Тайные страхи

      Никто не задумывался, почему командор разведки для письма всегда использует только перья. Вроде бы уже давно в обиход вошли грифельные карандаши, уголь в медной оправе и ручки с чернилами внутри. Но Зое продолжала упорно и настойчиво использовать только гусиные перья.       Хотя не только в использовании перьев на письме стало выделяться поведение Ханджи. Чем ближе было четвёртое заседание главнокомандующих подразделений, тем хуже становилось женщине. Только вот становилось ей плохо от мысли, что там будут члены военпола.       Всю свою жизнь Ханджи жила в приюте. Она не помнит ни отца, ни матери. Помнит только, как её попыталась однажды забрать тётка из сиротского дома. Правда, попытка не увенчалась успехом: подслеповатая девчонка с вечно избитыми коленками осталась жить в затхлом и покосившемся здании.       Где-то в окрестностях Гермины до сих пор валяются остатки гнилых брёвен, что когда-то служили стенами приюту. Где-то до сих пор пьют и бедокурят вольные воспитатели.       Спросите, как пьяницы и драчуны могли следить за детьми?       Ответ слишком прост. Когда королём Стен был простодушный старик Фриц, внимание которого мог привлечь только сытный ужин и занимательная игра в шахматы, ему следовало утвердиться в обществе. И отличным способом самоутверждения стала выплата ежемесячных пособий приютам. Плата, конечно, была невелика, но детям хватало. По крайней мере, ему так думалось, ведь только в столичных сиротских домах деньги шли на нужды дитяток.       А вот в других городах.. Воспитатели умело откупались парой золотых от полицаев, что приезжали с проверкой, а на оставшиеся монеты сполна закупались терпким вином и вяленым мясом. Где-то крохи перепадали детям, а где-то деревенские приносили дарования в приют. И тут уж воспитатели не смели из-под носов косарей и доярок хапать еду себе: учтиво отдавали продукты детям.       Однажды, когда дети без присмотра игрались в приютском саду, прыгая по кустам и сваливая ягодки земляники босыми ногами, в приют нагрянули полицейские. Но воспитатели развели руками: они и следить не следили за порядком в приюте, стоило только заглянуть в детские спальни, как нос забивали пыль и грязь, а ноги в ботинках прилипали к грязному полу. И откупиться от проверки было нечем: деньги давным-давно пылились где-то в кладовке в виде длинных бутылок вина и корзиночек с мясом. Зато полицейские знали, какую плату они будут брать с сиротского приюта в округе Гермины..       Ханджи каждый раз вздрагивает, стоит только краем глаза увидеть коробки с наточенными карандашами и чернильными ручками. Внутри всё дрожало, а руки сами по себе прикрывали грудь под жёлтой рубашкой, и ноги по своему хотению сжимались настолько сильно, насколько было возможно.       Те полицейские… она помнит тот день, когда вместе с другими девочками из сиротского дома оказалась прямо перед тремя свиньями. Беззащитная, слабая, и.. раздетая.       Сейчас она, окажись перед ними совершенно нагой, ничуть не испугалась бы. Крепко устояла бы на ногах, сжала бы кулаки, не страшась и не плача. Но это сейчас. А тогда она и пискнуть не могла без дозволения.       Они сидят, попивая вино из винных бутылок. Прямо так, с горла, не заботясь о том, где до этого валялись эти самые бутылки. Ханджи как в зеркале видит их: раскрепощенных, рослых мужиков, с жирными от ужина губами и похотливыми взглядами.       Вот она стоит, прижимая маленькие ручки к груди и сжимая тонкие бёдрышки, только бы непонятные и незнакомые мужчины не смотрели на неё: такую маленькую и хрупкую, совсем невинную и слабую. Мужик, у которого во все стороны топорщились курчавые черные волосы (кажется, его зовут Тодд, Ханджи слышала как-то от его сообщников), медленно, явно наслаждаясь и упиваясь страхом девочек, встаёт. Снимает с плеч военный плащ, небрежно кидая его куда-то в сторону стула. Под ним жалобно трепещет пол, скулят сырые от пролитой воды доски, в такт скрипят армейские сапоги.       И маленькая Хан в тот миг забывает, как дышать. Доселе простая тревога перерастает в животный ужас, который невидимой петлёй стягивает девичье горлышко. Она в страхе пятится назад, как и другие девочки, стоящие рядом, а Тодд лишь ухмыляется. Боятся? Значит, уважают.       