Несуществующие

Во Второй Мировой войне победила Германия и страны нацистского блока. Германия стала крупнейшей колониальной империей в мире, а Япония распространила свою власть на Азию и тихоокеанский регион. После неожиданного теракта в 1946 году в Берлине, принесшего за собой гибель Гитлера и видных деятелей Третьего Рейха, а также последовавшего за этим раскола внутри НСДАП метрополия постепенно начала трансформироваться. Правительство приступило к проведению экономических реформ, начало содействовать научным исследованиям и медленно, но уверенно ограничивать политику уничтожения «неправильных» народов, отступая перед напором мощной волны либерального движения, зародившегося среди членов партии. К концу XX века Третий Рейх де-юре все еще считался могущественной метрополией, однако де-факто во многих регионах поднимали голову революционные и сепаратистские настроения. В 1987 году после шести месяцев ожесточенных боев армия Сопротивления захватила Вашингтон и провозгласила независимость Соединенных Штатов Америки. Третий Рейх разваливался на куски. Милитаристская Япония, еще после победы избравшая путь жесткого контроля и протектората на всех захваченных территориях, также с каждым годом теряла позиции и поддержку прояпонских сторонников в якобы лояльных правительствах подконтрольных губернаторств. Существенно подкосил азиатскую метрополию и экономический кризис в 70-х годах. Больше всего Японию беспокоило генерал-губернаторство Корея, в котором движение Сопротивления с каждым годом набирало обороты, несмотря на разрозненность их сторонников по всей стране. В 1987 году одной из корейских группировок было совершено покушение на императора Японии, что подстегнуло японцев пересмотреть взгляды, ослабить контроль над губернаторством. Япония приостановила действие Указа о смене имен, разрешила вновь печатать газеты на корейском языке. Передачи на радио также позволялось вести частично на корейском. В сетке вещания телевидения все фильмы и программы сопровождались отныне корейскими субтитрами. Японцы планировали отвлечь внимание, отчасти задобрить угнетенный второсортный народ и сбавить накал страстей, чтобы Сопротивление потеряло бдительность. В это же время тысячи сотрудников военной разведки и тайной полиции должны были наблюдать за теми, кто каким-либо образом вызывал недоверие или подозревался в сочувствии корейскому Сопротивлению. Япония сменила кнут на пряник, дабы в самый неожиданный момент нанести смертельный удар одновременно всем очагам Сопротивления и окончательно подчинить себе умы и сердца корейцев, до сих пор в глубине души хранивших воспоминания о жизни до оккупации.

1989 год, генерал-губернаторство Корея, город особого назначения Кэйдзё (столица губернаторства, прежнее название города — Ханян)

Я смотрю на тебя и не знаю, Как я мог так привязаться к тебе. Не могу расстаться с тобой и идти своим путём. Я в беде. Underground — Adam Lambert

Третья по счету деревянная половица, если вести счет от стеллажа с безвкусным порошковым мороженым, скрипела, стоило только кому-то на нее наступить. Официант, молодой парень, уже трижды задевал ее пяткой, бестолково бродя туда-сюда с пустым подносом. В кафе посетителей было совсем негусто — пожилая пара обедала в углу у высокого окна и краснолицый полицейский втиснулся на стул у выхода, неаккуратно жуя бутерброд и листая жирными пальцами газету. И еще в кафе находился Кёнсу, конечно же. Сам себя он к полноценным посетителям не причислял, потому что попросил всего-навсего стакан воды и медленно потягивал ее уже целых двадцать минут, отрешенно пялясь в окно. Проку от него для этой посредственной забегаловки было немного. К тому же, проницательные работники слишком уж быстро раскусили, что Кёнсу далеко не самый обыкновенный посетитель, старались держаться от него подальше и почти не смотрели в его сторону. Парнишка-официант боялся даже дышать, проходя мимо Кёнсу. Быть может, виной всему был чересчур серьезный вид, сиротливо стоявший на столе стакан воды, идеально ровная спина и пустой, незаинтересованный взгляд, направленный на гомонящих людей снаружи. Лицо Кёнсу было холодным, безжизненным и гладким, словно лист полированного металла — ни одна мышца не дернулась, когда неуклюжий официант, споткнувшись на ровном месте, все-таки уронил чертов поднос. Кёнсу не отреагировал на весьма похабный анекдот от полицейского, призванный впечатлить тощую девчушку, помогавшую повару на кухне. Кёнсу даже не вздрогнул, когда о тщательно отдраенное стекло снаружи ударился желтый резиновый мяч, упущенный чумазым лохматым мальчиком. Кёнсу не был похож на типичного завсегдатая подобных кафе и любителя прогуляться по цветастым (город старательно готовили ко Дню Возрождения) улочкам Кэйдзё. Кёнсу не был бы похож на человека вовсе, больше на мраморное изваяние, если бы периодически не моргал и не делал маленькие, аккуратные глотки воды из стакана. Кёнсу терпеливо ждал, ведь человек, назначивший ему встречу, должен был явиться с минуты на минуту. Мальчуган подобрал свой желтый мяч, испуганно дернулся, встретившись взглядом с Кёнсу, растянул рот в беззубой улыбке и помахал ему рукой. Кёнсу посмотрел сквозь мальчика, словно тот был пустым местом. Рука ребенка недвижимо повисла в воздухе, а улыбка погасла. Наставники в военной академии всегда любили повторять, что безжизненным лицом и непроницаемым взглядом Кёнсу можно преспокойно пугать детишек. В испуге малышни Кёнсу ничего рационального и полезного не видел, но с наставниками соглашался беспрекословно. До определенного момента. Соглашаться и безропотно выполнять приказы было для него самым обыкновенным делом до той поры, пока он не получил должность, требовавшую в некоторых вопросах инициативы и самостоятельных решений. Кёнсу сперва растерялся, но позже нашел выход, заручившись приказаниями и руководствами из десятков полезных книжек. И благодаря этому совсем скоро стал одним из лучших сотрудников ведомства военной разведки, располагавшегося в Кэйдзё. Учитывая его возраст — двадцать семь лет, — подобное достижение выглядело весьма и весьма достойно. Начальство возлагало на него большие надежды, а за преданную и верную службу императору месяц назад из Токио Кёнсу прислали благодарственное письмо, выделили скромную премию и недельный отпуск в Киото. «Кацу Ода» — именно так обращались к нему в письме, под этим именем он записан в государственном реестре, оно же наклеено на его почтовом ящике и внесено в картотеку сотрудников разведки. Кёнсу старательно и послушно жил жизнью Кацу Оды, но периодически забывал думать от этого имени, замещая его полузабытым, истертым и никогда не существовавшим «Кёнсу». Над входной дверью весело звякнул колокольчик и внутрь вошел мужчина, ради которого Кёнсу истратил полчаса своей жизни, бестолково сидя в этом унылом кафе. Того, кажется, здесь хорошо знали, потому что неуклюжий официант жизнерадостно осведомился о его делах и поинтересовался, будет ли он заказывать себе как обычно. Мужчина с улыбкой подтвердил заказ, быстренько осмотрелся по сторонам — его брови слегка приподнялись, когда он заметил сидящего в самом углу Кёнсу. Круглое лицо его стало довольным, будто все шло ровнехонько по его плану. Пружинистой походкой энергичного человека, торопящегося сделать кучу дел одновременно, он приблизился к столу Кёнсу и плюхнулся напротив. С облегченным выдохом оттянул галстук в сторону и пару раз махнул ладонью на взмокший лоб. — Духота сегодня просто невыносимая! — Один из самых влажных дней лета по прогнозам синоптиков, — поддержал разговор о погоде Кёнсу, как того требовала элементарная вежливость. Он с этим человеком знаком не был — в ведомстве ему лишь показали сомнительного качества фотографию, представив изображенного на ней как личного секретаря первого помощника генерал-губернатора. Типичный нагловатый чинуш с языком без костей, как охарактеризовал его капитан Исикава. — И, черт побери, синоптики в кои-то веки не ошиблись! Я бы сейчас с удовольствием выпил пару запотевших бокальчиков пива, но увы, — горестно вздохнул мужчина, — день предстоит суматошный. Сегодня в Кэйдзё приезжает министр культуры и весь город на ушах стоит. — Примите мои соболезнования, — произнес Кёнсу, уверенный в том, что фраза воспримется как шутка, на что собеседник и впрямь предсказуемо отреагировал сдавленным смешком. — Я тешу себя мыслью о прекрасном ужине и отличнейшем вине — как вознаграждении за эту адскую подготовку к визиту, — он с наслаждением причмокнул губами, будто бы вино и ужин уже стояли перед ним на столе. — Ладно, давайте-ка перейдем к основной теме нашей сегодняшней встречи, лейтенант Ода. К слову, весьма похвально, что Вы оставили японское имя, несмотря на отмену закона. В первый месяц статистические данные были удручающими — никто и подумать не мог, что некоторым жителям Кореи так просто и легко расставаться со своими именами, присвоенными им с самого рождения. В конце концов, Япония в свое время предоставила им всем, неблагодарным, великую милость, позволив носить имперские имена. — Я никогда не представлял себя с другим именем, — «Кёнсу» тут же больно обожгло язык, будто наказывая за наглую ложь. — Да и бумажной волокиты было бы не избежать. Лишь морока с этими переменами. Собеседник быстренько проанализировал полученный ответ, свел одно к другому и сделал определенный вывод, потому что в следующую минуту его лицо озарилось достаточно неаккуратно скроенным, но дружелюбием. Будто он убедился, что с Кёнсу можно иметь дело. Тем не менее, у самого Кёнсу дружелюбие изобразить вышло бы намного правдоподобнее, без сомнений. — Мне нравится Ваша честность, лейтенант Ода. Надеюсь, настолько же убийственно честны Вы и в работе? — Разумеется, господин?.. — Ох, прошу прощения за свои дурные манеры, лейтенант, — хихикнул мужчина и легкомысленно махнул рукой, будто просил не принимать его рассеянность за что-то более скверное. — Гоняют меня и в хвост, и в гриву нынче, забываю обо всем на свете. Мое имя — Рё Оосава, я имею честь служить личным секретарем первого помощника генерал-губернатора, господина Миуры. Вам, вероятно, уже сообщили об этом. Кёнсу кивнул, не собираясь отпираться от очевидного факта. Вряд ли бы ведомство отправило его на встречу с простым, ничего не значащим для военной разведки человеком. Просьба исходила от самого первого помощника губернатора и ведомство обязано было откликнуться, несмотря на то, что Исикава был откровенно недоволен просьбой сверху — он не сомневался, что дело это окажется не самым приятным. В Оосаве мгновенно угадывался лизоблюд и амбициозный карьерист, который станет с увлеченным причмокиванием лизать задницу любому, кто сумеет продвинуть его в должности либо замолвить словечко перед важными людьми. — У господина Миуры возникли подозрения… Точнее, он выразил обеспокоенность, что… В общем, господин Миура полагает, что с одним конкретным юношей, по его мнению, что-то не так, — наконец-то сумел сформулировать свою мысль Оосава, робко потупив взгляд — вероятно, он надеялся тем самым пробудить у Кёнсу какое-то чувство наподобие солидарности, однако ничего, кроме раздражения, вызвать не сумел. — Что-то не так? — переспросил Кёнсу, надеясь, что Оосава добавит к уже сказанному чуть больше подробностей. Или же ему придется обратить внимание на какого-то парня просто из-за того, что помощнику Миуре что-то привиделось или где-то неприятно засвербило? Кёнсу предполагал, что времена, когда человека привлекали к ответственности за чей-то необоснованный донос или субъективное подозрение, уже давно прошли. Даже с корейцами обращались нынче немного лучше, чем раньше. Несмотря на то, что их по-прежнему считали людьми второго сорта, пускай знающими японский язык и носящими японские имена, их права потихоньку начинали учитывать и отстаивать. Третий Рейх лихорадило, Штаты провозгласили независимость — на политику азиатской метрополии эти события не могли не повлиять. Кёнсу и сам являлся корейцем по происхождению, однако предпочитал себя к этой нации не причислять. Но не из-за взращиваемого в школах надменного пренебрежения ко всем, кто не японец, а из-за «Кацу Оды», который с таким именем корейцем быть никак