Одним/словом

Они клянутся друг другу в вечной ненависти на выпускном, а потом целуются — до точек перед закрытыми глазами, до нелепого столковения зубами, до хрипящего дыхания на двоих и натянутых на толстые пальцы рыжих кудрей. Они целуются в переполненном одноклассниками душном баре, где по углам обжимаются все те, кто потеряется уже завтра навсегда. Стакан с дорогим виски в руке Кайла чертовски быстро нагревается, и он выпускает его, чтобы схватить Картмана за воротник его дорогого чёрного костюма. Шёлковая рубашка переливается в психопатичном разноцветном свете всеми цветами прошлого, и Кайл скользит пальцами по ней, поднимается выше, чтобы впиться длинными острыми ногтями в безнадежно укрытый толстой кожей кадык. Рука замирает на подступах к этой потной блестящей коже горла, и Кайл лишь крепче сжимает вражескую ткань. Отстраняется с яростью, переводит дыхание, сбивает ниточку слюны как соединительный мост между ними, шепчет зло и задыхаясь: — Ненавижу тебя. Надеюсь, ты сдохнешь уже завтра. Картман жадно сглатывает и кивает, пожирая еврея нетрезвыми глазами: — После тебя, жид... И снова притягивает к себе, душит крепким алкогольным дыханием и цепкими мягкими пальцами, что сжимают худую талию под обтягивающим выпускным костюмом, выбранным еврейской матушкой. Барный стул угрожающе трещит под здоровой задницей Картмана, но он подаётся вперёд всё больше, давит на стул и на талию Кайла всё сильнее, вытесняя из своего сознания абсолютно всё, кроме этой мятно-горячей влаги неудержимого злого рта своего совершенного врага, что всегда косвенно мотивировал становиться лучше, умнее, остроумнее. Картман уверен, Кайл и не подозревает о своей грандиозной роли в его жизни, и это, безусловно, к лучшему. Сейчас Картман чувствует только разлагающий сознание бесконечный поцелуй, аромат кальяна с марокканскими мандаринами и точечные уколы адреналинового солнца прямо в сердце. Он закрывает глаза, а потом наступает следующее утро, и Кайл пропадает на целый год. Картман заходит на его страницу на Фейсбуке каждый час, смотрит на изредка появляющиеся посты — обычно политического толка и посвященные ситуации с импичментом — проверяет всех друзей и тщательно изучает каждого из них. В большей степени, все новые добавления — это однокурсники-юристы и сокомандники по баскетболу. Ещё Картман ежедневно заходит в фотоальбомы и гладит мышкой или пальцем фотографии, которые изредка обновляются в связи с победой команды на межфакультетских соревнованиях или награждениях за первые места в конкурсе. Кайл по-прежнему лучший. Для Картмана — особенно, неизменно, необратимо. Он испытывает гордость, радость и каменную тяжесть в груди. В жизни Кайла всё хорошо. В ней всё замечательно без его присутствия. Картман не уверен, что Кайл вообще знает, что он болтается у него в списке друзей с первого класса. Что больше десяти лет Картман ежедневно выполняет одни и те же ритуалы на Фейсбуке, что без них он, наверное, кончится как человек, умрёт скорее, чем без еды, что эта возможность наблюдать за жизнью Брофловски хотя бы так составляет, пожалуй, одно из важнейших действий в его собственной малоинтересной жизни. Разумеется, Картман не забрасывает свои цели: поступает в Калифорнийский колледж на кафедру международных отношений, создаёт литературный дискуссионный кружок, где яростно отстаивает среди подавляющего числа феминисток Байроновскую важность в историческом контексте. Разумеется, это не мешает Картману засыпать в своей постели, положив на соседнюю подушку фотографию Брофловски. Единственную фотографию, сделанную тогда, на этом выпускном, когда, задохнувшись окончательно, они вывалились на улицу, смеясь и размахивая бутылками с алкоголем. Кайл запрыгнул на машину Стэна и танцевал, хлеща виски прямо из бутылки, захлебываясь то от него, то от смеха. Картман не сразу сообразил, что нужно достать телефон и неуверенными пальцами попробовать ввести пароль. С четвертой попытки улыбнуться от радости успеха и навести камеру на Кайла, поймать его в фокус и запечатлеть как раз в тот момент, когда рассветные краски несмелой акварелью начали растекаться по небу. Фотография получается качественной — слава последним достижениям мобильной техники — и Картман с удовольствием ламинирует своё кудрявое детство и юность и даже позволяет себе короткий вальс по своей комнате, пока мать не заглядывает с приглашением на ужин. Тогда Картман поспешно убирает фото под своё одеяло и вновь любуется уже глубокой ночью, включив небольшую лампу