Он берет за подбородок Ханджи, смело вскидывая её головушку к потолку. Критично осматривает личико, перемазанное сажей и пеплом из дворового костра, а после смотрит через плечо и вопросительно кивает, мол, пойдёт?       Его друзья только пьяно смеются, синхронно кивая в ответ. Тодд хватает Ханджи теперь за руку и притягивает к себе. Не удержавшись на тонких ножках, девчонка падает на пол, разбивая коленки в кровь. Мужик хрипло смеётся, совсем не заботясь о девчонке, подтягивает её к себе и поднимает над полом.       Те, кто стоял рядом с малышкой Хан, боязливо завопили, стуча маленькими кулачками в дверь. Только вот напоенные отборным вином воспитатели ни черта не слышали, забывшись где-то пьяным сном.       Второй мужчина, высокий и статный, с яркими рыжими волосами и хитрыми, прищуренными глазами, встаёт, вытянувшись во весь свой громадный рост, и в пару резких шагов доходит до двери. Открывает её с грубого пинка, выталкивая наружу и маленьких девочек, зло пихая их носком сапога, словно те были жалкими собаками.       И теперь Ханджи была одна, в окружении троих взрослых, пошлых и, самое ужасное, возбужденных мужчин..       Они смотрели на неё жадно. Тодд, тот самый, что избрал малышку Хан мученицей в эту ночь, держал девочку за руки, разведя их в стороны. А его друзья водили грубыми и шершавыми ладонями по её нежной, ещё никем не тронутой коже, задевая не сформировавшуюся грудь и пощипывая за совсем малюсенькие соски. - А сиськи-то маленькие, хах, вот запомни, девка, жри капусты побольше, - Рыжеволосый Эрик в воздухе очертил два полушария, вновь хватая Ханджи за грудки и больно оттягивая, - будут во-о-т такие дыни!       Маленькая девочка плакала. Плакала и нервно выдергивала руки из стальной хватки Тодда, но напрасно. Он лишь потряхивал её, чтобы она больше не думала вырываться.       Ей было противно. До омерзения и тошноты противно. Они совсем не заботились о ней, с каждым разом сжимая маленькую грудь сильнее и сильнее. Вдруг малышку прямо-таки распяли на кровати. Тодд сжимал её худые лодыжки, расставляя ножки шире, а Эрик сжимал девичьи ручки, которые всё ещё сжимались в кулаки и пытались вырваться.       Хан взвизгнула, дёргая телом из стороны в сторону, когда мужские пальцы скользнули по впалому животу и нырнули туда, куда Ханджи даже в бане смотреть не думала. - Тише, тише, малявка. Лучше молчи, если не хочешь, чтобы было хуже. – Тодд наклонился так низко, что мерзкое пьяное дыхание обожгло алкогольным шлейфом её румяное личико. Ханджи завопила громче, когда к кровати подошёл третий мужчина, до этого что-то искавший у стола. И вот он развернулся, и Ханджи видела, что в руке у него был длинный и остро заточенный карандаш. - Ты что удумал, Генри? – Нарочито возмущенным голосом спросил Тодд, поворачиваясь к напарнику. Ханджи, воспользовавшись моментом, с силой дернула руками и ногами в стороны, скатываясь на сырой пол и желая как можно скорее добраться до заветной двери.       Но Генри ударил её ногой в живот раньше, чем девочка смогла дотянуться ручкой до щеколды на двери. Из лёгких выбили весь воздух, и Ханджи упала, морщась от боли и проглатывая вместе с горячими слезами и жгучую обиду.       Разум мутнел, и маленькой девочке Ханджи было уже сложно понимать, что происходит вокруг. Она только чувствовала рваные прикосновения то к ногам и рукам, то к розовой груди и кровоподтёкам на запястьях. А потом её ноги раздвинули, упиваясь детскими мольбами о пощаде и помощи, просьбами о прекращении сего ужаса и порочной связи..       Ей закрыл рот Эрик. Она помнит его прищуренные глаза, в которых горел неугасаемый огонь грязного желания обладать невинной девочкой. Помнит его хриплый гогот, когда Генри с серьёзным лицом специально больно загонял в маленькую девочку острый карандаш.       Ханджи помнит, как разорвалось что-то, как кожа защипала, как с новой силой хлынули слёзы. И как рука на тонких губах сжалась сильнее. Она чувствовала только, как острый грифель царапает внутри сухие и совсем не готовые к вторжению мышцы, как двое нахраписто дышат и сдавленно стонут, удовлетворяя себя.       Ханджи очнулась тогда в девичьей спаленке, увидела, как рядом с ней, сжимая ручки в молитвах, сидят её подружки по несчастью. Они смотрели на неё сочувственно и горько, плакали и были на все сто уверены, что она после такой ночи точно не проснётся.       