по душам сводил на нет, потому что, как выяснилось, был тем еще упрямым и своенравным ослом. И вот, когда я реально начала паниковать, случилось то, что перевернуло все в моей жизни с ног на голову. — Юла, я у тебя спросить кое-что хотел, — сказал как-то раз поздно ночером Володька, ковыряя скатерть на кухне вилкой. — Если ты насчет твоего бывшего бойфренда, то иди нафиг. Он — козел! Правильно ты его выгнал. — Речь не о нем, а о… — Новом парне? — Он не парень. — Он трансвестит? — подсказала я, отбирая у непривычно рассеянного Володьки вилку. — Юла, не будь занозой, мне и так нелегко. Я тебе душу открываю, а ты язвишь. — Твои влюбленности не длятся дольше месяца, твоя душа — проходной двор. Как мне не язвить? — В этот раз все серьезно, — поставил локти на стол Володька и печально уперся в кулаки волевым подбородком.       Таким я его никогда не видела, а потому села напротив и сделала серьезное лицо: — Рассказывай. — Я влюбился в одного из посетителей нашего фитнеса почти год назад и никак не могу выкинуть его из головы. Все мои бойфренды были попыткой его забыть, но последнее фиаско говорит само за себя: у меня серьезные проблемы. — Ух ты! В общем и целом понятно, а теперь давай грязные подробности. Почему ты не можешь подкатить к нему в открытую? — Потому что он женат. — Ох ты! Не в бровь, а в глаз, — пригорюнилась следом за Володькой я. Жена, понятное дело, не стена — можно отодвинуть, но не в случае с натуралом. — Юла, я бы вырвал любовь к нему из сердца в самом начале, но я вижу, знаю, чувствую, что Паша несчастлив с женой. Наши шкафчики в раздевалке рядом, и я каждый раз мучительно наблюдаю как из веселого, улыбчивого милахи он превращается в бесчувственное бревно перед уходом. Я пытался поговорить с ним, подкатить, развеселить… Но он смотрит сквозь меня, и дальше пустых разговоров дело не идет. Недавно я подловил его в душевой и… — М-м-м! Стоп! Подробности давай! — Было б тех подробностей, — вздохнул Володька, мечтательно прикрывая глаза. — Мы в кои веки оказались в душевой одни. Я занял кабинку напротив его, встал к нему лицом и откровенно облизал глазами. — Мацал, поди, себя безбожно, да? — не удержалась я.       Не, ну, а что? Я гейский секс посмотреть — завсегда-пожалуйста. Пару раз даже вживую, когда бойфренды у Володьки без тормозов или под кайфом были. Им все равно, где трахаться, а мне интересно. — Пошлячка озабоченная, — поморщился Володька. — Когда себе парня найдешь? — Я папе обещала до двадцати одного года — ни-ни. Только теоретическое порноканальное ЛГБТ образование. — В смысле?! — Я разве не рассказывала? Предки меня одну жить отправили, потому что в семнадцать лет я объявила себя лесбиянкой. Мама меня прокляла, а отец на восемнадцатилетие подарил мне эту квартиру, пообещав не лезть в мою личную жизнь, если я продержусь девственницей еще три года. — Так ты лесби? А я-то думал, почему на тебя мои чары не действуют, — понимающе протянул Володька. — Сам ты лесби, — хмыкнула я. — Я соврала, чтобы предки не волновались и нотации насчет мужиков-мудаков не читали. Они, между прочим, до сих пор про тебя не знают. Думают, я в университете подрабатываю, поэтому у них денег не прошу. Маме по большому счету все равно, ее только папа интересует, а папа подозревает, что дело нечисто, но благоразумно молчит. Оно ему надо — маминого дракона будить? Ему и без того тошно. — Бедный твой отец. — Ничего он не бедный, — вскинулась я, но тут же поникла: — Он несчастный. — Из-за тебя? — Из-за себя. Он маму не любит, но ничего не делает, чтобы попытать счастья в другом месте. — Почему? — Потому что подкаблучник, наверное. Ну да ладно, не