не мог. «Кёнсу» же им вполне являлся, но «Кёнсу» нигде, кроме мыслей, не существовало. Поэтому проще находиться где-то посередине. Полноценным японцем ему не позволяла быть кровь, текущая в жилах, а для корейца он чересчур долго прожил с «Кацу Ода» в удостоверении личности, чтобы смело им называться. — Да, я понимаю, мотив звучит неважно, — обеспокоенно промямлил Оосава. — Тем не менее, господин Миура практически уверен, что этот юноша, о котором идет речь, участвует в чем-то противозаконном. — Практически уверен? — Кёнсу попробовал на вкус это словосочетание и убедился, что ощущалось и звучало оно одинаково. Одинаково хреново. — В таком случае я также не могу быть уверен в целесообразности любых расследований касаемо этого юноши. Оосава поморщился и уставился на Кёнсу острым, недовольным взглядом. — Не думаю, что у Вас есть выбор, лейтенант. — Выбора у меня и впрямь нет, господин Оосава, но я предпочитаю работать с действительно опасными людьми или с сочувствующими Сопротивлению, способными навредить империи, а не гоняться за кем-то лишь из-за расплывчатых подозрений. Боюсь, что подобную формулировку в моих отчетах будет достаточно трудно объяснить. — Господин Миура прак… — Оосава осекся, прочистил горло и растянул губы в нервной улыбке, — он уверен в том, что этот юноша тесно связан с Сопротивлением. — О ком идет речь? — устав выслушивать одно и то же, вздохнул Кёнсу. Оосава достал из внутреннего кармана пиджака и толкнул в его сторону небольшой коричневый конверт. Кёнсу ловко поймал его одной рукой, вскрыл и вытащил оттуда черно-белую фотографию молодого парня. Твердый широкий нос с горбинкой, добрые улыбчивые глаза, взъерошенные волосы и пухлые, чувственные губы. Приятное, симпатичное лицо волевого, сильного и целеустремленного человека. Кёнсу безошибочно распознал в нем корейца, но так и не сумел увидеть сочувствующего террористам Сопротивления. Но, конечно же, частенько первое впечатление бывает ошибочным, а внешность — обманчивой, потому с выводами о человеке на фотографии торопиться не следовало. Кёнсу почувствовал на себе липкий изучающий взгляд и встретился глазами с чего-то выжидавшим Оосавой. Тот смотрел на него с затаенным нетерпением и любопытством, вероятно, ожидая от Кёнсу какой-то эмоциональной реакции. Кёнсу спрятал фотографию в конверт, с легкостью запомнив изображенное там лицо, и невозмутимо уставился на Оосаву. Чужие брови стремительно поползли вверх от удивления. — Вы знаете, кто это? — Я надеялся, что Вы мне это сообщите, господин Оосава. Удивление на лице собеседника смешалось с подлинным восхищением. Судя по всему, этот парень на фотографии был далеко не прост, раз уж Оосаву изумило то, что Кёнсу его не признал. Кёнсу старательно напрягал память и пытался вспомнить, где он мог бы его видеть — этого парня с фото, — но в голову решительно ничего не приходило. Пришлось терпеливо ожидать разгадку тайны личности от Оосавы и проглатывать скопившееся комком в горле раздражение. Кёнсу не любил чувствовать себя дураком. — Как Вы относитесь к балету, лейтенант Ода? — неожиданно спросил Оосава. — Достаточно равнодушно. Предпочитаю книги и кинематограф. — Были когда-нибудь в театре оперы и балета Кэйдзё? — Нет, пока не довелось там побывать. Лицо Оосавы разгладилось из-за молниеносного озарения и он улыбнулся, откинувшись на спинку стула, рассматривая Кёнсу с интересом первооткрывателя, которому в руки попалась диковинная зверушка. — Что же, возможно, это даже к лучшему… — Прошу прощения? — Я говорю о том, что Вы не узнали человека на фотографии. Мне это показалось удивительным, но раз Вы не интересуетесь балетом, то и узнать его не смогли… Ну конечно же! — Оосава сам с собой согласился и хлопнул ладонью по столу. — Его сценический псевдоним — Кай. Он — один из ярких и талантливейших столичных артистов. Замечательный танцор. Три месяца назад он стал премьером театра оперы и балета Кэйдзё. Поразительное достижение для парня вроде него, приехавшего в столицу из провинции, для его двадцати пяти лет, учитывая жесткую конкуренцию в этой среде. Поверьте, битва была не на жизнь, а на смерть, — хохотнул Оосава, будто бы приглашая Кёнсу разделить с ним веселье. Кёнсу ничего с Оосавой разделять не спешил. Он был настолько же далек от мира балета, насколько Гренландия далека от Австралии. Несомненно, звание ведущего танцора — серьезное достижение для этого Кая, однако Кёнсу все еще не понимал, каким образом новый премьер театра связан с корейским Сопротивлением, угрожавшим целостности империи. И в чем конкретно заключалось его, Кёнсу, задание. Оосава, вероятно, догадался, что Кёнсу все еще пребывал в недоумении, потому прекратил хихикать и посерьезнел. — Господин Миура долгое время являлся одним из самых преданных поклонников таланта Кая. Пожалуй, их даже можно было назвать добрыми приятелями — господин Миура делал ему дорогостоящие подарки, приглашал на званые вечера, где знакомил с видными деятелями искусства. В общем и целом, оказывал ему всяческую поддержку. — Он был его покровителем? — бесстрастно уточнил Кёнсу. — Ну, можно и так сказать, — минуту подумав, согласился Оосава. — Как Вы понимаете, господин Миура уделял Каю очень много внимания, поэтому от него не ускользнули перемены в его поведении и настроении. — Какие именно перемены? — По словам господина Миуры, Кай стал отчужденным. Их отношения резко охладели, он перестал делиться своими мыслями, их традиционные встречи свелись к минимуму. В разговорах он стал поднимать запрещенные темы, начал говорить о нашей великой империи в пренебрежительном и неодобрительном тоне. Как Вы знаете, подобное недопустимо, если ты являешься премьером самого известного театра в генерал-губернаторстве, — с очевидным недовольством в голосе объяснил Оосава. — А учитывая специфику круга общения — режиссеры-постановщики, драматурги, актеры и актрисы, танцовщики, художники, — вполне очевидным становится то, что Кай мог охотно перенять у кого-то из них идеи и стремления Сопротивления. Ну, Вы понимаете, — он раздраженно мотнул головой, словно отмахиваясь от раздражающих мошек, — все эти глупые и неоправданные фантазии о свободе. Будто наша великая империя кого-либо в чем-то ограничивает! Оосава дважды за время всей речи повторил «наша великая империя», демонстрируя образцово-показательный и тошнотворный уровень слепого патриотизма. Или же, что еще хуже, он неистово этим патриотом притворялся. Кёнсу скупо улыбнулся, потому что Оосава определенно ждал такую реакцию от лейтенанта военной разведки, одновременно с тем подумав, что он бы до конца дней своих с человеком вроде Оосавы предпочел никаких дел не иметь. Все вокруг жили, четко понимая, что к чему. Одни только фанатичные патриоты или мерзкие притворщики своими неистовыми речами пытались убедить остальных в существовании идеальной империи, построенной из сахарной розовой ваты и в которой все люди — братья. — Господин Миура полагает, что с недавних пор Кай поддерживает и разделяет идеи Сопротивления, скорее всего, навязанные ему кем-то из окружения. Они любят романтизировать террористов и преступников, а Кай достаточно чувствительный и страстный человек, чтобы рассмотреть в этих идеях что-нибудь привлекательное. Его легко увлечь. Именно поэтому господин Миура обеспокоен тем, что уважаемый многими артист свернул на кривую дорожку. — Господину Миуре не приходило в голову, что этот парень мог просто-напросто охладеть к приятельству именно с ним, а не к империи в целом? — задал вопрос Кёнсу. — Быть может, он таким нехитрым способом пытается отвадить опостылевшего поклонника от себя. Оосава вскинул взгляд и прищурился. Лицо его вытянулось и посерело, как будто он унюхал что-то отвратительно смердящее. Кажется, Кёнсу нечаянно зацепил неприятную тему. — Господин Миура абсолютно уверен в том, что причиной изменений в Кае не является их теплое и искреннее приятельство, — холодно процедил он, но морозные нотки в его голосе и заострившаяся физиономия не произвели на Кёнсу никакого впечатления. И версию с надоевшим Миурой он со счетов сбрасывать не спешил. В жизни бывает всякое. И о каком теплом, искреннем приятельстве идет речь, если Миура своего якобы приятеля вот так просто собрался военной разведке сдать? Хотя… Если первый помощник такой же на голову двинутый патриот, каким выставлял себя Оосава, это с его стороны вообще может казаться благородным поступком или актом доброй воли. Он наверняка полагал, что оказывает Каю хорошую услугу. — Да и Кай не настолько глупый и наивный, чтобы нарочно обсуждать с первым помощником губернатора такие… опасные темы. Господин Миура подметил, что он всегда упоминал об этом невзначай, мимоходом, будто терял бдительность, общаясь с хорошим другом. — Что, в таком случае, требуется от меня и военной разведки? Влияния у первого помощника вполне достаточно для того, чтобы закрыть этого танцора на пару дней в здании тайной полиции и вытрясти из него все дерьмо, — предположил Кёнсу. — Насколько я знаю, среди полицейских имеются искусные умельцы, способные выбить искреннее признание вины даже из невинного младенца. — Но ему совсем не хочется поступать так с Каем! — испуганно выпучил глаза Оосава. — Он… Скажем так, он не хочет вешать на Кая что-то ненастоящее, он хочет просто убедиться, что его догадки оказались верными. Тайная полиция только и умеет, что иголки под ногти загонять, а господин Миура слишком милосердный, чтобы поступить так с артистом, которым он восхищается. Для подобной тонкой и филигранной работы увальни из полиции совсем не подходят. Поэтому мы обратились в ведомство и капитан Исикава посоветовал поговорить с Вами. Удивительно, но ваши судьбы с Каем во многом похожи. Вы оба корейцы. Вы, как и он, приехали покорять Кэйдзё из провинции. Несмотря на молодой возраст, вы оба уже добились определенных успехов в профессии — капитан Исикава вкратце рассказал нам о Ваших разведывательных и контрразведывательных операциях. Ликвидация столичной группировки Сопротивления, планировавшей взорвать несколько поездов с мирными жителями — это вызывает восхищение! Господин Миура сразу после разговора с капитаном заявил, что столь деликатное дело он готов поручить только Вам, лейтенант Ода. Ваша репутация и послужной список сыграли решающую роль — вы можете гордиться! Оосава говорил восторженно и с придыханием, будто Кёнсу оказали огромную честь, приказав приставить его бесшумной тенью к танцору балета, чья вина хоть в чем-либо основывалась только на мутных подозрениях. Изучать сплетни, жалобы и наветы — дело тайной полиции, но никак не военной разведки. Тем не менее, от недовольства Кёнсу толку не было совсем — он ясно понимал, что его с самого начала видели единственным исполнителем данного задания и категорический отказ был бы чреват серьезными последствиями. — Вам нужно просто наблюдать за ним, — тем временем продолжал Оосава. — Узнайте, о чем он думает, с кем общается, куда ходит, какие книжки читает, какие фильмы смотрит. Кай далеко не глупый человек, вряд ли вы быстро сумеете раскрыть его участие в чем-то преступном или подозрительном. От вас требуется аккуратная, незаметная работа и еженедельные отчеты. Способы и методы — на ваше усмотрение, тут мы вряд ли сможем что-то толковое посоветовать. Вы же, все-таки, разведчик, верно? — и он хохотнул, удовлетворенный собственной шуткой. Кёнсу молча дождался, пока Оосава насладится своим чувством юмора, и после спросил: — Что насчет сроков? — Во времени Вы не ограничены, однако господин Миура рассчитывает получить результат как можно скорее. — Что делать в том случае, если ничего подозрительного не обнаружится и танцор окажется кристально чист? Оосава бросил на него непонятный взгляд, а губы его тронула снисходительная улыбка. — Такой вариант можете даже не рассматривать, как возможный. Кай, несомненно, виновен в неправильных мыслях и действиях. Вы должны это доказать, лейтенант. Кёнсу, вернув Оосаве сухую малоприятную улыбку, задумался о выразительном акценте, сделанном на слове «должны». А затем резко выпил всю оставшуюся в стакане воду, поняв, что из-за своего безупречного послужного списка вляпался в дело, из которого вряд ли получится выбраться без последствий.