Но Ханджи проснулась.       Стул вновь ударили ногой, и Ханджи подскочила на месте, комкая заявления и отчёты перед собой. Очки, бывшие до этого на макушке, шмякнулись на переносицу. - Ханджи, ответь, что с тобой? – Рядом стоял Леви, хмурившийся далеко не из-за недовольства неожиданной сонливостью очкастой.       Ханджи в полудрёме коснулась щёк, растирая кожу кулаками. И вдруг почувствовала соль на губах и капли на ресницах. Она.. плакала во сне?       Опустив туманный взгляд на стол, командор разведки подметила, что ровные стопочки документов намокли, а прямо перед глазами лежало заявление о том, что со дня на день во дворце будет проведено собрание с участием всех главнокомандующих подразделений, а также нескольких представителей офицерского состава от каждого корпуса.       Ханджи резко вскочила на ноги, да так, что стул грохнулся на пол. Одно только упоминание, что там будут офицеры из военной полиции выбило воздух из женских лёгких.       Леви вовремя схватил Ханджи за рукав форменной куртки, притягивая к себе. Не на шутку перепугавшись, Аккерман не хотел, чтобы у Зое случался нервный срыв на кануне важного собрания.       Зое невидящим взглядом уставилась на Леви, вдруг понимая, что перед ней стоял не её любимый: её вновь окружали те трое мужланов, которые смели грязными руками трогать её, ласкать и использовать в своих желаниях.       На нее смотрели не строгие глаза Леви. Она видела только прищур Эрика.. - Пусти меня! Не трогай! – Ханджи ударила Леви локтем в скулу, намереваясь вырваться, как и тогда. Убежать и скрыться от мерзких рук.       Только Леви увернулся, перехватывая тонкие запястья и прижимая к стене. Расфокусированный взгляд янтарных глаз, что сейчас блестели от крупных капель слёз, уставился на Леви. И Ханджи спустя несколько минут поняла: перед ней был всё тот же Леви. Её любимый и надежный, который никогда не посмеет поднять на неё руку.       Зое успокоилась лишь через час, так и не промолвив и слова. Аккерман не мог добиться от неё и слова, да и в таком тревожном состоянии она вряд ли смогла бы сказать что-то осмысленное.                         ***       Ханджи ехала отдельно от колонны офицерского состава разведки. Никогда прежде она не пользовалась каретой для поездок в столицу. Но в этот раз она чуть ли не истерила перед конюшней, выпрашивая повозку.       Леви не мог узнать в ней прежней Ханджи. В последние дни Зое стала чересчур нервной, подолгу сидела над ненужными бумагами и опытами, отчётами и письмами. Она не замечала Аккермана в упор, а когда тот решал проявить инициативу и просто хотел легонько поцеловать её в щёку или лоб – бесновалась. Вырывалась и скрывалась в коридорах штаба, не смея потом возвращаться ночью к Леви.       И Аккермана это тревожило. Нет, он знал, что у женщин бывают недели, когда к ним лучше не подходить вообще. Леви помнил, что это как-то связано с их здоровьем. Но Ханджи уже почти месяц ходит вся на взводе.       Всю дорогу до столицы Ханджи не могла найти себе места в карете. Она знала, она чувствовала, что там будут они. Она бы с превеликим удовольствием осталась бы в штабе, сославшись на плохое самочувствие. Но разве для этого она когда-то уверила себя в своей силе и гордости, чтобы больше не страшится жизненных преград? А теперь вот так нелепо скрываться от собрания в корпусе разведки?       Ладони холодные, потные, нервно сжимают офицерский тёмно-зелёный камзол. Ещё чуть-чуть, и она точно протрет в нём дырку.       Перед глазами вместо оббитой бархатом кареты была тесная комнатка. Пыльная, грязная, скрипучая и до ужаса противная, где маленькую Хан ещё не раз зажимали рослые мужчины из военной полиции.       Командор зажмурилась, стискивая камзол кулаками. Никак не получалось забыть их лица, никак не получалось забыть то, что они вытворяли с ней. Спустя почти двадцать лет кожа вновь зудела, будто их прикосновения были ударами жгучей крапивы. Там, где покоились их ладони когда-то, горело и мерзко ныло.       Время шло быстро, словно специально, чтобы Ханджи поскорее встретилась с самым мрачным ужасом своего детства.       Ещё немного..       