о нем спич. Вернемся к твоему зазнобу. Стоишь ты напротив него, трахаешь его глазами… — Юла! — Облизываешь. Невелика разница. — Разница огромна, — строго посмотрел на меня Володька. — Ладно-ладно, дальше что было? — Он заметил. — Тебя невозможно не заметить. — Это точно. — Дальше что было, нарцисс недоделанный? — Я ему прям в глаза — раз! И посмотрел. — А он? — Смутился и повернулся ко мне спиной. То есть попой. Если бы ты только видела его попу, Юла! Обкончаться. — Что ты, видимо, и сделал, судя по твоим похотливо блестящим даже сейчас глазам, — рассмеялась я. — Я не удержался, — смутился Володька. — Паша это увидел, когда повернулся, спохватившись, что гею попу подставил. Неловко получилось, в общем. Я шагнул к нему, чтобы извиниться и подкатить по-настоящему, но не успел — Василь с бассейна пришел. Паша этим воспользовался и сбежал. — И-и-и? — С тех пор прошло пять дней, а он в фитнес так и не пришел. Я его напугал! — Тебе точно нужна эта женатая трепетная лань? — спросила я на полном серьезе. — Ты не понимаешь, — обхватил голову руками Володька. — Так объясни. — Ты бы видела его лицо, когда я шагнул к нему! У меня сердце чуть не разорвалось. Паша — не лань. Он — мужчина, в середине жизни понявший, что влюбился в мужчину. — С чего ты взял, что он в тебя влюбился? — У него на меня встал, — прошептал Володька так, что мне вдруг стало безумно стыдно: за этот разговор, за грязные подробности и за то, что душа неведомого мне мужчины была только что вывернута наизнанку. — Не надо было тебе это рассказывать. — Не надо было, — согласилась я, вставая. Чайком совесть залить, что ли? — Чаю будешь? — Буду. И совета твоего просить буду. Я неделю Пашу не видел, а кажется — год. Так паршиво мне никогда не было. — Полное имя узнать сможешь? Раз он в тренерской переодевался, значит, парень непростой. — Смогу, — оживился Володька и закопошился, вытаскивая из шорт смартфон. — Я тебе его сейчас покажу, сделал пару снимков тайком.       Я разлила чай по кружкам и устроилась у Володьки на коленях: — Давай. Будем любоваться и думать, как любовь всей твоей жизни в твою постель заманивать. — Ты только это… Смотри, сама на него не запади, — ревниво сжал в руке смартфон Володька. — Я его тебе не отдам. — Сколько ему лет? — закатила глаза к потолку я.       Володька иногда таким гееистым геем становился, что хоть стреляйся. Тридцать пять лет мужику, а ведет себя, как малолетка. Ревновать вздумал. Было бы к кому! Я всех красивых парней в фитнесе давно на учет поставила, и ни одного из них Пашей не зовут. — Сорок или чуть больше, а что? — А то, что моему отцу сорок три. Твой Паша для меня старик, что мне с ним делать? — И то верно, — согласился Володька, разблокировал смартфон, пролистал фотки и ткнул в одну, видимо, самую любимую. — Смотри какой. Правда, красавчик? — Где?        Я вгляделась в фотографию и поначалу не поняла, о ком речь, потому что на переднем фоне был запечатлен мой отец, поднимающий с пола диск для штанги. — Да вот же. Паша за год мышцы так прокачал, что… — Какой еще Паша?! Это мой отец! — Кто? Где?! — Это! Мой! Папа! Павел Александрович Порядин! — Омг… … Владимир       Не знаю, почему я сквозь землю не провалился. Паша — Юлькин отец. В голове не укладывается! Я погладил Юлу по плечу и решил спросить еще разок. Вдруг чего пропустил или недослышал? — Ты уверена, что на фотографии твой отец? Вы ни капли не похожи! — Я в маму пошла, — вздохнула Юла. — И это точно мой папа. На Мэтта Бомера похож, особенно в костюме. — Он костюмы носит?! — ахнул я, понимая, что пропал навсегда.       