* * *

Видавший виды автобус дребезжал и трясся; рычал и выпускал в небо во время остановок густой серый дым, будто потрепанный жизнью старый дракон, пока Кёнсу в третий раз перечитывал строчки собранного на танцора скудного досье. Данных было, честно говоря, маловато. С другой стороны, этот Кай никогда ни за что не привлекался, внимания ему никто из спецслужб не уделял, поэтому неудивительно, что досье состояло из всего одного печатного листа с кратким списком сведений. В углу скрепкой была зажата маленькая фотография, скопированная из личного дела хореографического училища — Кай смотрел прямо и сердито, отчего Кёнсу было слегка не по себе. Чертов взгляд на снимке беспощадно пронзал насквозь, словно Кай уже знал, что за ним собираются установить слежку и заранее осуждал участвовавшего в этом безобразии лейтенанта. Кёнсу закрыл снимок ладонью и вчитался в информацию, запоминая самое основное. Кай родился на юге, в одном из маленьких селений провинции Дзэнра-нандо. При рождении получил имя «Акио Минами». Кёнсу хмыкнул — имя переводилось как «южный красавец» и попало в цель два раза из двух. Родом он был как раз из южной провинции, а отрицать очевидный факт миловидности лица Кая было бы настоящей глупостью. О его родителях ничего неизвестно — до шестнадцати лет мальчика воспитывала бабушка, а после ее смерти он отправился поступать в столичное хореографическое училище. Балетом начал заниматься с восьми лет. Во время учебы в Кэйдзё выбрал себе сценический псевдоним «Кай» и больше с ним не расставался, совмещая обучение с подработками. Аттестат средней школы и диплом училища образцово-показательные, с наивысшими баллами по всем дисциплинам. После окончания учебы Кай решил попробовать свои силы в театре оперы и балета Кэйдзё и столь сильно впечатлил отборочную комиссию, что его приняли в кордебалет, пропустив третий этап отбора и испытательный стажерский срок. Месяц назад он успешно прошел конкурс и был назначен премьером, несмотря на то, что с начала сороковых годов и по сегодняшнее время ведущими танцорами театра становились исключительно японцы, тем самым якобы подчеркивая ущербность и бесталанность корейцев. Первый подобный прецедент за сорок с лишним лет давал Кёнсу надежные основания считать, что талант Кая в несколько раз выше обыкновенного умения пластично двигаться на сцене, коль уж ради него комиссия пренебрегла негласным правилом. И наверняка Каю новое звание жизнь не только не упростило, но и сделало во много раз сложнее. Оосава вскользь упомянул о том, что борьба за место премьера была серьезной и жесткой. Скорее всего, она продолжалась до сих пор. Никаких слухов, сплетен, порочащих сложившийся идеальный образ, не имелось. Кая ни разу не видели в компании женщин, ему не приписывали даже несуществующие романы — из-за его безупречной репутации сводило челюсть, тем не менее, информаторы ведомства ничего мало-мальски важного накопать не смогли. Ни обиженных любовниц или, чем черт не шутит, любовников. Ни внебрачных детей, ни соперников, каким он бы вставлял палки в колеса… Складывалось впечатление, что на всем белом свете не существовало ни одного человека, который был бы хорошо знаком с Каем или имел основания считать его своим близким другом. Либо врагом. Вражду, судя по всему, в мире балета было принято тщательно прятать от чужих глаз. А Каю, кажется, до большинства людей вокруг не было вообще никакого дела. Кай — трудоголик до мозга костей, самокритичный перфекционист, чьей страстью всегда были и являются по сей день исключительно танцы и балет. Именно поэтому Кёнсу в очередной раз поймал себя на мысли, что ему ужасно не нравится скверно сшитая из неуверенных данных история его дружбы с Миурой. По словам его секретаря, Кай и Миура были прямо не разлей вода, но этот факт с легкостью опровергался сухими сведениями из досье, охарактеризовавшими Кая как человека, которому назойливые приятели без надобности. Уж тем более красномордые японцы-бюрократы, из добрых побуждений на блюдечке несущие свои подозрения в ведомство военной разведки. Кёнсу предположил, что Кай в гробу таких друзей видал бы. Он сложил листок досье в аккуратный прямоугольник и спрятал в карман пиджака, а затем откинулся на спинку сиденья и перевел задумчивый взгляд на мелькающие за окном невысокие дома столичного пригорода. Этот странный Кай жил у черта на куличках, в однокомнатной квартире на окраине Кэйдзё, в то время как вся творческая элита обреталась в самом центре, близ театра оперы и балета, где кипела жизнь, где проводились званые вечера, устраивались разнообразные театральные представления и выставки молодых художников. Организаторами и спонсорами являлись исключительно толстосумы-японцы, обожавшие выставлять напоказ собственное богатство и притворяться людьми тончайшей душевной организации и прекрасного вкуса. Вероятней всего, что Кай делал попытки находиться как можно дальше от всей этой возни, посвящая свободное время любимому занятию. Кёнсу поспешил поправить себя — выводы он сделал лишь на основании краткого досье и собственной логики, приправленной возникшей субъективной неприязнью к Миуре и его секретарю. Возможно, Кай в итоге окажется совершенно не таким, каким он его себе представил. Быть может, он действительно связан с Сопротивлением, с наиболее экстремистскими группировками, готовыми пожертвовать сотнями мирных жизней, сотнями корейцев, лишь бы картинно продемонстрировать свою непокорность императору. Вдруг этот Кай такой же сумасшедший террорист, с какими он сталкивался прежде по долгу службы? Вдруг его нелюдимость и квартирка хрен знает где — это не проявление сложного характера увлеченного артиста, а признаки преступного поведения и образа мыслей? Честно говоря, Кёнсу очень хотел бы, чтобы все подозрения Миуры оказались ложными. Не только потому, что он не видел ничего разумного и правильного в слежке за одиноким танцором, который свои силы тратил исключительно на занятие всей жизни. В Кёнсу неожиданно взыграло острое чувство справедливости, согласно которому Кай не заслужил того, на что его обрекал якобы добрый товарищ, обладавший силой и нужными знакомствами. Кёнсу никак не мог избавиться от мерзкого ощущения, что тут дело далеко не в подозрениях в связи с Сопротивлением. По его мнению, Сопротивление вообще было тут не при чем. Интуиция подсказывала, что здесь все куда глубже, а причина скрывается где-то в личных мотивах Миуры. Если это действительно так — Кёнсу вляпался во что-то чертовски неприятное. Он все еще хорошо помнил снисходительное выражение лица Оосавы во время встречи в кафе и ударение на слово «должен», которое будто бы подписало Кёнсу окончательный приговор. Иного результата, кроме положительного, от него не примут. И даже хорошие отношения с капитаном Исикавой его не спасут в случае провала этой сомнительной операции. Кёнсу для них был и оставался корейцем, несмотря на «Кацу Оду», на благодарственный лист из Токио и безупречную репутацию. А бесполезный кореец, не выполняющий поставленную задачу, отправлялся в утиль без особых разбирательств. Второй шанс предоставлялся исключительно японцам. И если, в конечном итоге, придется выбирать между тем, чтобы пожертвовать собственной карьерой, относительно спокойной жизнью или этим Каем, Кёнсу, конечно же, выберет второе. Пусть даже внутри все противно зудело от откровенно скверной перспективы. С причастными к Сопротивлению в генерал-губернаторстве особо не церемонились — в зависимости от тяжести поступка назначалось пожизненное заключение, ссылка в трудовой лагерь либо смертная казнь. Кёнсу еще не был знаком с Каем, но уже ему сочувствовал и боролся с ощущением неправильности всего происходящего, скребущимся в душе. А являлось ли это чем-то бессознательным, памятью предков и жалостью к собрату-корейцу или же чем-то иным — Кёнсу четко определить не мог. Автобус высадил его на пустынной остановке и, рыгнув очередную порцию серого дыма, покатился дальше. Дома кругом были сплошь трехэтажные, выстроенные на скорую руку, потому что с каждым годом население столицы генерал-губернаторства росло, а в оставшихся еще с войны бараках селить людей было уже невозможно. Кёнсу огляделся по сторонам, достал из кармана листок с адресом, где жил Кай, и сверился с наименованием на табличках домов. Нужный дом нашелся спустя минуту, спрятанный между двумя такими же. Три этажа, темнеющие провалы подъездов и дешевые деревянные рамы в окнах — не самое подходящее место для премьера лучшего театра столицы. Даже у Кёнсу, весьма далекого от творчества, такой пейзаж не вызвал в душе ничего, кроме уныния. Но, как сказал бы секретарь Оосава, их великая империя старательно позаботилась об этих неблагодарных свиньях-корейцах, великодушно предоставив им крышу над головой и какую-никакую работу. В то время, как лучшие дома и квартиры в Кэйдзё предназначались японцам и имевшим влиятельных покровителей корейцам (той самой творческой элите), все прочие были вынуждены жить на задворках. Иногда они годами не видели столичного центра, потому что полиция прогоняла прочь всех, кто неподобающе выглядит, смеет ходить по улицам в изношенной одежде или с недостаточно красивым лицом. Несмотря на японские имена, вызубренные в школе катакану, хирагану и кандзи, а также усердно демонстрируемую на Дне Возрождения любовь к Японии, специальная пометка «кореец» в удостоверении личности была чем-то вроде пылающего поперек лица клейма. С этой самой пометкой жизнь усложнялась в десятки раз. Кёнсу, прежде чем удалось добиться какого-никакого статуса в ведомстве разведки, приходилось изо дня в день терпеть насмешки и пренебрежение со стороны коллег и унизительное снисхождение от руководства. Теперь, после благодарственного письма из Токио, отношение отчасти поменялось, но быть грязной свиньей в чужих глазах он не перестал. Просто ему прекратили напоминать об этом вслух. Кёнсу дозволялось спокойно гулять по центру Кэйдзё, потому что он был всегда прилично одет и лицо его вполне соответствовало требованиям и принятым нормам, однако Кёнсу удовлетворения из-за этого не чувствовал совершенно. Напротив, в свободное время из квартиры старался выходить как можно реже. Острое ощущение неправильности чесалось под кожей. Сложно было даже представить, чего натерпелся в театре Кай. Служить в военной разведке в этом плане в разы проще, нежели пытаться пробиться на сцену, где испокон веков всем заправляли японцы, а корейцам дозволялось занимать только технические должности или отыгрывать второстепенные роли во второсортных постановках. Отчасти по этой причине Кёнсу не нравилось навязанное Миурой задание — копать под человека, под корейца из глубинки, пробившегося так высоко в прояпонском Кэйдзё. Что-то искренне корейское, так и не вытравленное из него за школьные годы при помощи пропаганды, отчаянно противилось поручению. Кёнсу обошел вокруг здания, рефлекторно обратив внимание на темные зашторенные окна и хлипкую пожарную лестницу, потом остановился в глухом углу около мусорных баков и закурил, достав из кармана пиджака блестящий ключ и рассмотрев на одной гравировку — цифру шесть. Кёнсу несказанно повезло — сосед Кая по лестничной клетке переехал в Фудзан и ведомству удалось арендовать квартиру на полгода, придумав вполне сносную легенду о художнике из провинции, приехавшем покорять столицу. Кёнсу умел рисовать, а потому, в случае чего, мог без проблем оправдать выдуманный образ. В подъезде было тихо, пахло вареной капустой и застиранной одеждой. Кёнсу поднялся на второй этаж, остановился около двери своей новой временной квартиры и покосился на поблескивавшую медную цифру пять. Именно в пятой квартире жил Кай. Кёнсу на секунду замер и прислушался, пускай особой надобности в этом не было — он точно знал, что танцор сейчас на репетиции в театре. Ему досталась роль принца Дезире в грядущем спектакле «Спящая Красавица», подготовка к нему велась основательно и иногда репетиции длились до полуночи, что было как раз Кёнсу на руку. Он открыл ключом дверь, небрежно бросил сумку в полутемной прихожей, быстро сунул пальцы в ее передний карман и выскочил назад на лестничную клетку, аккуратно захлопнув замок. После этого подошел к потрепанной двери квартиры номер четыре, нажал на звонок и для верности постучал в нее кулаком. Прислушался — оттуда не донеслось ни звука. Ее хозяева тоже были на работе, поэтому сегодня обстоятельства складывались на удивление удачно. Хоть бы и дальше все шло как по маслу. Кёнсу перевел дух, приблизился вплотную к двери квартиры Кая и достал из кармана длинный, причудливо загнутый крючок-отмычку. На первый взгляд замок показался Кёнсу элементарным — так оно и получилось. Он потратил на его вскрытие не больше двух минут, слабый механизм внутри щелкнул, ручка беспрепятственно повернулась и Кёнсу осторожно скользнул за дверь, бросив напоследок внимательный взгляд на лестничные пролеты. Внезапные свидетели ему без надобности. В квартире было темно, но чисто. Кёнсу снял обувь, чтобы не вызвать лишних подозрений следами или грязью, сделал два шага и