Карета остановилась, как и сердце Ханджи. Она не слышала стука лошадиных копыт, нет. Она слышала только бешеный ритм своего сердца за рёбрами, гул крови в ушах и давний, почти забытый пьяный хохот. Перед зданием военного штаба, около которого неизменно пыхтела Ханна, Ханджи почти совсем свалилась в обморок, сделавшись бледной-бледной, как снег в январе. Прокурор Эльс, конечно, не могла заметить в толпе офицеров вдруг резко поменявшееся настроение командора разведки. Зато Леви отчётливо запомнил, как смуглое лицо очкастой стало почти прозрачным, как тонкая плёнка жира на воде.       В зале, где должно было состояться собрание, было людно. Правда, противного гула и шума не было, как то обычно бывает на уличных собраниях в деревнях и городах.       Ханджи боялась поднимать глаза, но ей пришлось. Она, как командор разведки, обязана сидеть в первых рядах, сохраняя спокойствие и некую хладнокровность.       Но она не смогла более спокойно думать, когда всё же удосужилась оторвать взгляд от пола.       Они.. Они были среди капитанов военной полиции. Сидели с такими лицами, словно ничего не случилось. Словно не они двадцать лет назад развращали детей в сиротском приюте.. словно.. словно ничего не было.       Ханджи просто упала на стул, потеряв всякую связь с реальностью. Леви сидел рядом с ней, и проследив за взглядом ошалевшей Ханджи, понял: дело тут явно не в состоянии здоровья. И даже не в плохих отчётах разведки о последних экспедициях. Не зря же ведь она так скрывает взор от тех полицаев?       Ханджи не слышала, как в зал вошёл Эрвин, нынешний король Стен. Не слышала, как он поздоровался с присутствующими в зале, и даже забыла встать, чтобы отдать Его Величеству честь. Она держалась в сознании из последних сил, то бледнея, то краснея до кончиков ушей.       Эти полицейские свиньи спокойно сидели, улыбались и отдавали честь королю, здоровались с другими и сдержанно смеялись над армейскими шутками сослуживцев. А потом совершенно спокойно читали отчёты о выполненной работе корпуса полиции в столице и прилежащих к центральной стене ковчегах.       Они не узнали Ханджи. Не узнали в этой бледной женщине той маленькой девочки, которая когда-то плакала и вырывалась из их цепких пут. Когда очередь отчёта перед Эрвином дошла до командора разведки, Зое не могла даже нормально сообразить, что от неё просят. Кажется, уже многие заметили, что с Ханджи явно что-то не так. Да только почти всем было всё равно.       Почти.       Нанаба помнит. Помнит всё, что было.       Помнит, как она попала в приют. Тогда её родители умерли от бушевавшей за стенами чумы, и маленькая блондиночка осталась совсем одна. Ей пришлось почти год скитаться по улицам, побираться на рынках и в любых местах, где только можно было найти что-то съестное. Это было невыносимо тяжело: засыпать, где придётся. Чувствовать зудящую боль в желудке, который нагло требовал успокоить голод пищей.       Так, маленькая девочка, потерявшая родителей столь скоро, в один не очень прекрасный вечер пришла на порог сиротского дома. Вид старого, прогнившего до самой маленькой занозы здания ничуть не испугал юную «путешественницу». Она тогда несмело стукнула ручкой в тяжёлую дверь, и в первый раз ей никто не открыл.       И во второй. И в третий.       Когда сил стучать уже не было, Нанаба калачиком свернулась на покосившемся крыльце. А после вдруг почувствовала, как мягкий свет из глубины помещения ласкает бледную кожу щёк, как кто-то ласково приподнимает её над землёй и заносит в относительно тёплую комнату. Сквозь болезненный сон Наба ощущала, как её обнимают, прижимают нежно и трепетно, пытаются защитить. А после, как гром среди ясного неба, её вдруг огрели звонкой пощечиной.       Образ матери, которая было снова начала заботиться о дочери, медленно таял на глазах, а на её место пришли злобный оскал и похабная ухмылка. В ту же секунду Нанаба начала вырываться и жалобно скулить подобно побитой кошечке. - Ты тут развлекайся, Эрик, а я пойду. У Тодда проблемы какие-то. – Генри кашлянул в кулак. – Ну, с той малявкой очкастой, она драться вздумала.       Голос звучал словно сквозь толщу воды, а потом вовсе стих. Зато отчётливо маленькая Нанаба услышала, как щёлкнул дверной замок. А вместе с ним внутри девчонки будто что-то рухнуло.       Наба познакомилась с Ханджи после той ночи, когда им обеим раньше всяких поставленных сроков пришлось повзрослеть.       