Мужики в костюмах — это мой фетиш. Я по молодости со столькими офисными мудаками переспал, что всех не упомнить, а все ради зашкаливающего адреналина и острейшего чувства неравенства. Детские комплексы, чтоб их. Большую часть из них я извел, но мужики в костюмах так и остались для меня божествами. — Папа только в них и ходит. Я, когда ему абонемент в фитнес подарила, думала, что он и сюда в рубашке с галстуком и модельных туфлях ходить будет. — Кем он работает? — Главой департамента по работе с клиентами в управляющей компании торгово-офисного центра, в котором фитнес располагается, и еще с десятка офисных зданий по всей Москве. — Понятно, почему его шкафчик в тренерской раздевалке, — протянул я, усиленно переваривая информацию. — Володь, а он… В том душе… Ну…       Юла замялась, и мне пришлось договаривать за нее то, что я вспоминал по сто раз на дню: — У него встал на меня. Клянусь! Если бы не это, я бы не стал тебе рассказывать и ждал бы дальше. — Ты правда любишь его? — посмотрела мне в глаза Юла. — Правда. У меня был целый год, чтобы понять и принять это. Ты видела моих бойфрендов и знаешь, каким блядуном я могу быть, но Паша… Он из другой лиги. С такими не расстаются. — Это ты верно заметил, — вздохнула Юла. — Мама его от себя ни на шаг не отпускает, сколько я себя помню. — Он несчастен с ней! Ты знаешь это не хуже меня! Ты сама так сказала! — Остынь.       Я послушно притих. У меня в руках Пашина дочь, которая знает о нем все. Да я для нее что угодно сделаю! Даже пол помою во всей квартире сразу. С моющим средством! И розетки починю. И люстру, наконец, в прихожую повешу. — Чего ты хочешь от меня? — спросила Юла.       Я с ответом спешить не стал. Паша из душа мог простить мне ошибки, но Павел Александрович из управляющей компании не простит ничего. Как влюбить в себя «белого воротничка», не будучи умником? Я знал все о теле, спорте, здоровом питании, жирах и калориях, но я ни черта не смыслил в бизнесе, науке и деловых бумагах. Значит, нельзя играть на чужой территории. Мы должны вернуть Пашу в фитнес-центр, иначе шансы мои будут равны нулю. Черт побери, как же все усложнилось! — Володь, ты чего замолчал? — Думаю я. — Как папу завоевать? — Не называй его папой, а? Мне не по себе становится. — Ладно, пусть будет Пашей. Мне так даже больше нравится, — согласилась Юла. — Вроде как левый мужик. — Он тебе не левый, — собрался, наконец, с мыслями я. — О, хмуриться перестал. Извилина выпрямилась и мысль родилась? — В кого ты такая язва? — Не важно. Давай, говори, что придумал. Я вся в нетерпении. — Я хочу, чтобы ты показала мне его другим. — Настоящим? — невесело прищурилась Юла. — Я видел его настоящим, — отрезал я. — Все остальное — ложь, и я хочу знать, какой высоты пирамиду он построил, чтобы скрыть правду. — Я в деле. …       Следить за кем-то — работа не из легких, скажу я вам. Это, блин, не кино, где у главного героя пропуска, пароли и доступ к Форт Ноксу по первому запросу. Пришлось импровизировать, благо у Юлы были каникулы. Поначалу мы жестоко напрягались, а потом втянулись и незаметно для себя превратили серьезное дело в балаган. Одна только установка жучка в Пашином портфеле чего стоила!       