очутился в небольшой комнатке, являвшейся для Кая и спальней, и гостиной и, скорее всего, репетиционным залом. Мебели было немного. Маленький дубовый шкаф, забитая книгами полка на стене, еще одна полка, уставленная граммофонными пластинками, под ней — сам граммофон. На полу — матрас, застеленный пушистым пледом. Прямоугольное длинное зеркало, растянувшееся от потолка до пола, висящее рядом со шкафом. Скромное, прямо-таки спартанское жилье, однако Кёнсу был приятно удивлен. Он ожидал чего-то более… экстравагантного и блестящего. Более легковесного и пустого. А эта квартира в очередной раз показала, как сильно подлинный Кай отличался от того образа легкомысленного балеруна, представленного Оосавой. Телевизора не было. Телефона тоже. Кёнсу удивился в который раз за сегодняшний день. Без телефона его жучки будут не так эффективны, как хотелось бы. Не то, чтобы члены Сопротивления были так неосмотрительны, чтобы обсуждать свои планы по телефону, но бывало всякое. Оставалась надежда только на то, что к Каю наведается кто-нибудь из подозрительных личностей или он сам вскользь на что-то намекнет. Если, конечно же, любые подозрения в сочувствии террористам имели место быть. Кёнсу прошелся по крохотной кухне, заглянул в пустой холодильник, проверил ванную комнату и маленький чулан, где танцор хранил верхнюю одежду и обувь. На стенах в простых деревянных рамках под стеклом висели старые театральные афиши — «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Клеопатра», удивительно органично вписавшиеся в общую обстановку квартиры. А в коридоре он заметил плакат, изображавший героев фильма Хичкока «Психо». Занятный набор. Кёнсу с удовольствием потратил бы куда больше времени на разглядывание афиш, но не имел права рисковать, продлевая свое присутствие в чужом жилище. Совершенно не такого он ожидал от квартиры премьера известнейшего театра, но именно из-за этого интерес Кёнсу к неординарной личности Кая разгорелся пуще прежнего. Не окажись он в подобных обстоятельствах, вынужденный следить за танцором… Но уже ничего не исправить, увы. Кёнсу засунул один жучок в кадку с почти иссохшим цветком, открутил отверткой выключатель на кухне и сунул туда еще один. Третий спрятал в ванной, приклеив изолентой за туалетным бачком. Возможности прослушивать три одновременно не было — ведомство не разрешило напичкать арендованную квартиру громоздкой аппаратурой, это могло вызвать лишние подозрения у жильцов. Эти же жучки, разработанные японцами, были достаточно простыми в использовании, крохотными и незаметными — для них требовалась всего лишь переделанная под прием определенных частот рация, которая умела глушить и принимать сигнал жучков. Слушать можно было всего один, переключаясь между запрограммированными частотами. Тем не менее, для долгого использования они не годились — жучки работали на батарейках, выключить их удаленно было невозможно и спустя уже неделю использования необходимо заменять батарейки новыми. Сплошная морока. В любом случае, иного выхода не оставалось. Просто слежкой за передвижениями Кая по городу ограничиться нельзя, результат тогда получится куцым и бестолковым. В принципе, куцым и бестолковым являлось и первоначальное подозрение Миуры, как считал Кёнсу. Установив жучки, Кёнсу дважды тщательно убедился, что все вещи стоят на своих местах и собирался было уйти, но внезапно почувствовал, как неизвестно откуда на его спину что-то прыгнуло и вцепилось когтями в кожу, угрожающе рыкнув. Кёнсу бы вскрикнул от неожиданности, однако вовремя закрыл ладонью рот, из-за чего получилось лишь сдавленно промычать и поскользнуться, едва не вписавшись лбом в дверной косяк. Существо на спине зашипело и нагло съехало вниз к ноге, не забыв напоследок вонзить острый коготь в бок. Кот. Рыжий, мордатый и с торчащим метелкой хвостом. Он уселся на пол и уставился на Кёнсу строгим, янтарно-желтым взглядом, явно осуждая за проникновение в его обитель без спроса. Кёнсу, уняв бешено колотившееся сердце и не сводя глаз с грозного рыжего чудовища, поторопился натянуть обувь и выйти, сперва тщательно проверив, что снаружи никого нет. И только вернувшись в свою квартиру, посмеялся над собой, ведь какой-то наглый котяра умудрился смертельно напугать крутого, как вареное яйцо, сотрудника военной разведки. Весь оставшийся день Кёнсу занимался раскладыванием своих нехитрых пожитков в пустом потрепанном шкафу, подключил холодильник, вымыл туалет, навел порядок на кухне, сварил лапшу, стушил овощи и проветрил комнату от застоявшегося запаха затхлости и пыли. Написал первую страницу отчета капитану, но описывать особо было нечего, поэтому Кёнсу ограничился сухим перечислением сделанного, обрисовкой обстановки квартиры Кая, решив не заострять внимание на подмеченных мелочах. В отчете разведки не было места его личным симпатиям к каким-то отдельным предметам интерьера или искреннего интереса к объекту слежки. Лейтенанту Кацу Оде человечность не должна быть свойственна. Кёнсу почти задремал на матрасе, приклеившись щекой к раскрытой книге, но услышал за входной дверью какой-то шум. Автоматически бросил взгляд на часы — начало одиннадцатого. Судя по всему, и сегодня репетиция в театре затянулась дольше положенного. Кёнсу на цыпочках прокрался к двери и заглянул в глазок — этаж был плохо освещен, свет в пригороде ради экономии автоматически выключался в одиннадцать, в подъезде лампочек отродясь не водилось, поэтому единственное, что он смог различить в серебряном свете луны, была чужая широкая спина в белой футболке. Тот самый Кай, вне всяких сомнений. Дверной замок наконец-то ему поддался и Кай вошел внутрь, негромко приветствуя, вероятно, свое рыжее усатое чудовище. Его голос был глубоким и нежным. Котяра что-то мяукнул в ответ, а Кай насмешливо фыркнул. Кёнсу сомневался, что в это время получится услышать что-либо интересное от измотанного после репетиции Кая, но все равно устроился на стуле около стенки в коридоре, прилегающей к комнате танцора, включил рацию и настроил регулятором частоту жучка, спрятанного в кадке с цветком. Тишину прерывало только шуршание одежды и шелест бумажного пакета — Кай, возможно, принес его с собой. Он с котом больше не разговаривал и передвигался практически бесшумно — всего секунду назад Кёнсу слышал, как тот раздевался, а уже сейчас уловил гудение включенного в ванной смесителя и едва различимое шипение Кая — вода была просто ледяной, Кёнсу сегодня лично в этом убедился, чуть не отморозив себе ею пальцы. После аномальной влажности в Кэйдзё пришли ненормальные для августа холода и дожди, а сгустившиеся над городом серые, тоскливые тучи вполне могли омрачить грядущий День Возрождения. Неожиданно динамика что-то коснулось и фыркнуло пренебрежительно — рыжее чудовище добралось до цветка и теперь, скорее всего, обнюхивало то место, где Кёнсу спрятал жучок. В следующее мгновение он поморщился от неприятного звука — котяра задел его лапой и поскреб когтем, явно пытаясь вытащить заинтересовавший предмет наружу. Кёнсу укорил себя за то, что не спрятал жучок в более неприметном месте — кот вполне мог свести к нулю его прослушку, выкатив динамик на пол и показав Каю. А танцор вряд ли был столь глупым, чтобы не задаться вопросом, как и откуда эта штуковина в его квартиру попала. Мордатый кошара прямо сейчас стал серьезной угрозой срыва операции военной разведки, как бы по-дурацки это не звучало. Кёнсу затаил дыхание. Кот еще раз ударил лапой по динамику, потом остановился, а после по полу зацокали когти — чудовище потеряло интерес к горшку с цветком, потому что Кай зашелестел пакетом уже в районе кухни. Голод победил любопытство, но Кёнсу был этому обстоятельству бесконечно благодарен. И тут же поклялся завтра наведаться в квартиру танцора еще раз и перепрятать жучок. Он перестал слушать и прикрутил регулятор в приемнике до минимума, когда Кай, судя по всему, вернулся в комнату и улегся на матрас. Отчего-то слышать его спокойное дыхание было неудобно — Кёнсу привык подслушивать болтовню террористов Сопротивления, чьи рты обычно не закрывались и круглосуточно говорили о том, как они ненавидят империю. Их причастность и вина доказывалась в два счета. С молчаливым Каем будет, судя по всему, намного сложнее. Кёнсу еще не научился распознавать неправильные мысли в мягком дыхании засыпающего человека.

* * *

Кёнсу проснулся, как по команде, ровно в семь утра, растер ладонями окоченевшую за холодную ночь ступню и краем уха уловил шум от движения за входной дверью. Поправил штаны и футболку, зачем-то попробовал привести в порядок взъерошенные после сна волосы и приник лицом к дверному глазку. Дверь квартиры номер пять видно не было — широкие плечи Кая и растрепанные темные волосы закрыли обзор на то, что именно танцор делал в подъезде в такую рань. Внутреннее чутье дернуло Кёнсу быстро умыть лицо ледяной водой, расчесать волосы, а потом аккуратно выйти из квартиры на лестничную клетку, хотя здравый смысл нудно твердил — личное знакомство с объектом слежки крайне нежелательно. От него, как от разведчика, не требовалось заводить дружбу с танцором или входить в его доверие — достаточно было прослушки и тайной слежки за его передвижениями по городу. Знакомство и какой-никакой интерес к Каю определенно могли бы вылезти ему боком в дальнейшем, но именно сейчас Кёнсу предпочел проигнорировать логичные предупреждения. Где-то в глубине души ему казалось, что он поступает правильно, выходя из квартиры и сталкиваясь с Каем лицом к лицу. На двери квартиры номер пять огромными иероглифами, выведенными красной краской, было написано слово «ШЛЮХА». Кёнсу столь сильно изумился и не сразу заметил, что Кай пристально на него смотрел, отвлекшись от своего занятия. Будто ожидал возмущения, праведного гнева, недовольства от новоиспеченного соседа. Кай успел начать затирать окончание слова, но краска хорошо въелась в деревянную поверхность и с трудом поддавалась чистке. Слово выглядело отвратительно и неуместно. И вообще такой демонстративно вызывающий поступок был признаком недалекого ума и желания нашкодить хотя бы подобным низким, грязным способом. Пускай Кёнсу задавался вопросом, кто именно мог сделать это ранним утром, но даже не сомневался, что все определенно связано с балетом. Иначе и быть не могло. Поджав губы, Кёнсу перевел взгляд на танцора. Настоящий Кай практически ничем не отличался от фотографии, показанной Оосавой в кафе — разве что волосы у него были чуть длиннее и челка свисала на глаза. А еще он был высоким — Кёнсу пришлось задрать голову, дабы встретиться с ним взглядом. — Нужна помощь? Краски у меня нет, чтобы закрасить все, но где-то есть скребок. Кай ужасно удивился и даже не попытался этого скрыть — его хмурое лицо разгладилось, глаза слегка расширились, а губы тронула улыбка облегчения. Кёнсу понимал, что его реакция разительно отличалась от реакции обычного человека, но сказанного уже не воротишь. Да и Кай явно ждал совсем другого от незнакомца. Пусть считает, что ему достался сосед с прибабахом. — Вы бы меня очень выручили. Кёнсу сосредоточенно кивнул и юркнул в свою квартиру, уже через несколько секунд возвратившись к Каю. Не сговариваясь, они начали соскребать краску с разных концов — танцор продолжил воевать с окончанием, в то время как Кёнсу взялся за начальный иероглиф. Работали молча — Кай сконцентрировался исключительно на очистке двери, в то время как Кёнсу успевал еще и косить взглядом на танцора, скрупулезно отмечая мелкие детали внешности. Острая линия скул и смуглая кожа. Горбинка на носу придавала его профилю уникальность и ничуть не портила лицо — наоборот, она добавляла еще больше очарования. Сильная шея, широкие плечи, скрытые белой футболкой, легко просматривающиеся крепкие мышцы груди — этот человек явно много времени уделяет тренировкам и поддержанию формы. Кёнсу не смог не отметить отличные пропорции, когда Кай ненадолго привстал, разминая затекшие конечности — твердые мышцы спины, узкие пояс и бедра, длинные стройные ноги. Только исходя из увиденного Кёнсу уже мог с легкостью предположить, что он видел перед собой трудолюбивого артиста, всецело отдающегося своему ремеслу. Изящество и легкость в каждом движении, даже в таком простом, как откидывание челки со взмокшего лба. Вероятно, только бесконечные занятия балетом могли привести к подобному результату. Черт, он даже краску с двери соскребал аккуратно — Кёнсу восхищался и совсем немного завидовал. Он сам успел вогнать в палец две занозы, мужественно сохранив при этом невозмутимое лицо. В какой-то момент Кёнсу удивился, потому что поймал самого себя на том, что беззастенчиво пялился, хотя, по сути, обстоятельства к этому совершенно не располагали. Тем более, частично затертое мерзкое слово на двери. Откуда оно могло взяться? Кто его написал? Какому-то хорошему господину (или госпоже) совсем не лень было притащиться на окраину столицы рано утром и измазать дверь вонючей краской? Кёнсу обычно спал чутко, но даже он не услышал ничего подозрительного, что сумело бы его разбудить. В квартире Кая ночью