на тумбочке. И эта фотография едет любовно зажатая между двумя чистыми листами в отдельной папке. Картман ни на секунду не выпускает её из рук и ни разу не оставляет в комнате без присмотра. Обыкновенным мартовским вечером Картман наливает себе какао и садится за конспекты в своей комнате. Сосед привычно трещит с подружкой по видеозвонку, не потрудившись нацепить наушники хотя бы для вида. Картман бегло скользит по знакомым строкам, припоминая недавно выписанные термины, и абсолютно не сомневаясь в своей отличной отметке за грядущий экзамен, когда его айфон издаёт характерную вибрацию, которая быстро превращается в слепящее-слезящееся-невозможное, в выбивающее из-под ног абсолютно всё «Привет, Картман». Картман вскакивает со стула, роняя плед с широких плечей и вызывая испуганный вздох соседа. В первую минуту ему кажется, что это всё сон, что он проснулся от будильника, и никакого сообщения и в помине нет. Он покидает комнату и прислоняется к стене. Сообщение по-прежнему на экране, оно всё ещё, вроде бы, отправлено пользователем Kyle Broflovski и едва ли попало к нему случайно. Картман нервно чешет шею и разблокирует экран с третьей попытке. Будь проклята дрожь в пальцах в самые важные моменты. Они точно пропускают ток, замерзая одновременно, покрываясь коркой встревоженного льда, потеют и путаются, словно лишены какой-либо базовой моторики. Когда Картман отвечает растерянным приветом, проходят практически сутки, хотя часы успевают пропустить всего четыре минуты. «Хочу тебя увидеть. Очень сильно». Картман садится на корточки и обхватывает голову. Его спрашивают жильцы соседних комнат, всё ли в порядке, почему он смеётся и кусает губы как будто в припадке, почему у него мокнут глаза, и он выглядит так, словно уничтожит всё общежитие прямо сейчас. Картман мотает головой и закрывается в своей комнате, прячется под одеяло с головой, чтобы никто не смел отвлекать, и, трижды проверив сообщение на ошибки, отправляет единственное слово: «Где?». «Парк. Завтра в 6 вечера. Узнаешь меня? :)» Картман истерично хрипло смеётся и отвечает ему вслух, что узнает всегда, везде и в любом виде, но пишет краткое «Конечно». Когда он высовывает голову из-под одеяла, у него губы залиты кровью, а в уголках красных глаз блестят слезы, о чём немедленно сообщает испуганный сосед. Присовокупляя, что даже и не подозревал, какой Картман странный и что ему нужно показаться врачу, если что-то может его так сильно встревожить. Картман не слушает. Он лежит до утра, не смыкая глаз, и рассматривает этого потрясающего кудрявого танцора его сердца на фотографии, улыбается ей и мечтательно проводит пальцем по своим губам, вспоминая его вкус. Интересно, думает Картман, я конченый романтик или конченый псих? Экзамен он рассказывает на отлично, потому что знания лежат в другом отделе его мозга, они не касаются трепетных воспоминаний и переживаний сейчас, — не то, что в школе, когда темы урока прочно сплетались с упрямыми рыжими кудрями и звоном его голоса в ушах. «Я сдохну только после тебя, жид. Потому что мне не за чем будет жить дальше». Картман надевает вечером серый презентабельный костюм и чёрный шёлковый галстук, укладывает лаком волосы и замазывает тональным кремом синяки под глазами. Из зеркала глядит восковая фигура будущего министра или политика, но не тот, кого знает Кайл. Не тот, кого будет искать Кайл. Картман снимает костюм и меняет его на чёрную водолазку и новые джинсы. Волосы успевают растрепаться, а дешёвый тональник подружки соседа смыться, как только Картман поднимает лицо под дождь. «Единственные международные отношения, которые волнуют меня, это между мной и тобой, еврей». Кайл не приходит. Ни в шесть, ни в шесть тридцать. Картман порывается написать ему, достаёт телефон и убирает снова и снова. К чему это?.. И так всё совершенно очевидно. Кайл как обычно нашёл способ уязвить прямо в сердце, не затратив никаких усилий. Зачем ему вообще приходить на встречу к тому, кого он поклялся ненавидеть до последнего вздоха одного из них? Картман последний раз оглядывается на главный вход в парк и тихо выдыхает. Внутри него разрывается тысяча снарядов одновременно. Один из них смазанно и гулко входит прямо в сердце подобно точному удару ножа. Картман поджимает губы, пытаясь похоронить себя здесь и сейчас. Он действительно готов сделать что угодно, чтобы только не ныло, не срывалось с края обрыва каждую секунду, чтобы каждый вдох не был с тысячью игл, что пронзают истерзанные лёгкие. Он готов... — Эрик!!!