Впрочем, нам хватило недели, чтобы понять главное: я знал о реальном Паше больше, чем его собственная дочь. — Бррр, какой у него мерзкий голос. Как пенопластом по стеклу, — морщилась она, подслушивая, как Паша расчленяет подчиненных на части, а я вспоминал историю с одним из тренеров, который бесил всех раскиданными по всей раздевалке вещами до тех пор, пока Паша таким вот мерзким голосом не расчленил его на глазах у Шефа. Больше мы этого тренера не видели. — Он комплименты умеет отвешивать, прикинь! — пищала от восторга Юла, подслушивая, как Паша обихаживает какую-то тетку, попутно впаривая ей офис больших размеров, чем она хотела, а я вспоминал тот единственный раз, когда услышал из его уст комплимент себе. Тогда к нему подкатила очередная девица, которую обручальное кольцо на его пальце мало волновало. Он, отшивая ее, сказал: — Сударыня, обратите внимание на единственного мужчину в этом здании, у которого нет недостатков. Видите мускулистого симпатягу в красной футболке с надписью «Тренер» на широкой спине? Его зовут Владимир, и он стоит всех наших прошлых и будущих мучений вместе взятых.       Я не бросился ему на шею, только потому что мне на шею бросилась отшитая им девица, а потом куда-либо бросаться было поздно. Поезд ушел, и Паша снова смотрел сквозь меня, будя нестерпимое желание уронить ему на ногу блин весом в двадцать кило и приложить штангой до кучи. Я слышал эмоции в его голосе, когда он говорил обо мне! — Никогда с ним спорить не буду, — шептала Юла, подслушивая, как Паша, не повышая голоса и не употребляя матерных выражений, разруливает офисный скандал. — А ты раньше спорила? — Не помню. — Вспомни. Интересно же, — настаивал я. — Я со своими предками ругался так, что соседи в стену стучали. — Нет. — Что «нет»? — Не ругалась, — смотрела на меня в изумлении Юла. — С мамой — каждый день, а с папой — никогда, прикинь! — Это говорит только об одном: его железной волей можно бетонные сваи забивать. — Тогда какого черта он дома подкаблучник?!       Ответ на этот вопрос мы так и не получили, погрязнув в полученной информации по уши. В конце концов мне надоело дрочить на упакованного в дорогущие костюмы Павла Александровича издалека, и мы решили вернуть его на мою территорию, а заодно выбить из привычной колеи, которую я не так давно основательно разбил в душе. О моральной стороне дела мы с Юлой, не сговариваясь, решили подумать потом. Когда-нибудь. Когда будет поздно. В любви, как на войне, все средства хороши. … Паша       День не задался с самого утра и начался с тихого скандала с женой. Я по этому поводу не сильно расстроился. За двадцать лет брака привык ко всякому, так что утренняя разминка из разряда: «Я же просила купить обезжиренное молоко, а не этот сгусток трехпроцентного яда!», отреагировал стандартным: «Прости, ошибся. Больше такого не повторится», и уходом с кружкой кофе на балкон курить. Ирина ненавидела сигаретный дым еще больше, чем нормальное молоко, так что я остался один на один с собой. Ненадолго. — Пап, почему ты позволяешь так с собой обращаться?       Я выдохнул дым в осеннее небо, спрятал окурок в стеклянную банку из-под маринованных огурцов, прочистил горло глотком кофе и чмокнул дочь в макушку. В кои веки она осталась ночевать у нас дома. Без нее эта квартира казалась мне не просто тюрьмой, а камерой-одиночкой с персональным надзирателем. — И тебе доброе утро, солнышко. — Не уходи от ответа, — нахмурилась Юлька (а попросту Юла) и сложила руки на груди, переключаясь в боевой режим. — Что ты хочешь от меня услышать? — тяжело вздохнул я. — Правду! — Правда у каждого своя. — Знаю, но это не повод клевать тебе мозг каждое утро по поводу и без. Я б давно ее за это убила, реально! — воинственно продолжила Юла. — Поэтому ты с нами больше не живешь? — закрутил кофе в кружке по кругу я.       