было тихо — рация лежала под боком и в случае любых таинственных полуночных встреч Кёнсу бы среагировал. Он вполне мог предположить, почему именно «шлюха» оказалась на двери Кая, но не спешил давать волю своим размышлениям. Быть может, танцор сам решится об этом заговорить. Кай выглядел задумчивым и ушедшим в себя, он механически затирал буквы, тем не менее, в определенный момент Кёнсу уличил его в разглядывании. Несомненно, Каю было интересно, кто он такой. И его точно удивило, что незнакомец без лишних слов решил ему помочь, ничего за услугу не попросив и не представившись. Пойманный врасплох, Кай отчасти смутился, однако прямого взгляда не отвел. — Прошу прощения. Это было невежливо с моей стороны — так открыто Вас разглядывать, — голос Кая выдавал его с головой — там присутствовало куда меньше извиняющейся интонации, чем ноток веселого любопытства. — Если бы я Вас не поймал, Вы бы продолжили меня разглядывать? — Скорее всего — да. И за это тоже приношу свои извинения. — Тогда и Вы меня за это же простите, — признался Кёнсу, скромно улыбаясь уголками губ. — Черт! Серьезно? Вы в этом намного лучше меня! — забавно огорчился Кай, принявшись остервенело скрести овал в очередном иероглифе. — Мне нужно тщательней тренироваться, чтобы в следующий раз Вы не смогли меня поймать. — Думаю, к тому времени Вы уже успеете всего меня рассмотреть и в тайном разглядывании не будет смысла. — Как знать, — пожал плечами Кай, а потом неожиданно отложил скребок в сторону. — Как считаете, настало время нам познакомиться? — Можно, — охотно согласился Кёнсу и склонил голову в небольшом поклоне. — Мое имя — Кёнсу. Честно говоря, он не планировал представляться несуществующим корейским именем, но лишь после того, как оно само по себе сорвалось с языка, понял — это стало отличным ходом. Понял по еле уловимым одобрительным эмоциям на чужом лице. Понял по теплой улыбке Кая и блеснувшим в темных глазах искоркам интереса. Отчего-то Кёнсу необъяснимо обрадовался тому, что Кай одобрил его очередную странность. — Мое имя — Чонин, — ответно представился он, склонившись. — Очень приятно. Танцор подыграл ему, тоже назвался корейским именем, а не «Акио Минами». Именем, которое также нигде не значилось. Кёнсу почувствовал, как рядом с сердцем что-то легонько кольнуло. — Взаимно. — Тогда следующее предложение — давайте перейдем к неофициальной речи, — сказал Кай — точнее, Чонин. — Как мне кажется, ничто так не сближает, как оттирание ранним утром слова «шлюха» с двери соседа. — Я поддерживаю твое предложение, — сказал Кёнсу, уже используя более простую речь вместо сухого официоза. Чонин ослепительно улыбнулся, быстро прошелся языком по губам и вновь схватился за скребок. Кёнсу последовал его примеру. Они работали молча, но прежней неловкости уже не чувствовалось. Чонин не делал попыток скрыть свой интерес, временами посматривая на Кёнсу и улыбаясь своим мыслям. Кёнсу же беззвучно перекатывал на языке чужое имя и пришел к выводу, что оно ему нравится. Совсем скоро, когда от написанного осталась от силы пара алых мазков, Чонин спросил: — Тебе разве не интересно, почему на моей двери написали это слово? — Интересно, — мгновенно отреагировал Кёнсу. — Но я не стану настаивать. Подожду, когда ты сам об этом будешь готов рассказать. Чонин полминуты молчал, а затем его губы вновь тронула улыбка. — Хорошо. Кёнсу мысленно поставил себе еще одну галочку — ему сегодня сверхъестественным образом везло и он безошибочно угадывал то, что было по нраву Чонину. Восторг из-за этого клокотал птицей в груди. Как бы странно подобно не звучало, ему было приятно получать одобрение танцора. В конце концов, они провозились больше двух часов, сражаясь со словом, и результатом стала практически чистая дверь с порозовевшим на месте надписи пятном и с небольшими участками крепко въевшейся краски. У Кёнсу ныла спина и почти отваливалась рука после интенсивного оттирания, но он был ужасно доволен проделанной работой. Чонин, кажется, тоже, потому что на его лице опять сияла теплая, благодарная улыбка. Эта улыбка, видимо, обладала каким-то волшебным свойством, потому что Кёнсу жутко хотелось улыбнуться в ответ. Что он и сделал, не сдержавшись. Но ни за что не напишет об этом в отчете Исикаве. — Хорошо поработали! — объявил Чонин, вскочил с колен и любезно подал кряхтящему Кёнсу руку. — Я бы угостил тебя в качестве благодарности за помощь, но, к сожалению, в холодильнике мышь повесилась. А еще у меня голодный кот, который прямо сейчас сожрет меня самого. Я забыл купить ему еды. — У меня еще с ужина осталась лапша и тушеные овощи, — признался Кёнсу. — С тебя чай, чашки и тарелки. И сахар. А для кота у меня найдется немного молока и даже баночка консервов. Потом сочтемся. Чонин изумленно таращился, пока Кёнсу говорил, а после выдал: — Сейчас вроде август, а не декабрь. До Рождества еще далеко, а рождественский подарок я получил уже сегодня. Значит, через десять минут встречаемся на моей кухне. Кёнсу так и не понял, как это случилось, но обнаружил себя судорожно принимавшим ледяной душ, а затем тарахтящим сковородкой с овощами на кухне. Логике его действия особо не поддавались, тем более логике лейтенанта военной разведки, но Кёнсу все равно полагал, что ничего предосудительного не делает. Танцор знал только его корейское имя и лицо — этого недостаточно, чтобы хоть в чем-то Кёнсу заподозрить. Он просто новый сосед, который решил проявить любезность. Конечно, очистка двери от краски — это не совсем типичное проявление любезности, но и Кай, и Кёнсу не являлись обыкновенными людьми. Кёнсу посчитал, что их знакомство никак не могло случиться обычным, скучным образом — обстоятельства к пресному обмену мнениями о погоде не располагали. Спустя несколько минут, аккуратно балансируя со сковородкой, миской с лапшой, консервами и бутылкой молока под мышкой, Кёнсу постучал локтем в дверь квартиры номер пять, услышал от Чонина приглушенное «там открыто» и вошел, пробормотав предупреждающе: — Извините за вторжение! Из кухни приятно тянуло свежезаваренным чаем с ромашкой, а сам хозяин жилища невозмутимо выплыл из ванной в одних мягких домашних штанах, с голым подтянутым торсом и с полотенцем в волосах. Сплошные твердые мышцы, перекатывающиеся под кожей и две продольные линии на животе, рядом с идеально ровным пупком. Кёнсу отмечал детали автоматически, фиксируя в памяти, и пробуя угомонить откуда-то взявшуюся колючую нервозность. Он вроде бы давным-давно определился с тем, что Чонин красив. А вот с необъяснимым волнением придется разобраться позднее. Особенно с его причинами. Кёнсу нервничал потому, что Чонин был объективно красивым мужчиной или же потому, что этот факт как-то подозрительно влиял на самого Кёнсу? — Чувствуй себя как дома, — сказал Чонин, широко улыбаясь. — Кухня прямо по курсу. Пахнет просто восхитительно! — он приблизился и нагнулся, чуть ли не носом уткнувшись в накрытые крышкой тушеные овощи. — Мой новый сосед — повар? — Художник, — поспешил уведомить Кёнсу, глубоко вдыхая запах чужого тела, дешевого лимонного мыла и мятного шампуня. Не то, чтобы он сделал это нарочно — избежать никак не получилось бы. Как не вышло и не встретиться взглядом с восторженным Чонином, на мгновенье переставшим тереть полотенцем волосы. — Ты рисуешь? — Ага, пытаюсь пробиться в одно книжное издательство, — повторил Кёнсу заученный факт из придуманной в ведомстве легенды. — Хочу как-нибудь увидеть твои работы, — заявил Чонин тоном, не принимающим возражений. — Как-нибудь я тебе их покажу, — ответил Кёнсу, получив в ответ насмешливое фырканье. Но судя по сдерживаемой улыбке не заметно, что Чонин подвергал сомнению чужое обещание. Он, скорее, достойно оценил парирующий ответ. Кёнсу как раз вручил Чонину сковородку и принялся разуваться, как вдруг из комнаты в коридор осторожно вышло рыжее чудовище, с которым Кёнсу успел познакомиться накануне. Котяра уселся рядом с Чонином, обвил хвостом его щиколотку и подозрительно уставился на гостя. Янтарный взгляд прожигал насквозь, отчего Кёнсу мысленно порадовался, что животные не умеют разговаривать, иначе этот кот тут же наябедничал бы хозяину и вывел бы его на чистую воду. А так рыжей морде оставалось лишь пялиться с негодованием и угрожающе обнажать клыки. — Услышал запах еды и пришел. Его зовут Марс, — прокомментировал Чонин, хмыкнув, осторожно выпутал ногу из хвоста и шагнул на кухню. Кот, засопев и еще раз сердито зыркнув на Кёнсу, засеменил за ним следом. Марс, да? Ну, вполне логично дать имя бога войны такому суровому котяре. Пускай даже Кёнсу никак, кроме «чудовища», называть его не собирался. Чонин все-таки соизволил надеть футболку и начал колдовать над плитой, разогревая принесенную лапшу. Кот смотрел на него с терпеливой покорностью вечно голодного до тех пор, пока Чонин со смешком не попросил Кёнсу насыпать ему консервы. Рыба в томатном соусе прилично выглядела и вкусно пахла, однако чудовище сперва тщательно принюхивалось к тарелке, косясь на Кёнсу янтарным глазом, потом на пробу лизнуло томатный соус с ободка. Убедившись, что консервы вполне съедобные, Марс принялся жевать нежное мясо, на время потеряв к Кёнсу всяческий интерес. Да уж, поладить с этой мордой будет ой как непросто. Чонин тоже вскоре управился с лапшой, разделил ее на две равные порции, налил чай и плюхнулся напротив Кёнсу, нетерпеливо щелкая кончиками палочек. — Приятного аппетита! Он ел неаккуратно, надувал щеки и обжигал язык горячими овощами, губы блестели от подливы, однако отчего-то его манеры веселили Кёнсу и возбуждали аппетит. Странное дело, но сегодня лапша показалась ему вкуснее, нежели вчера. — А ты чем занимаешься? — спросил Кёнсу, разыгрывая любопытство. — Танцую в театре, — ответил Чонин, ловко выуживая хлебом остатки подливы из тарелки. Он не сказал, что является премьером, не похвастался достижениями в балете — просто небрежно сообщил о танцах мимоходом, словно выдал ничего не значащий факт. Кёнсу предполагал, что Чонин начнет горделиво пыжиться перед новоиспеченным соседом, постарается произвести впечатление, но нет, танцор в очередной раз удивил Кёнсу, поступая и говоря вопреки его предположениям. Кёнсу надеялся увидеть в Чонине заносчивого засранца, безвозмездно пользовавшегося благосклонностью первого помощника губернатора и решившего поиграть в Сопротивление исключительно ради острых ощущений. А получил, напротив, парня, на чьей двери пишут краской слово «шлюха». Парня, дочиста вылизавшего тарелку с овощами и заявившего, что он давным-давно ничего такого вкусного не ел. Парня, который откровенно не похож на премьера известнейшего театра столицы. Что-то определенно не складывалось. — В балете? — решил продолжать играть в любопытного соседа Кёнсу. — Ага, — тут же подтвердил Чонин, накручивая на палочку последнюю ленту лапши. Он стал отстраненным и задумчивым, как только речь зашла о танцах и театре. Будто прямо сейчас ему не очень-то и хотелось об этом говорить. — Здорово! Я никогда не видел балетные постановки, — на этот раз Кёнсу даже лгать не пришлось. — Я могу помочь тебе увидеть парочку, — улыбнулся Чонин. — Нет-нет! — суматошно махнул рукой Кёнсу. — Не нужно из-за меня утруждаться. Я как-нибудь сам… — Это совсем не сложно. Тем более, для человека, все утро возившегося с моей дверью и накормившего вкусной едой. Просто, — замялся Чонин, — иногда что-то должно оставаться только мечтой или стремлением, неосуществимым и потому волшебным. У неосуществимого редко получается стать в итоге разочарованием. Кёнсу отчетливо почувствовал сквозившую в его голосе едкую горечь. Будто он в полной мере познал то самое разочарование, разрушившее волшебство мечтаний. Неужто дела обстояли не столь радужно и успешно, как их себе представлял Кёнсу, обрисовал Оосава и закрепила информация в досье? — Я слышал, — начал Кёнсу, решив перевести разговор в иное русло и прекратить давить на больной мозоль, — что все танцоры балета сидят на ужасных диетах! Только не говори, что сегодняшняя лапша и овощи стали твоей первой едой за несколько месяцев, — он выразительно покосился на вылизанную дочиста чужую тарелку. Чонин звонко рассмеялся. — Через несколько месяцев ты бы меня вряд ли застал бы живым при такой диете. Но вот за несколько недель — да. Одна вода, — он округлил глаза и втянул щеки, сделав так, чтобы медовая кожа натянулась на острых скулах. — Марс — и тот ел получше меня, — и он опять принялся искренне смеяться, увидев подлинный ужас на лице Кёнсу. — Да я шучу, шучу! Ограничения имеются, но голодом нас никто не морит. После этого разговор пошел, как по маслу. Кёнсу ненароком зацепил в беседе афиши, висящие на стенах, и они проговорили о фильмах до того самого момента, пока Чонин не спохватился — через час ему следовало быть в театре на репетиции. — Удачи! — пожелал ему Кёнсу, тарахтя на пороге пустой сковородкой. — Спасибо. Удача мне точно пригодится, — многозначительно сказал Чонин. Сказал таким тоном и с таким лицом, что Кёнсу с легкостью понял — в театре ему действительно требовался максимальный запас везения.