Нанаба отделалась синяками на шее и худой талии да размазанной кровью на худощавых бёдрам. Правда, если кровь можно было отмыть, а синяки вскоре бы прошли, то ощущение цепких рук и мертвой хватки на острых коленках, острую боль внизу живота и жжение внутри, омерзение и тошноту от самой себя никогда нельзя было стереть или закрыть.       Тогда они поклялись друг другу терпеть все муки, которые предоставят им три дьявола в человеческом облике, вместе. И вместе решили, что когда достигнут нужного возраста, уйдут в разведку. Ведь там только сильные люди.       Девочки долго пытались вникнуть в смысл слова «сильные». Это когда ты сама идёшь к мученикам в руки, не страшась наказания? Или когда ты лежишь под ними, сдерживая внутри крики и мольбы, ведь толку от них ровно никакого?       Сильными зовутся те, кто смог отпустить прошлое, насовсем распрощался с ним, больше не смотрит туда, назад, не живёт воспоминаниями. Не держит грозных цепей на плечах, не ворошит в себе давно потухшие угли боли и страданий.       Только вот сейчас, когда эти сволочи так открыто улыбались им, не узнавая в лицо тех двух маленьких девочек, которых насиловали на соседних койках, зажимая рты и больно прихватывая молодые груди, угли внутри вновь разгорелись.       И чувствовать себя нормально, ловя на себе простые взгляды уже изрядно постаревших капитанов полиции, было сложно. Слишком сложно.       Когда Нанаба увидела, как трясутся руки Ханджи, как её подруга и командор заикается, зачитывая отчёт королю, девушка сразу поняла: она помнит.                         ***       Леви сидел напротив упрямо молчащей Ханджи, напряжённо сверля одну точку в стене, и все никак не мог понять: почему вдруг после собрания Зое вдруг заткнулась, словно никогда разговаривать не умела. Закрылась в своём кабинете, который пустовал уже почти год. Не пришла на ужин.. а когда ей принесли на подпись увольнительные, то Ханджи отшатнулась от них, как бес от святого духа.       Ведь в руках у рядовых были карандаши.       Аккерман придвинулся к Ханджи ближе, и женщина заметно напряглась. Она тупила взгляд в пол, не смея поднимать его на капрала. И прекрасно понимала, что он хочет узнать у неё. Леви и вправду был слишком обеспокоен состоянием любимой женщины. Её ведь не узнать! - Ханджи. – Тихо позвал Леви, надеясь хоть мычание услышать в ответ. Зое молчала.       Аккерман потянулся к ней рукой, мягко касаясь женской щеки, и.. опешил. В свете одиноко горящей на столе лампы на бархатной коже сверкнула крупная слеза. - Ханджи, прошу. Расскажи мне, что случилось. – Настойчивее попросил капрал, но к сожалению, только вновь по щеке прокатилась одинокая слеза. - Иначе мне придется выбить из тебя всё, что мне нужно знать.       Ханджи вдруг подняла на него взгляд, и Леви осёкся. Нешто она приняла эту шуточную угрозу всерьез? Янтарные глаза не блестели, как прежде. Они тускнели с каждым мигом, а под ними краснея, пухла растёртая кулаками кожа.       Тут Зое резко подалась вперёд, прямо падая на мужскую шею. Аккерман совсем растерялся, а стоило только хриплым всхлипам донестись до чуткого капральского слуха, как Леви с силой сжал кулаки.       Незнание того, отчего плачет любимый человек, наверное, одна из самых страшных вещей на свете.       Она вновь подняла на него взгляд, поджимая трясущиеся губы и еле слышно шепча: - Не оставляй меня, прошу..       В ту ночь Леви услышал сполна. Сполна, чтобы понять, как он желает убить лично каждого из той троицы, лично каждому разукрасить лицо.. нет. Этого недостаточно. Катастрофически недостаточно. Он должен, он обязан показать им истинные страдания, которые когда-то причиняли сиротам в приюте три капитана из военпола.       Леви уверенно шёл по коридору, намереваясь сперва посетить Моблита, что подобно своему командору резко скрылся из поля зрения после собрания, решив, что ему намного лучше будет подольше поработать в лаборатории. Привести в порядок рабочее место Ханджи, убрать реагенты в шкафы, протереть микроскоп.. Всё, что угодно, только бы не знаться с толпой людей и не слышать более в этот день около ушей «военная полиция».       