Он по кругу, и я по кругу, как бессмертный пони. Одни и те же разговоры день за днем, одни и те же люди, одна и та же серость и беспросветность, виною которой я — сорокалетний трус, обманщик и недомужик, неспособный сделать счастливым ни жену, ни ребенка, ни самого себя. — Кусок в горло не лезет, когда мама начинает нудеть про то, какие мы никчемные засранцы, а она, святая мученица, во имя нас жизнь положила, — прижалась ко мне Юла. — Я ее об этом не просила! — Не бери в голову. Родители склонны преувеличивать, — погладил ее по плечу я. — Если бы у меня был только ты, я была бы счастлива. — Считай, что я этого не слышал. — Пап, я это… Не об этом хотела с тобой поговорить, — отодвинулась Юла. Глянула на меня виновато и опять руки на груди скрестила. Не к добру. — Тогда о чем? — О квартире, которую ты мне подарил. — Ты проиграла ее в карты? — Я две комнаты из трех парню одному сдаю уже больше года. — Я должен по этому поводу переживать? — Не должен, но было бы неплохо. — Только не говори, что ты передумала быть лесбиянкой и спишь с ним все это время. — Пап, я тебе про лесби сказала только для того, чтобы ты мне порноканал ЛГБТ подключил, — прикрыла рукой рвущийся наружу смех Юла. — Помнишь уговор? Ты мне — порноканал, я тебе — обещание до двадцати одного года заниматься исключительно теоретическим сексом. — Помню, но если ты не лесби, то зачем тебе понадобился этот канал? — чутка подзапутался я.       Когда Юла в семнадцать лет объявила себя розовокрылой бабочкой, я понял, что яблоко от яблони недалеко упало, просто ей хватило смелости смотреть миру в лицо, а мне — нет. Понятное дело, времена и нравы были другие, но меня это не оправдывало. Если бы я захотел по-настоящему, если бы смог побороть свое страшное прошлое, то нашел бы способ свалить в Америку или в Европу, где всем на всех наплевать, но в тот момент, когда я взял дочь на руки, мой мир рухнул к ее ногам.       Я не стал разводиться с одногруппницей, на которой женился не по большой любви, а по обоюдовыгодному соглашению: Ирина отмывает мой покрывшийся паутиной голубых слухов имидж натурального парня и не требует от меня ежедневного крышесносного секса, а я делюсь с ней своей московской квартирой. До рождения Юлы мы жили душа в душу, но вот после… Все изменилось. Ирина заговорила о любви, о «вместе навсегда», о будущем, а я…       Как истинный трус, я побоялся потерять дочь, как когда-то потерял отца, отключил хотелку и превратился в подкаблучника. Растерял мечты о любви и возмездии, оставляя за счастье общение с дочкой и, с недавних пор, фитнес. Долгие пробежки, вечерняя тренажерка и бассейн под любимую музыку в полном одиночестве погружали меня в нирвану, из которой меня периодически вытаскивал несносный, бесстрашный, сексуальный и голубой до мозга костей… К черту его! Куда меня опять понесло? — Чтобы смотреть порно с геями, — сказала Юла, чем вогнала меня в смятение. — Юла! Какого?! — Мне, как и тебе, нравятся парни. Что в этом такого? — С чего ты взяла, что мне нравятся парни? — медленно поставил кружку с кофе на подоконник я.       Этого еще не хватало! Откуда она узнала мою самую страшную тайну? — Пап, ты уверен, что хочешь продолжить разговор о геях в целом и о тебе в частности? — приподняла бровь Юла, и я немедленно слился: — Я уверен, что никаких частностей нет и быть не может. Вернемся к тому, с чего начали. — Замечательная мысль. Так вот, я хотела, чтобы ты освободил меня от данного тебе слова, потому что я страшно хочу с ним переспать и, если мне понравится, мы будем жить вместе. — С кем ты хочешь переспать? — С Володей. — С каким Володей? — Который снимает квартиру, которую ты мне подарил. — Вы и так живете вместе, зачем тебе с ним спать? — страшно затупил я.       