* * *

Кёнсу сомневался, что услышит что-то важное, пока Чонин собирался на репетицию, но все равно настроил в рации частоту жучка в горшке с цветком. Так и вышло — ничего, кроме шуршания одежды и отдаленного шума воды, не было. Даже котяра больше интереса к кадке не проявлял, вальяжно цокая когтями где-то в коридоре. Прикрутив громкость динамика, Кёнсу и сам начал поспешно одеваться, вытащив из шкафа черные штаны и черную водолазку и проверив наличие специальных отмычек в кармане куртки. Ведомство сделало ему официальный пропуск в театр Кэйдзё, утверждавший, что Кёнсу являлся одним из штатных осветителей, но пользоваться пропуском он намеревался лишь в исключительных случаях, когда деваться будет некуда. В основном Кёнсу рассчитывал на хлипкий замок черного входа и темные, захламленные углы кулис. А еще на то, что артисты сами по себе народ достаточно рассеянный, погруженный в собственные мысли, поэтому слежка должна пройти без неприятностей и неожиданных встреч. Кёнсу умел врать и разыгрывать невинную простоту, но прибегал к этой способности, когда ничего другого не оставалось. Чонин проводил большую часть времени в театре, потому вполне естественно было предположить, что если он действительно чем-то связан с Сопротивлением, тогда какие-то тайные встречи могли происходить в нем самом либо в его пределах. Подозрительные личности, загадочные записки или внезапные исчезновения Чонина с репетиций никак не отследить, кукуя снаружи — Кёнсу некуда было деваться, кроме как предвкушать многочасовую игру в прятки попеременно со всеми работниками и артистами театра. О жучках не могло быть и речи. По огромному зданию их распихать не получится, но даже если бы и вышло провернуть такое — в этом случае необходимо задействовать больше сотрудников ведомства, а Оосава, выражавший волю Миуры, настаивал, чтобы о слежке за Каем знало как можно меньше людей. И занимался ею только Кёнсу, без помощников. Задача немного облегчалась тем фактом, что летний сезон — это сезон отпусков, театр в это время практически вымирает, служащие разъезжаются отдыхать либо гастролируют по стране, пытаясь побольше заработать. Все, кроме балетной труппы Чонина, занятой в постановке ко Дню Возрождения. Известно, что генерал-губернатор обожает балет, поэтому не было ничего удивительного в том, чтобы лишить танцоров заслуженного отпуска, напирая на патриотические чувства и любовь к великой империи. К тому же, приме и премьеру было запрещено подрабатывать в других театрах — якобы, таким образом портился имидж театра Кэйдзё. Несомненно, «Спящая Красавица» как нельзя лучше подходит для Дня Возрождения, скептически подумалось Кёнсу. Он заглянул в дверной глазок — Чонин хлопнул дверью, быстро прокрутил ключом в замке и торопливо сбежал по лестнице вниз. Кёнсу выждал минуту и спустился следом за ним, с легкостью обнаружив высокую, стройную фигуру, несущуюся к трамвайной остановке. Весь пригород столицы опоясывала трамвайная линия, что по мнению генерал-губернатора стало относительно дешевым и простым решением проблемы с транспортом в этом районе города. Пустить автобусы было бы намного дороже, поэтому ездил всего один, и то раз в неделю. А так трамвай доставлял всех желающих практически к самому центру за достаточно скромную плату. Тем не менее, приехавшим из трущоб корейцам спокойно слоняться в центре не разрешалось — тут и там торчали полицейские посты. Всех прибывших непременно спросят о цели приезда, тщательно вчитаются в удостоверение личности и осмотрят с ног до головы. Половину приезжающих обыкновенно отправляли обратно — то кто-то рожей не вышел, кто-то не смог четко назвать, с какой целью приехал светить сельской мордой среди уважаемых японских господ. Кёнсу держался в нескольких метрах от Чонина, натянув на голову черную шапку и надев на лицо марлевую повязку. Танцор переминался с ноги на ногу и в два шага очутился возле раздвижной двери трамвая, когда тот, дребезжа, подкатил к остановке. Чонин с легкостью поднялся по ступенькам и занял место у окна, даже не обратив внимания на мило улыбнувшуюся ему девушку. Кёнсу забрался следом, протолкнувшись сквозь толпу в самый конец вагона, при этом не теряя из виду чужую взъерошенную макушку. Чонин явно погрузился в размышления, уставившись в окно и отключившись от всего мира, а Кёнсу, за неимением ничего другого, начал думать о Чонине. О том, как свободно и гладко прошло их знакомство. О его непринужденных манерах, заразительном детском смехе и изумительной легкости, с которой складывался их разговор за завтраком. Будто они были знакомы друг с другом несколько лет. Кёнсу бы слукавил, если бы сказал, что Чонин совсем ему не понравился. Кёнсу бы соврал, заявив, что не хочет поговорить с ним снова. Ему было интересно, и, кроме того, этот интерес совпадал с заданием первого помощника Миуры — понять, о чем танцор думает. Однако больше всего Кёнсу хотел понять, отчего Чонин с такой тоской и горечью говорил о танцах. О занятии, которому посвятил себя. Спустя двадцать минут, раздражающую проверку липового удостоверения полицейским и легкой трусцы за Чонином — широту его шага Кёнсу пришлось преодолевать чуть ли не бегом, проклиная абсолютно всех длинноногих людей на планете, — они оба так или иначе приблизились к театру. Чонин зачем-то несколько секунд постоял у подножия лестницы, отрешенно разглядывая величественную и мрачную дверь центрального входа. Кёнсу в это время свернул в переулок, миновал жилой дом и вышел аккурат к торцу здания — голой, грязно-бежевой стене без окон, с одним прямоугольником вентиляции, торчащим сбоку. Здесь же Кёнсу заметил одинокую дверь и облегченно перевел дух — черный вход театра был непредусмотрительно деревянным и несложным. Вероятно, красть там решительно нечего или руководство рассчитывало на то, что всякие оборванцы и воры не сумеют преодолеть плотный заслон из полицейских постов и постоянно курсирующих по центру Кэйдзё патрулей. Кёнсу осторожно выглянул из-за угла дома, проверяя, не появились ли в переулке полицейские — к счастью, улица была пустынна. Конечно, удостоверение сотрудника ведомства решило бы проблему с патрулем, но лишнее внимание привлекать к себе не хотелось. Он глубже натянул шапку на голову, по самые брови, и быстро перебрался к черному входу, одновременно достав из кармана отмычку. Замок поддался со второй попытки и Кёнсу, не теряя времени даром, шустро просочился внутрь и оказался в темном, пыльном и тесном помещении. Пошарил рукой и наткнулся на картонный ящик. Провел пальцами выше и нащупал кусок гладкой ткани. Скорее всего, это помещение использовалось как склад — наверняка в театре для постановок хранилось много всевозможного реквизита. Карманным фонариком или зажигалкой пользоваться было рискованно, поэтому Кёнсу на цыпочках крался в кромешной темени, уворачиваясь от ящиков и прислушиваясь к приглушенным звукам за стеной. Вторую дверь Кёнсу отыскал быстро — щели по ее бокам слегка освещались горящим по ту сторону светом. Он прижался ухом к ней, затаил дыхание — ни разговоров, ни звуков шагов оттуда не доносилось. Дверь распахнулась легко, отмычек или усилий не понадобилось. Кёнсу высунул голову и внимательно оглядел длинный узкий коридор, тускло освещенный одинокой лампочкой на оголенном проводе. Ни музыки, ни голосов, ни постороннего шума — ничего, что Кёнсу мог бы ожидать от театральной репетиции. Он медленно крался по коридору, готовясь в любой момент к неожиданной встрече с кем-то живым или, быть может, даже с мертвым. Коридор был мрачным и пустым, тянуло влажной землей и сыростью подвала, а высокие темные потолки навевали на не самые приятные размышления. Загривок кололи мурашки нервозности. Тени над головой сгущались смоляной чернотой и, чудилось, скрежетали зубами на непрошенного гостя. Коридор вывел Кёнсу к развилке — небольшому пятачку обветшалого паркета, а дальше ему предоставлялся выбор — пойти прямо по еще одному коридору, свернуть в ярко освещенный холл или проверить, что скрывается за дверью, спрятанной в темном углу. Кёнсу, минуту подумав, пошел к двери и за ней наконец-то обнаружил людей — он очутился за кулисами сцены, где в данную минуту шла оживленная беседа собиравшихся на репетицию танцоров. Он быстро шмыгнул за удобно стоявшую стойку с одеждой, а затем переместился к большому ящику с торчащими оттуда кусками картона — ящик прекрасно скрывал глухой угол, где прятался Кёнсу, и в то же время позволял рассмотреть почти всю сцену целиком. Он насчитал человек двадцать. Там были тоненькие девушки в облегающих платьях и с идеально аккуратными прическами, стройные юноши, натягивавшие специальные тапочки и обменивавшиеся приветствиями с коллегами. Все были японцами — Кёнсу не сомневался в этом. Их выдавали черты лица, а также застывшее надменное и самодовольное выражение, неаккуратно спрятанное за притворной добродушной миной. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы почувствовать, что это сборище куда больше походило на клубок ядовитых змей, чем на нормальный человеческий коллектив. Острую конкуренцию можно разглядеть невооруженным глазом. У одной из девушек развязалась лента на щиколотке, а стихийно собравшаяся хищная троица балерин принялась злорадно над этим хихикать. Также на сцене стояло фортепиано и пожилая женщина в больших очках с толстой оправой копалась в нотных тетрадях, слюнявя пальцы и неодобрительно посматривая на хихикавших в сторонке девиц. Кёнсу старательно тянул шею, насколько ему позволяло его положение, но Чонина так и не заметил. Под ложечкой засосало из-за нехорошего предчувствия. Вероятно, придется продолжить блуждать по огромным и запутанным театральным внутренностям, чтобы отыскать пропажу. Бестолковые разговоры мухами жужжали и зудели отовсюду, пока Кёнсу продумывал незаметный путь отхода к двери, как вдруг вздрогнул от неожиданности, услышав мужской голос так отчетливо, будто его обладатель стоял за спиной. — Этот явился? Скорее всего, неизвестный находился рядом с ящиком, за которым прятался Кёнсу — этим объяснялась отличная слышимость. — Да, — прозвучал другой голос, на этот раз женский, немного визгливый и истеричный. — Я видела его в фойе. Залез, как всегда, в свою берлогу в правом крыле, — писклявый тон было легко разобрать, поэтому незнакомка перешла на свистящий шепот. — Как думаешь, ему понравился наш подарочек? — в мужском голосе чувствовалось злое веселье. — Судя по тому, что он прилетел взмыленным и задыхающимся, чуть не опоздав к назначенному Хасимото времени… Явно все утро оттирал дверь от краски, — хихикнула в ответ женщина. Кёнсу навострил уши, ненадолго перестав беспокоиться об отсутствии Чонина на сцене. Неужели эти двое за ящиком как раз говорили о нем? — Бедняжка, — показательно жалостливо протянул мужчина. — Хотел бы я посмотреть на его смазливую рожу, когда он увидел ее. Наверняка расстроился. Хотя на правду ведь не обижаются. Разве шлюху оскорбляет то, что ее называют шлюхой? Ты хорошенько заплатила им? — Конечно, — небрежно подтвердила женщина. — Семьдесят тысяч йен. И еще десять за быстрое выполнение. — Они не станут трепаться? — Нет. Маэда сказал, это какие-то голодные оборванцы из пригорода. Они ничего не знают о балете, о премьере, имен им никто не называл. И уж тем более не