Когда Аккерман услышал от дрожащей Ханджи, что не только маленькие девочки стали жертвами похотливых сволочей, ему захотелось впервые пожалеть всех тех юношей и парнишек, что хоть как-то были связаны с тем треклятым приютом.       Из рассказа Зое, который прерывался слезами и судорожными вздохами, капрал узнал: Бернер терпел лишения не хуже юных девочек.       Идя по коридору к лаборатории, Леви вдруг остановился: ответ на давно терзавший его вопрос пришел сам по себе.       Почему Моблит почти всегда ходит с руками, заведёнными за спину?       Так всегда было легче терпеть, пока его, маленького и беззащитного мальчишку, попавшего в приют потому, что отец проиграл сына в карты Эрику, насиловали.       Врывались в юное тело безжалостно и ненасытно, грубо хватая за руки и плечи, избивая почти до потери сознания, но никогда не до полной темноты перед глазами: трахать бесчувственное тело, которое не вырывается из рук и не трепещет от первобытного ужаса, вовсе не хотелось.       Леви глубоко вздохнул. Терять самообладание сейчас не самый лучший вариант. Ханджи уснула, напившись успокоительного настоя, даже не дошла до кровати, но когда Леви вернётся, то обязательно перенесёт её в спальню и не оставит до следующего утра.       Он остановился напротив открытой двери, ведущей в лабораторию. Бернер не работал, он нервно перебирал давно разобранные и расфасованные документы, то хватал вдруг мокрую тряпку и неистово тёр столешницу рабочего стола. А потом на мгновение замирал, упираясь кулаками в полки и стены, стискивая зубы до такой степени, что даже Леви в двух метрах от него слышал скрип зубов.       Дверь со скрипом закрылась, и Моблит дёрнулся, вновь неосознанно убирая руки за спину. Леви был зол, если не сказать, что разъярен. Но капрал вновь глубоко вдохнул, проходя к столу. - Моблит, я знаю, что ты рос в приюте. – Сиплый от сдерживаемый злобы голос эхом раздался в кабинете, отражаясь от пустых стен.       Бернер побледнел, судорожно кивая. Руки он до сих пор держал за спиной, почти сотрясаясь от страха. - Скажи только одно. – Леви поднял тяжкий взгляд на белого юношу. – Вы были не одни, над которыми измывались эти ублюдки?       Моблит не смог ответить, только закивал аки болванчик.                         ***       Эрвин не верил своим ушам. Он сидел в кабинете, где когда-то вершила судьбы людей Хистория. Но сейчас было далеко не до щепетильных воспоминаний.       Рядом нервной поступью расхаживал Найл, не понимая, как можно было таким сучьим образом позорить честное имя самого элитного подразделения! - Вопиющий случай! Вопиющий! – Найл вновь взмахнул рукой, поправляя топорщащуюся чёлку. – Будьте уверены, они получат по заслугам!       Леви смерил его ледяным взглядом. Найл почти затрясся, чувствуя, как от такого взора холодеет кровь в венах. - Прошло почти двадцать лет, Найл. – Тихо начал Леви, сжимая руки в кулаки сильнее. – Никто, блять, на суде не поверит в то, что эти образцовые муженьки когда-то трахали детей!       Эрвин еле заметно вздрогнул, только лицо осталось спокойным. - Леви прав, Доук.       Ещё с минуту в кабинете стояла гнетущая тишина, как в ту же секунду нервным вихрем ворвался Майк. Шкаф под два метра ростом поскорее желал лишить жизней тех, кто когда-то дерзнул трогать его возлюбленную Нанабу. Да вообще всех детей! Никто не давал им того права, которым они пользовались! - Где эти ублюдки, Найл?! Где?! Покажи мне, я убью их! – Майк схватил командора полиции за грудки форменной куртки, притягивая к себе. Даже вид строгого короля во главе стола не мог утихомирить бушующего Майка. - Тише, Майк. Я слышал, что совсем скоро эти трое должны будут приехать в наш штаб, чтобы привести некоторые бумаги. Все мы знаем, что по дороге слишком много охотников и бандитов, а потому домой эти выродки не вернутся. – Леви говорил тихо и спокойно, оттого всем в кабинете становилось ещё хуже. Майк медленно отпустил Найла, а после оба понимающе закивали. - Да, да! Они приедут! И, сука, не уедут! – Гаркнул на последок Захариус, нервно почесывая отросшую бороду.                         ***       Было около десяти часов вечера, когда карета с тремя капитанами остановилась около ворот, ведущих на территорию штаба разведкорпуса.       Дежурных в этот день распустили, попросили только крепко натопить бани, натаскать ледяной воды да всяких других вещиц, которыми обычно оперировала Ханджи в лаборатории.       