Сложно переключиться с дочери-теоретической лесби на дочь-реально переспавшую с мужиком. Ей же всего двадцать! Она университет не закончила! Не дай бог по моим стопам пойдет и ребенка в двадцать три заработает, это же катастрофа! — Пап, не тупи. Я — прекрасная юная студентка, он — тренер по фитнесу в полном расцвете сил. Нас просто распирает! — Тренер в полном расцвете сил, говоришь? — Ему тридцать пять. — Детка, ты сошла с ума, — взял себя в руки я. Одним глотком допил кофе и скрестил руки на груди. — Я понимаю, если бы ты с ним на свидания бегала. Я с трудом, но допускаю мысль, что ты с ним сексом (безопасным!) займешься, но жить вместе! Это ни в какие ворота не лезет. — Я взрослая и сама решаю, с кем мне жить и где. — Да, конечно, но послушай опытного товарища: узнай этого твоего… Влада… — Володю. — Да какая разница, как его зовут? Узнай его получше до того, как утонешь в розовых соплях по уши. Он намного старше тебя и наверняка разобьет тебе сердце. — Лучше утонуть в «розовых соплях», чем сойти с ума, вернувшись в дом, где два взрослых человека безостановочно треплют друг другу и дочери нервы! — Неправда. Я никому нервы не треплю. — Ты молчишь и терпишь, и это невыносимо! — крикнула Юла и хлюпнула носом. — Я не могу на это смотреть. — Иди ко мне, — протянул руку я. Она прилипла ко мне, как в детстве, поливая ворот домашней рубашки слезами. — Не плачь, все будет хорошо. Дай мне время, и я все улажу. Обещаю. — Месяц, — подняла на меня мокрые глаза Юла. — Я даю тебе ровно месяц, чтобы познакомиться с Володей поближе, понять, какой он замечательный, и решить нашу судьбу. — Поправка: я беру месяц, чтобы смириться с твоим решением после того, как я раскрою тебе на Валеру… — Володю. — На твоего ухажера глаза, — поцеловал ее в лоб я. — Если вы любите друг друга по-настоящему, наше знакомство ни на что не повлияет. — Еще как повлияет, — заулыбалась Юла и выскользнула из моих рук. — Мне пора бежать. — Погоди, где твоего Владислава искать? Не буду же я караулить его в твоей квартире. — Встретимся вечером в тренажерке. Он будет безумно рад тебя видеть. — Не понял? Что значит «будет безумно рад меня видеть»? — Не опаздывай, — рассмеялась Юла и унеслась в неведомые дали, оставляя меня жене. — Павел, иди в душ. — Павел, иди завтракать. — Павел, надень зеленую рубашку, эта тебе не идет. — Павел, вот список того, что нужно купить в магазине. Не перепутай ничего!       Если она еще раз назовет меня Павлом или прикажет что-то, я выброшусь из окна нашей квартиры. Щелчок замка за спиной, шорох закрывающихся дверей лифта — и маска на моем лице затрещала по швам. Сколько еще я смогу жить так, как живу? Зачем я так живу, если моя дочь сбегает из дома, лишь бы не видеть меня таким. Я посмотрел на себя в зеркало: стройный брюнет с симпатичной скуластой мордахой не обремененного проблемами жителя столицы. Глаза вот только у этого жителя стариковские, да складка у края губ нехорошая, а так — вполне себе ничего. Ничего хорошего. …       В офисе, как всегда, навалилось всякого разного по уши. Если ты — глава департамента управляющей компании десятка торгово-офисных центров, к тебе всегда есть вопросы у огромного количества людей. Как и интерес к твоей личной жизни — еще один повод быть нормальнейшим из нормальных. Репутация в нашем бизнесе — это все, что у тебя есть. Без нее ты никто.       