знают того в лицо. А начнут трепаться — кто им поверит-то? Полицейские их скорее побьют и вышвырнут обратно на мусорник. Туда, где место всем этим корейским крысам. — Хорошо, если так. Кёнсу так сильно хотелось выглянуть из-за ящика и посмотреть на лица разговаривавших, но он одернул себя от бестолковой затеи. Он лишь глупо выдаст свое присутствие. А полученной от этих двоих информацией следовало воспользоваться с умом. Поэтому Кёнсу старательно прислушивался, пытаясь не пропустить и звука. Он даже не представлял, что выглядящие трепетными и невинными танцоры балета способны на такие отвратительные подлости. Точнее, Кёнсу понимал, что любой ограниченный коллектив не может существовать без ссор и различных мнений, но чтобы опускаться до настолько низких поступков… Но разве стоило этому удивляться? В нынешнем мире, в империи, где преимущество происхождения ценилось выше личных качеств и таланта, не было ничего странного в подобных проявлениях несправедливости. А обидеть корейца и вовсе было чем-то обыденным, словно высморкаться. — Только одна лишь наша корейская крыска до сих пор не сдается, барахтается и сопротивляется, — хмыкнул мужской голос. — Но для него же сюрпризы еще не закончились на сегодня? — Естественно, он будет барахтаться — всамделишный премьер же! — раздраженно выплюнула женщина. — Ублюдок! Но ничего, посмотрим, спокойно ли пройдет его сегодняшняя репетиция или боги будут к нему не столь милостивы, как прежде, когда позволили оборванцу забраться так высоко. — Ты уже что-то сделала? — Не я, а Тамура. Эта сучка только рада подготовить сюрприз. Она же была влюблена в него, знаешь? — Серьезно? В эту крысу? Где ее достоинство! — А я о чем! Она даже ему призналась, сама предложила встречаться, а этот ей отказал, представляешь?! Это же насколько нужно быть заносчивым и гордым ублюдком, чтобы отказать Тамуре? Да ее отцу почти половина Кэйдзё принадлежит! — Разве от тупой крысы стоило ожидать чего-то еще? — скептически спросил мужчина. — Ну, Тамуре, наверное, было виднее, — отмахнулась женщина. — В общем, с тех пор она его люто ненавидит. Мне стоило всего лишь подойти к ней и спросить… — И почему я не удивлен этому? Ты, Нами, все привыкла делать чужими руками. — Я же не дура, чтобы лично выполнять грязную работу. Для этого есть идиотки вроде Тамуры и голодранцы пригорода, — презрительно фыркнул женский голос. — Но результат-то один. Этому сегодня будет очень весело танцевать… Оба рассмеялись, холодно и жутковато, беспощадно. А затем присоединились к остальным на репетиции. У Кёнсу даже мурашки пошли по спине от того, как карикатурно и театрально, гротескно звучал их зловещий смех после всего сказанного. Первое, что Кёнсу уяснил — в балетной труппе Чонина имелись не просто змейки, а зубастые, хищные акулы, готовые раскусить неугодного им пополам и начисто обглодать кости. Второе — Чонину явно грозит беда. Они ни разу не назвали его имени или прозвища, однако «этот» и «премьер» упомянули, что дало Кёнсу возможность сделать подобный вывод. А после ощутить, как все внутри заледенело от бесконтрольного волнения — прямо сейчас с Чонином уже могло случиться что-то страшное! Кёнсу не хотел, чтобы с танцором произошло нечто непоправимое, несмотря на то, что его непосредственной задачей была слежка за ним для того, чтобы суд мог вынести похожий, официальный непоправимый вердикт. Тем не менее, Кёнсу полагал, что уж лучше быть судимым из-за связи с террористами Сопротивления, чем стать жертвой мести и подлянок обозленных балерин, способных на что угодно из-за воспаленной пульсирующим гнойником зависти. Оксюморон, но Кёнсу сейчас не было дела до выяснения нюансов противоречивости собственных размышлений. Он медленно попятился назад, судорожно отыскал глазами стойку с одеждой, за которой прятался прежде, прокрался туда и выскочил за дверь. Взволнованно и беспомощно огляделся по сторонам, совершенно не представляя, как именно добраться до «берлоги» в правом крыле, где сейчас якобы находился Чонин. Потратил драгоценную секунду на размышления и кинулся к темному пустому коридору, отчаянно надеясь, что не ошибся с выбором. Заглядывал в замочные скважины всех попадавшихся дверей, старательно прислушивался к звукам, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не позвать Чонина. Потом придумал бы причину, как он здесь оказался. Самое главное — убедиться, что с танцором все в порядке. Спустя несколько нервных и суматошных минут Кёнсу все-таки улыбнулась удача. Он повернул налево и увидел освещенный желтым прямоугольник приоткрытой двери. Убедившись, что вокруг никого нет, Кёнсу осторожно подобрался ближе, прижался животом и щекой к холодной стене, вытер вспотевшие пальцы о штаны и медленно заглянул внутрь, стараясь не издавать ни звука. Там был Чонин. Один. Комната оказалась старым танцевальным залом. Заброшенным, судя по состоянию потускневших зеркал, облупленному лаку станка и щербатому полу. Хорошо, что хоть свет был, несмотря на плачевный вид одной единственной мерцающей лампочки. Чонин сидел на полу, сгорбившись, и Кёнсу с трудом подавил рефлекторное желание окликнуть его. Ничего подозрительного он не заметил, пока не обратил внимание на пол вокруг Чонина. И не увидел тонкие, размазанные бурые полоски. Это была кровь, без сомнений. Кёнсу пристально следил за Чонином, но ничего увидеть не смог, так как тот сидел к нему спиной. Оставалось лишь бессильно наблюдать за перекатывающимися мышцами под облегающей бежевой водолазкой и теряться в догадках. Что именно могла здесь натворить Тамура, о которой упоминали те двое? Что могло привести к тому, что у Чонина пошла кровь? Все прежние беспокойства и подозрения отпали за ненадобностью — танцор из театра сегодня не уходил, не встречался с представителями Сопротивления и не делал ничего недозволительного. Он просто танцевал. Вернее, пытался это делать, пока не попался в ловушку коллег по цеху. У Кёнсу от сердца отлегло, пускай это облегчение никак не вписывалось в рамки его задания, как военного разведчика. Спустя пару минут Чонин наконец-то поднялся с пола — Кёнсу заметил, что его правая ступня обмотана эластичной белой тканью, а на пятке отчетливо выделяются алые расплывшиеся пятна. Значит, он каким-то образом повредил ногу. Кёнсу стиснул зубы от возмущения. Эти трусливые свиньи не могли встретиться с Чонином лицом к лицу, а только мелко гадили из-за угла и совсем недостойны того, чтобы из-за них танцор получал подобные неприятные, обидные раны. Его ноги должны быть неприкосновенны совсем. Они слишком идеальны, чтобы стать жертвой жалких подонков. Кёнсу знал, что рассуждать в таком ключе об объекте наблюдения опасно, но мысли в данный момент были ему неподвластны и мельтешили в голове пчелиным роем. Он еще этим утром заметил гармоничные пропорции Чонина и вот теперь, когда его ноги не были скрыты широкими штанами, а облепились со всех сторон тесным трико, Кёнсу рассмотрел их полностью. Длинные и узкие ступни. Тонкие щиколотки и сильные, тренированные икры. Крепкие бедра. На языке крутилось лишь одно нетерпеливое слово — безупречно. И завораживающе, когда Чонин, несмотря на очевидную травму, натянул тапочки и начал безукоризненно танцевать, крутиться и подпрыгивать. Без музыки, в абсолютной тишине. Его тело двигалось так спокойно и легко, словно никакой раны на стопе не было. Трико являлось его кожей, пола и потолка не существовало вообще — он парил, взлетал и отталкивался от чего-то незримого, затем приземлялся ненадолго, чтобы тут же взмыть вновь. Глаза Чонина были закрыты, а лицо красочно передавало всю гамму испытываемого чувства, которое Кёнсу распознал в два счета — Чонин злился. Его злость лилась через мощные движения, бушевала в заострившихся чертах лица и обрушивалась на землю после сокрушительных прыжков. Кёнсу захлестнуло этой волной и он понял, что тоже злится вместе с Чонином. Возможно, причины их злости чем-то отличались, но само чувство, полыхавшее в груди и объявшее огнем сердце, было одним на двоих. В этот самый момент Кёнсу окончательно убедился, что чертово задание определенно пойдет наперекосяк. Чонин никак не подходил ни к одному из всех типичных субъектов слежки, представленных в полезных книжках, которыми прежде руководствовался Кёнсу. Чонин танцевал до тех пор, пока подошва в тапочке не пропиталась кровью насквозь. Кёнсу успел спрятаться за углом пустого коридора в тот самый момент, когда танцор, переодевшись и с трудом натянув на ногу ботинок, пошел к выходу из зала. Пошел, хромая и буквально таща поврежденную ступню по полу. Кёнсу мог себе представить, насколько это больно, а потому сцепил зубы из-за пробежавшей по всему телу колючей дрожи. Неожиданно в коридоре напротив, ведущем в фойе, возникла чья-то мужская подтянутая фигура. Она ленивой, размеренной походкой приближалась к Чонину, из-за чего Кёнсу подумалось, что сейчас он станет свидетелем еще одного занятного разговора. И не ошибся. — На сегодня репетиция закончена, я так понимаю? — насмешливо спросил неизвестный, а Кёнсу с легкостью узнал в этом раздражающе заносчивом тоне того самого типа, обсуждавшего Чонина около ящиков за кулисами. Чонин ничего не ответил, закрывая дверь зала на ключ. — Ты, никак, обижен на кого-то, Кай? — С чего ты это взял, Игараси? — Ну, возможно, с тобой случилось что-то странное? Такое, чего ты не ожидал? Быть может, один твой неосторожный шаг привел к неприятным последствиям, м? Кёнсу заметил, как Чонин с силой сжал кулаки. — Неужели я попал в точку? — хмыкнул Игараси. Затем он наклонился чуть ближе к Чонину, но все равно сохраняя приличную дистанцию между ними. — Так вот запомни, говнюк, что это только цветочки. Ягодки пойдут, когда ты лишишься поддержки своего покровителя и этого полоумного Хасимото, протащившего тебя на место премьера, — злобно зашипел он. — У меня нет никаких покровителей, — с трудом выдавил из себя Чонин. Могло бы показаться, что он испугался, однако Кёнсу по его лицу отчетливо видел — Чонин вне себя от бешенства и изо всех сил сохраняет спокойствие. Не хочет из-за подначивания этого ублюдка попасть в неприятности. Премьер премьером, но если кореец начистит морду японцу — пускай за правое дело, — на улицу выкинут именно корейца, даже разбираться в причинах не станут. Да и в тюрьму могут посадить. — Не нужно лгать. Помощник Миура всем вокруг рассказывает, какие вы с ним лучшие друзья и какие светлые чувства он к тебе испытывает, — издевательски протянул Игараси. — Всем известно, что Миура предпочитает мужчин, поэтому никто даже не сомневается, как именно ты попал в премьеры, Кай. Подставил ему свой зад? Или, быть может, Миура попросил оприходовать свой? У вас, педиков, свои причуды! Если уж Кёнсу, прятавшемуся за углом, хотелось разбить башку этого Игараси об пол до кровавого месива и переломанных костей, тогда что, интересно, хотелось сделать Чонину? — В общем, сладенький, ты еще пожалеешь, что однажды переступил порог этого театра. — Всего хорошего, Игараси, — выдавил из себя Чонин, ловко избежал подставленной Игараси подножки, никак не отреагировал на его мерзкий смешок и направился в сторону фойе, хромая, но все равно упрямо расправив плечи. Кёнсу продолжал прятаться в тенях, трясясь от злости и негодования, не принадлежавших ему лично.