Тодд оглянулся. Ему говорили, что их встретит сам капрал, сам Леви Аккерман, известный на все подразделения чистоплюй и педант до кончиков пальцев ног. Рядом с ним лупил зенки Курцхар, потирая пухлые щёки руками в белоснежных перчатках.       И последним из кареты вышел майор полиции Лойдж. Тот самый, что когда-то познакомил её с письменными принадлежностями. Тот, который десятки раз оставался на ночь вместе с маленькой Нанабой, закрывая окна и двери, чтобы вёрткая девочка не убежала. Тот, который когда-то самым ублюдским способом обесчестил Моблита, «наградив» его комплексами до конца жизни.       Они трое – воплощение самых бесчеловечных монстров, самых извращённых дьяволов в людском обличии. Больные, больные на голову люди..       Генри очнулся в бане. Вокруг витали густые облака пара, шипели мокрые горячие камни на печи, шипели эфирные масла в лампадках. Лойдж до конца не очнулся, кажется, он чувствовал, как ещё гудит затылок от недавнего удара чем-то тупым и слишком тяжёлым.       Напротив, в самой гуще пара, стоял Леви. Идеально выглаженная рубашка чуть намокла от влаги в воздухе, неприятно прилипая к коже. Но Леви сейчас глубоко плевать на свой внешний вид.       В руке он держал острую бритву и такой же остро заточенный карандаш.       Лойдж лишь слабо ухмыльнулся, дёргая руками. Его тут же охватила нервная дрожь: он сидит, привязанный к стулу.       Аккерман медленно склонился перед прикованным мужчиной на колени, поднося черный карандаш прямо к лицу мужчины. - Ты помнишь, что это такое? – Вместе с карандашом к лицу приблизилась и бритва, касаясь, острым лезвием влажной кожи. Генри нервно усмехнулся. - Никто, никто не поверит тебе. Когда это было? Лет двадцать назад? Да я даже не знаю, о чём ты говоришь. – Лойдж говорил так легко и непринужденно, словно только что Леви рассказал ему о погоде.       Лезвие оставило на мужской щеке глубокий порез. Кровь тут же проступила, крупными каплями скатываясь вниз и скрываясь в разрезе рубашки. - Я задал вопрос. – В голосе Аккермана промелькнула неприкрытая угроза и желчная неприязнь. – Ты помнишь, что это?       Вместо ответа Лойдж, осмелев, плюнул скопившуюся слюну во рту прямо в лицо Аккермана.       Еле сдерживаясь, Аккерман только сильнее сжал кулаки и почти что воткнул карандаш в глаз Генри. - Я, блять, спросил тебя. Что. Это. Такое. Но Лойдж молчал. Упорно и настойчиво. Генри явно не в той позиции, чтобы немо диктовать здесь свои правила.       Леви выпрямился, сжимая в руке бритву. - Знаешь, убить – это самое лучшее, что я могу сделать для тебя. – Аккерман задумчиво глядел в запотевающее лезвие бритвы, мягко скользя по нему пальцем. – Но я не настолько милостив к тебе, ублюдок.       И вновь бритва, сверкнув в густом паре, оставила на щеке новый порез. Хотя и это для такого конченного отморозка было слишком мягким наказанием.       Аккерман не помнил себя от ярости. Он чередовал порезы с ударами кулаков, локтей, ног. Он почти выбил Генри челюсть, почти вогнал лезвие бритвы по самые гланды в рот, но вместо этого лишь порезал глубоко язык. Эта сволочь пыхтела, вырывалась, пыталась даже пару раз ударить Аккермана связанными ногами. Но от этих телодвижений только жалобно скрипел стул, трещали мокрые веревки и сипело нервное дыхание. А ещё эта тварь думала вскрикивать от боли, биться головой и даже бодаться. Только вот Леви искоренил эти попытки сразу же, как только они появились.       Когда на шее не осталось ни единого не тронутого лезвием места, Леви охладил жаркое тело ледяной водой. Генри жадно хватанул ртом воздух, раны защипало, а глаза широко раскрылись.       Но то было только начало.       Окровавленное лезвие отправилось в мыльницу на банной полочке, а её место в руке Леви заняла железная щётка, которой обычно моют чугунную посуду или чистят подковы перед закреплением на копытах. Генри боязливо сжался и затрясся, и даже удумал закричать, когда Аккерман поднял перед ним сгусток железных волокон. Капрал лишь сильнее ударил его, сжимая губы тонкой линией, упиваясь его страданиями. Так, как когда-то упивался страданиями маленькой Ханджи этот выродок.       