Меня часто спрашивали, как я — человек без роду и племени, сумел получить то, что имею (речь шла не столько о должности, сколько о парочке офисных помещений, принадлежащих мне лично). Я говорил, что мне повезло, но это было очередным враньем: когда в жизни нет ни любви, ни секса, ни радости, работа становится спасением. В то время как другие развлекались и жили на полную катушку, я работал, зарабатывал, вкладывал деньги с умом и не расслаблялся. — Павел Александрович, представители «Теремка» пришли, насчет долгосрочной аренды поговорить, — заглянула в мой кабинет Валерия ближе к вечеру. — Отправь их к Геннадию, — попытался слиться я. Теремковские менеджеры — те еще пиявки. — Он же генеральный директор этого офисного центра, пусть с ними сам разбирается. — Они довели его до нервного срыва. Вчера он взял неделю за свой счет и улетел на Карибы лечиться. — Струсил, значит. — Только вы можете с ними нормально разговаривать, — сделала печальное лицо Валерия. — Шеф, я вас умоляю! Они всю работу офиса на месяц застопорили своими бесконечными поправками к договору. Заставьте их его подписать. — Зови, — махнул рукой я, отгоняя мысли о дочери и ее ухажере на второй план. …       Я спустился в фитнес около одиннадцати вечера выжатым как лимон и не готовым ни к каким знакомствам, но слово, данное дочери, — закон для меня. Надеюсь, она, как и ее великовозрастный поклонник, ушла домой, и разборки перенесутся в другое место, потому что находиться здесь с некоторых пор стало для моего душевного здоровья небезопасно.       Раздевалка была пуста, я без сил плюхнулся на скамью возле своего шкафчика и начал медленно раздеваться, выгоняя из головы бизнес-пиявок и переключаясь на спорт. Обычно я сидел некоторое время, закрыв глаза, ибо соблазн приласкать взглядом задницы проходящих мимо мужиков был велик — мой шкафчик (по блату) находился в тренерской, так что экземпляры тут водились отпадные.       Взять хотя бы Владимира — источник моей тайной радости и извращенского наслаждения. Я мог любоваться им бесконечно, но как только он подходил ко мне с вопросом или подсказкой, я нацеплял на лицо самую страшную свою маску и смотрел сквозь него, ведь иначе… Иначе все, чего я добился с таким трудом, все, чем я пожертвовал ради дочери, спокойствия и карьеры, пойдет прахом. Я влюбился в парня, который был намного младше, красивее, смелее и лучше меня словно в насмешку. Хотел уйти от судьбы? Хрен тебе, сын своего отца.       Я привычно прикрыл лицо рукой, вспоминая о нем и его молодом любовнике, который посмел рассказать об их связи друзьям. В Советском Союзе, где секса не было по определению! Друзья любовника отрезали обоим яйца на моих глазах. В назидание. Врачи «Скорой помощи» не успели их спасти, а я остался один и много чего нового узнал о жизни в интернате. К черту воспоминания. К херам! Я усвоил урок и не наступлю на отцовские грабли.       Мне уже сорок три, жизнь перевалила за половину, нечего ждать от нее подарков и милостей в виде любимого мужчины, с которым я смог бы, наконец, стать самим собой и заняться вожделенным голубым сексом. Пятнадцать лет я насиловал себя, занимаясь сексом с Ириной тогда, когда она этого хотела, но пять лет назад, несмотря на все мои выдающиеся способности к самообману, я так и не смог поднять свой член. — Я больше не буду заставлять тебя заниматься со мной любовью, Павел, — сказала в ту ночь Ирина. — Но ты должен знать: если я увижу тебя в постели с мужчиной, если услышу слух или замечу тень на твоей репутации, ты Юлю никогда не увидишь. Поверь, с геями в России разговор короткий. Не обижайся на меня и не злись. Ты знаешь, что я говорю тебе все это, только чтобы уберечь нашу семью от позора и унижения.       