Железная щётка мазнула по ключицам и шее, сдирая кожу кровавыми лоскутами. Новые капли крови заблестели на потной коже, смешиваясь с солью и неприятно садня. Лойдж взревел от боли. - А им не было больно? – Вновь щётка оставила кровавый след от уха до плеча, врезаясь железными нитками в мясо. – А они не кричали, прося остановиться?!       Генри раскрыл глаза настолько широко, что вот-вот, и они выпадут из орбит пухлыми шарами, стукнутся об пол и укатятся за печь.       Изжив себя, щётка рухнула кровавой железкой на пол. Леви отряхнул руки от излишка крови, вновь возвращаясь к увечью мужчины. Теперь вместо щётки или лезвия в руке оказалась маленькая стеклянная баночка с желтоватым порошком внутри. - Помнишь маленькую девочку? – Генри напрягся: замерли мускулистые плечи и шея. – Та самая, которую ты, блядина, смел извращать, твою мать, карандашом. – Спокойный голос заставлял холодиться кровь в жилах, она буквально замирала. - Так вот она стала умнее всех нас вместе взятых. И сейчас я держу в руке её новейшую разработку. – Перед носом Лойджа промелькнула баночка. – В малых дозах порошок заживляет раны. В больших – раздражает ещё больше.       С причмоком откупорилась крышечка баночки, и в тумане горячего воздуха рассеялись маленькие частички порошка.       А вслед за этим крохами на открытые раны посыпался настоящий град заживляющих хлопушек. Только вот действительно: в больших количествах это вещество и впрямь ещё сильнее раздражало раны.       И вот сейчас, только-только попав на кровоточащие мышцы, вещество зашипело, впитываясь и вызывая бурную реакцию с кровью. Генри заорал, как резанный. Хотя.. почему «как»?       Леви только холодно смотрел на него, не смея прекращать сыпать на ублюдка «лечебным» порошком. Его раны покрылись мелкой коркой, которая тут же твердела, стоило только новому слою вещества покрыть открытые порезы. Вниз вместе с каплями багровой жидкости скатывалась лёгкая пенка, которую ни сдуть, ни смыть.       Аккерман видел, что ещё немного, и Генри свалится нахрен в обморок. А ему это уж точно не нужно.       Зачерпнув холодной воды из чана, Леви выплеснул жидкость прямо в лицо Лойджу.       Тот на мгновение пришёл в себя, тяжело дыша и сотрясаясь. Но его жалкий вид ничуть не разжалобил Леви, только лишь сильнее раззадорил и заставил вновь присыпать его раны порошком.       Капрал чувствовал, как с каждым криком этого отребья ему становится легче. Намного легче, чем сутки назад, когда он, прижимая к себе Ханджи в истерике, чуть ли пальцы себе не выламывал от злости и ненависти к этим свиньям.       Не успел Генри полностью прийти в себя, как его обжог кипяток. Кожа вмиг покраснела ещё больше, а доселе твердые корки на ранках сползли мягкими ниточками и кусочками. Лойдж закричал, что есть мочи, прося остановится, но его вновь ошпарил кипяток, попав на самые разные участки тела. Кровь полилась с большей силой, пачкая всё в бордовый вокруг.       Десертом для Генри стала череда сильных и крепких ударов по всему телу, и не только руками и ногами: ему досталось и медным ковшом по виску, из которого тут же хлынула кровь, ему досталось и крупным куском дегтярного мыла, что много-много лет пылилось на полке.       И перед тем, как вытянуть Генри на улицу и отдать его в лапы титанам (которые были в качестве подопытных у Ханджи), Леви ошпарил крутым кипятком мужской пах. Кажется, Лойджу ещё никогда в жизни не было так больно, как сегодня.       Аккермана мало заботило, понял ли он свою ошибку, или срать вообще на неё хотел, но.. то, что никто больше не посмеет так обращаться с сиротами, Леви знал точно.       Леви покрепче обнял Ханджи, что забылась глубоким сном под действием успокаивающего ромашкового чая. Его и самого тянуло в сон, но капрал держался: если вдруг Ханджи проснется от кошмара, то он в ту же секунду успокоит её.       Взгляд невольно скользнул по убранству комнаты и остановился на письменных принадлежностях. Рядом с излюбленной чернильницей Зое лежал комплект карандашей и чернильных ручек.       Для Моблита завтра будет день тесного общения со всеми в корпусе. Каждый будет стараться обнять его или взять за руку при удобном случае.       А в комнате Нанабы в дверь врежут новый замок, ибо старый когда-то давненько Нанаба сломала.       Завтра каждый из них будет преодолевать последний рубеж в борьбе со своими тайными страхами.