Она была права, но если бы в ту ночь у меня в руках оказался Владимир, а не пятнадцатилетняя дочь, я бы сорвался и наделал кучу глупостей. Но Владимира не было, и я смирился с тем, что моя жизнь в моей дочери. Зачем он появился сейчас, когда я похоронил все надежды и мечтания? Зачем будит во мне желание и надежду на лучшее? По мере того, как Владимир сужал вокруг меня круги, подлый голосок настоящего меня становился сильнее, загоняя в жесточайшую депрессию. — Твоя дочь выросла, твоя жена давно уже тебе не жена, у тебя куча денег. Вали отсюда нахрен, придурок! Уезжай в Европу, в Америку, да хоть в Австралию! — шептал он. — Езжай, езжай, гомофобы есть везде. Их секаторы ждут не дождутся в гости тебя и твоего любовника, — шептали фобии и горький опыт. — Не уезжай, пап, мне без тебя так страшно и одиноко, — висла на моей шее Юла. — Павел Александрович, какой отпуск, вы что? Мы без вас не справимся, — умоляюще заглядывали в глаза сотрудники.       Я с силой потер лицо. Хватит распускать нюни. Соберись, тряпка. Еще один день. Еще одна ночь. Надо встать, собрать раскиданную одежду, надеть шорты, футболку и беговые кроссовки. Надо встать. Надо… Кому надо? Для кого я стараюсь? — Паша?       Я разлепил веки и уставился на остановившегося в нескольких шагах от меня парня. Полуголого парня. Поджарого, мускулистого, белобрысого и улыбчивого. Сердце забухало в ушах. Черт возьми, как же он не вовремя! — Ты в порядке, Паша?       Владимир сжал спадающее с узких бедер синее полотенце в кулак, а капли на его широкой груди бесстыдно прочертили дорожки вниз, к прессу, к пупку и к крутой линии косой мышцы. Это было так красиво и так неожиданно, что я не сумел удержать обычную невозмутимость — мой член вздыбил плавки так, что пришлось в срочном порядке прикрывать его руками. Блеать! — Хах! Вижу, что нет.       Я прижался затылком к шкафчику и закрыл глаза. Плевать, что он обо мне подумает. Сил моих больше нет! Я сбежал от него неделю назад после столкновения в душе, но что толку? Тело предавало меня, как и дух. Я так устал сражаться со всем миром в одиночку! — Паша… Можно я поцелую тебя? — спросил Владимир и поцеловал, не дожидаясь разрешения.       Небо не упало на землю, тесаковцы не прибежали потрошить нас, а моя воля рассыпалась в прах. Я хотел ответить ему. Хотел обнять, усадить на колени и, разорвав поцелуй, посмотреть в глаза, не скрывая ничего и надеясь на продолжение, даже если завтра мне за это отрежут яйца.       Я так и сделал. … … … Пы.Сы. Три месяца спустя.       Два молодых чернокожих парня лежали на песке под большим зонтом и лениво перемывали кости людям на пляже. — Смотри, вон там, в прибое барахтаются, видишь? Двое белых парней и девчонка. Ты глянь, как мужики целуются. Взасос, глянь. Во дают. Ваще без тормозов. — Это же Лос-Анджелес. Кому какое дело? — Эй, бро, да ты глянь на них, ну! Это же Мэтт Бомер! — Не, я этого парня в отеле на завтраке видел. Не Бомер это, хоть и похож. — Ты почем знаешь? Тут куда ни плюнь, в знаменитость попадешь. — Он со своим парнем по-русски разговаривал. — А ты, типа, полиглот? — А я, типа, однажды с русским парнем переспал. Он меня всему и научил. — Всему — это чему? — Вернемся в номер, я тебе покажу. — Вернемся в номер, я тебя выпорю, чтоб не трахался, с кем ни попадя!       Порыв ветра снес зонт, прекращая перепалку, парни бросились за ним в погоню, а троица, которой они перемывали кости, распалась на две части: девчонку утащил играть в волейбол мускулистый брюнет с голливудской улыбкой, а мужчины улеглись на плед, разложенный под большим пляжным зонтом. — Все будет хорошо, любимый, — сказал тот, который косил под русского спецназовца, и уложил на свой скульптурно вылепленный пресс того, который косил под Мэтта Бомера. — Когда мы вернемся в Россию, никто не посмеет смотреть на тебя косо. — Наверное, так и будет, но… — Паша! Что тебе психотерапевт советовал? — Верить любимому. — И? — Я стараюсь. — Это неправильный ответ. — Хорошо-хорошо. Я верю. 28.01.2020г