* * *

Обратно из театра в пригород они возвращались так же, как приехали. Трамвай, дребезжа всеми деталями сразу, тянулся по рельсам в августовских прохладных, влажных сумерках, Чонин устало привалился лбом к окну, весь скомочился и прикрыл глаза, спрятав подбородок и рот в воротнике куртки. Кёнсу, затерявшийся среди толпы, пытался не выпускать его из виду, беспокойно глядя на чужие побледневшие щеки. Он никак не мог отойти от услышанных разговоров и того, что случилось с Чонином в танцевальном зале. Кёнсу это все казалось таким откровенно несправедливым, что весь накопленный опыт и всю прежде виденную жестокость нынешняя ситуация полностью собой затмила. Возможно, дело было в том, что лично познакомился с Чонином и воспринимал все острее, нежели отстраненные беды, направленные на неизвестных ему людей. Он все еще допускал возможность, что Чонина пропихнули в премьеры, а не то, что тот добился этого честным трудом, однако после сегодняшней репетиции, танца Чонина и подслушанного разговора паззл постепенно складывался в нужном порядке. Кёнсу давал руку на отсечение, что случись стать премьером молодому японцу, засранец Игараси не захотел бы строить против него козни. По крайней мере, не такие очевидные. А против корейца — всегда пожалуйста. Честно говоря, если окажется, что Чонин действительно участник Сопротивления, Кёнсу этому не удивится и даже отчасти поддержит. Японцев, подобных Игараси, Кёнсу и сам готов перевешать на ближайших столбах. Как долго такие издевательства продолжаются? Сколько именно Чонин терпит и не возмущается, зная, что это бесполезно? Для чего он продолжает ходить в этот чертов театр, пока ублюдки смеются над ним, угрожают и калечат? И самое главное — отчего Кёнсу воспринял все это так близко к сердцу? Он попытался выдохнуть и привести в порядок разрозненные мысли, переполненные разнообразными вариантами жестокой расправы над Игараси. Кёнсу не имел права просить у капитана разрешение разобраться с этим подонком или нанимать кого-либо — все умники тут же донесут на него в тайную полицию, а тупые бедняки побоятся связываться с японцем из центра. Куда не кинь — всюду клин. Оставался единственный вариант — проучить Игараси собственноручно, однако Кёнсу даже не догадывался, во что такое самоуправство может вылиться в итоге. Навредит ли он подобным Чонину, не подставит ли все ведомство, не подведет ли самого себя под трибунал? Кёнсу надеялся следить за задавакой-премьером, от скуки подавшимся в Сопротивление, а уж никак не за талантливым парнем, вынужденным терпеть издевательства. Злость на Игараси медленно тлела внутри, обесцветив и так достаточно унылый пригородный пейзаж за трамвайным окном. Кёнсу спокойно выдыхал, потихоньку пытался угомонить перевозбужденное нутро, пробуя переключиться на что-нибудь другое. И вспомнил вдруг, как Чонин сказал Игараси — «у меня нет никаких покровителей». А главный помощник Миура, по словам секретаря Оосавы, как раз таким покровителем и являлся. Он вроде как водил Чонина по званым вечерам, дарил подарки и окружал вниманием. Вот только… было ли так радужно в действительности? Кёнсу еще во время разговора с Оосавой почувствовал гнилой запашок лжи, и заявление Чонина лишь больше в этом убедило. Участвовал ли Миура в жизни Чонина в принципе? И правда ли, что он предпочитал мужчин? А сам Чонин тоже их предпочитал? Кёнсу тряхнул головой, отмахиваясь от непрошенных мыслей. Выяснять сексуальные предпочтения объекта не входило в список его заданий. Тем не менее, узнать это почему-то хотелось. Кёнсу сперва показалось, что Чонин задремал, неудобно скрутившись у окна, однако, когда они подъехали к нужной остановке, Чонин бодро вскочил и протолкался к выходу из трамвая, даже не подав виду, что у него так или иначе разрезана ступня. Кёнсу дал ему фору, медленно плетясь среди облаченных в сумеречные тени безрадостных трехэтажек. Двор, к которому примыкал их с Чонином дом, был пустым и невыразительным — особенно эта разница бросалась в глаза после блестящего, вылизанного центра и величественного здания театра оперы и балета. Казалось, только там достоин жить человек — там, в средоточии культуры и городской суеты. Здесь же, на задворках, люди могли лишь доживать свое. Кёнсу еще несколько минут побродил снаружи, с наслаждением выкурил сигарету, немного послушал, как в здоровенной куче старого тряпья скребутся крысы и решил подняться к себе в квартиру, посчитав, что Чонин уже успел зайти в свою. Он совсем не хотел бы столкнуться сейчас с танцором лицом к лицу на лестнице — это сослужило бы плохую службу для задания и стало бы на редкость очевидным совпадением. Естественно, Чонин не поймет, что Кёнсу из ведомства военной разведки и следил за ним в театре, но задумается о странном соседе все равно. Кёнсу не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Они и так провели все утро вместе — вечер ему хотелось оставить для себя самого, прослушки и спокойных размышлений. Но все равно отчасти беспокоило, насколько серьезно ранена чужая ступня и не нужна ли Чонину медицинская помощь. Лестничная клетка на втором этаже была пуста — Кёнсу облегченно выдохнул. Доставая ключ из кармана и прокручивая его в замке, он невольно прислушивался к тому, что происходило за дверью под номером пять, но не услышал ничего интересного или тревожного. Тишина. Отчасти успокаивающая, отчасти нервирующая. Кёнсу разделся, умыл лицо, поставил чайник и примостился на табурете около стенки, примыкающей к квартире Чонина, увеличив громкость рации. Все та же тишина. Даже рыжее чудовище не стучало когтями по полу. Кёнсу достал из шкафа упаковку рассыпчатого горячего шоколада — не очень приятного на вкус, но с отдаленно похожим на шоколад ароматом, — потому что не смог найти чай. Вытер стол, приоткрыл окно на кухне и спустя минуту закрыл, когда очередной холодный вечер августа начал лизать неприятным ветром голые ступни. Кёнсу расставил все упаковки с лапшой по цвету и форме, вымыл палочки и протер чашку, из которой еще вчера пил чай, но волнение в душе только нарастало. Если бы Чонин соизволил подать хоть какой-то звук, Кёнсу бы тотчас успокоился. Тяжелая тишина из динамика рации давила на уши и тревожила сердце. Кёнсу уже мысленно прикидывал, какой толковый повод ему нужен для того, чтобы нагрянуть в квартиру номер пять с проверкой, когда рация наконец-то ожила. Звук был шаркающий и медленный, а затем Кёнсу услышал, как открывается дверь. Спустя несколько мгновений в квартиру Кёнсу постучали. Чуть не выронив рацию от неожиданности, он выкрутил регулятор громкости и спрятал ее среди одежды в шкафу. Туда же отправил и начатый еще утром отчет за сегодняшний день, липовое удостоверение и убедился, что пропуск в театр надежно скрыт во внутреннем кармане куртки. Глубоко вдохнув и открыв дверь, он столкнулся взглядом с Чонином. Тот даже не переоделся, только снял куртку и обувь — Кёнсу с трудом удерживал себя от того, чтобы посмотреть вниз, на чужую ступню. Ему, как соседу, знать об этом пока что не положено. — Прости, что беспокою, — начал говорить Чонин, стараясь придать голосу легкость и беззаботность, однако глубокая морщинка между бровями и болезненный изгиб рта давал понять, что ему с трудом удается стоять спокойно. — У тебя случайно нет бинта? Пересмотрел всю свою аптечку — не нашел. Аптек здесь поблизости нет, до ближайшей больницы тоже далеко… — Что-то случилось? — Кёнсу тоже попытался не выдать себя и говорил встревоженно, но не чересчур. — Ногу поцарапал, — признался Чонин. — Наступил на что-то. Марс играл с какой-то штукой в коридоре, а я не смотрел под ноги — вот и вляпался. Глупо было ожидать, что он расскажет правду о театре и репетиции, поэтому Кёнсу мысленно похвалил Чонина за придуманную вполне правдоподобную версию. — Бинт есть. Тебе помощь не нужна? — Нет, спасибо. Ты и так уже помог мне сегодня, не хочу еще больше тебя беспокоить. — Уверен? Мне не сложно. И я умею оказывать первую помощь, — намекнул Кёнсу, пытаясь не улыбаться из-за растерянного и нерешительного вида Чонина. Тот взволнованно кусал нижнюю губу и пытался понять, что лучше — ковыряться в ране самостоятельно или в очередной раз положиться на соседа. Судя по сосредоточенному выражению лица, Чонин надумал отказаться, но Кёнсу оказался проворней — за локоть втащил его внутрь и захлопнул дверь, бесповоротно отрезая путь к отступлению. — Проходи на кухню, — распорядился Кёнсу. — У меня кровь капает — могу пол испачкать. — Ничего страшного, вытру. Чонин кинул на Кёнсу непонятный взгляд через плечо, но не стал спорить, а послушно захромал на кухню. Кёнсу, суетясь чуть больше, чем того требовала ситуация, притащил туда же аптечку, нашел в шкафу металлическую кастрюлю, набрал воды и поставил на огонь. Чонин больше не пробовал действиям соседа возражать или противиться, пытался удобно уместиться на маленькой табуретке, а затем придвинулся ближе к стене, оперся спиной и вытянул ноги вперед. Кёнсу, не желая того, отметил, что длина ног Чонина равнялась трем четвертям длины его кухни. Как только вода вскипела, Кёнсу снял кастрюлю с огня и выставил в окно, чтобы немного остудить, а сам, усевшись на табуретке напротив Чонина, достал из аптечки бутылочку спирта, бинт и чистую тряпку. Чонин с интересом смотрел на его приготовления, а затем всполошился, услышав от Кёнсу строгое: — Давай сюда свою ногу. Обеспокоенный взгляд Чонина метнулся к ступне, затем к лицу Кёнсу, а после — к его коленям. Чонин явно пребывал в растерянности, куда именно следовало эту самую ногу давать, поэтому Кёнсу решил ему немного помочь и хлопнул ладонью по своему бедру. — Сюда-сюда. — Ты уверен? — Здесь больше некуда. И мне так удобней будет. — Может, лучше я сам? Кёнсу промолчал, нетерпеливо хлопнув ладонью по бедру и строго уставился на танцора. Чонин, закусив губу, послушно оторвал ногу от пола и медленно положил ступню на колено Кёнсу. Весь напрягся и вытянулся струной, стараясь удерживать вес таким образом, чтобы не давить пяткой в чужое колено. Кёнсу спрятал улыбку за сосредоточенной миной. Аккуратно, пытаясь не потревожить рану, Кёнсу отмотал эластичную ленту и поморщился, увидев засохшую кровь на ступне и разодранный порез. Он был не очень глубоким, но продолговатым и малоприятным, особенно для того, чья работа требовала здоровых ног. Кёнсу мог лишь предположить, что именно ему попалось на полу в танцевальном зале — гвоздь, заноза, лезвие или еще что-то острое. — Не бойся сделать мне больно, — хрипло заговорил Чонин вдруг. — Я привык к боли. Это первое, чему нас учат. Терпеть ее ежедневно. — Серьезно? — Да. Переломы, вывихи, растяжения — все было. В детстве — чаще. А сколько раз приходилось падать — вообще не сосчитать, — спокойно и размеренно перечислял Чонин, наблюдая за порхающими над раной пальцами Кёнсу. — Один раз умудрился челюсть вывихнуть — упал в прыжке и неудачно рот открыл. А еще как-то получил локтем в солнечное сплетение, партнерша размахалась руками — думал, что задохнусь. — А сейчас как? — То же самое, — слабо улыбнулся Чонин. — Время, отведенное на репетиции, только увеличивается и вечером иногда концентрироваться сложно. Зато боль от падения или неудачного приземления отрезвляет. Как говорил мой первый учитель — утром тело обязано болеть. Если не все, то хотя бы его половина. — Оно того стоит? — Балет того стоит. — А театр? — не удержавшись, ляпнул Кёнсу и поднял глаза, встречаясь с внимательным и серьезным взглядом напротив. Чонин, кажется, ничего не заподозрил, однако вопрос все равно оказался для него самым приятным. Он шумно вдохнул, промолчав, а Кёнсу решил не настаивать на ответе. Все равно он знал, как обстоят дела в действительности и даже не рассчитывал, что Чонин начнет выворачивать душу наизнанку перед первым встречным. Кёнсу поставил кастрюлю с теплой водой на стол, смочил в ней чистую тряпку и начал вытирать кожу, избавляясь от засохшей крови. Затем вылил на еще один кусочек ткани немного спирта и обработал края чистой раны — Чонин выразительно морщился, но не издавал ни звука и не дергался. Видимо, действительно его тело привыкло испытывать боль, так или иначе. Когда с обеззараживанием было покончено, Кёнсу щедро обмотал ступню бинтом, сосредоточившись исключительно на этом. Тем не менее, не почувствовать на себе пронзительный чужой взгляд было невозможно. Кёнсу игнорировал это как мог, но тело реагировало по-своему, пуская колючие мурашки по шее и плечам. Он чувствовал скапливающееся в воздухе напряжение и незаданные вопросы, повисшие между ними. Однако прямо спросить Чонин не пожелал. — Все в порядке, — заключил Кёнсу, щепетильно осмотрев получившийся результат. — Рана выглядит неопасной, но завтра обязательно обратись в больницу. Ты мог занести туда инфекцию. — Я даже не знаю, чем расплатиться с тобой за всю доброту, Кёнсу. Несуществующее имя, произнесенное его голосом, сладко ёкнуло в сердце. — Не торопись пока вставать, — зачем-то остановил поднимавшегося Чонина Кёнсу и быстро бросил взгляд на стол, пытаясь придумать логичную причину задержать его еще ненадолго. — Хочешь выпить шоколада? Чонин опять уставился на него черными глазами, глубокими, как океан — смотрел внимательно и изучающе, будто прикидывал, чем добродушие соседа могло ему обойтись в итоге. Хотя, возможно, Кёнсу ошибся с предположением — по лицу Чонина сейчас ничего нельзя было прочесть с уверенностью. — Хочу, — коротко проговорил он и позволил слабой улыбке тронуть губы. Сердце дернулось в груди вновь, уже ощутимей. Кёнсу быстро убрал все ненужное со стола, подогрел остывший чайник и щедро насыпал в чашки шоколадную смесь, добавив сахара и сухого молока и сделав напиток вполне приятным на вкус. Пили молча, в тишине было отчетливо слышно, как потрескивает горячий чайник и как бисером стучит в окно начавшийся мелкий дождь. Но Кёнсу не сказал бы, что было неуютно или смущающе сидеть вот так, ни слова не говоря. Скорее наоборот — тепло и умиротворяюще. Пресный шоколад показался Кёнсу гуще и слаще, чем обычно, а волнение стучало глубоко в груди, поднимаясь к горлу всякий раз, когда Чонин смотрел на него, но ничего не говорил. Когда шоколад закончился, Кёнсу поднялся вымыть чашки и предложил Чонину забрать с собой еще один рулон бинта, чтобы перевязать ступню перед завтрашним походом в больницу. Спохватился и добавил про порошок от температуры — он точно мог понадобиться. Ответа Кёнсу не услышал, а когда обернулся, понял почему — Чонин задремал, улегшись головой на стол и подложив под щеку руку. Красивое лицо выглядело умиротворенным и спокойным, а морщинка между бровей наконец-то разгладилась. Кёнсу нерешительно потоптался на месте, раздумывая, стоит ли его разбудить и отправить домой. Думал несколько минут, глупо застыв с полотенцем у раковины, а потом малодушно решил Чонина не трогать, резко приказав заткнуться бьющему тревогу лейтенанту военной разведки, сидящему внутри. Принес плед и накрыл им чужие плечи, убрал с виска прилипшую прядь волос и одно долгое мгновенье полюбовался красивым лицом. Чонин проснулся спустя пару часов, смущенно прочистил горло, поблагодарил за все и, хромая, ушел к себе, не забыв бросить напоследок очередной непонятный взгляд. И добавил еще на пороге: — С тобой было спокойно, Кёнсу. Спасибо. А тот, недолго думая, ляпнул в ответ: — Не сдавайся, ладно? — а затем поблагодарил богов за то, что сонный Чонин не придал сказанному особого значения. Вроде бы не придал. Кёнсу не хотел признавать, что все потихоньку выходит из-под контроля, едва начавшись. И поспешно спрятал в шкаф несколько альбомных листов с карандашными набросками, изображавшими спящего на его кухне танцора.

* * *

Нога Чонина постепенно заживала, Кёнсу неприметным хвостиком ходил за ним, облюбовав несколько поразительно укромных мест для слежки в театре и слушал по вечерам при помощи жучков. Подлец Игараси или кто-то еще из балетных гадюк смазал каким-то веществом замок на двери танцевального зала, чтобы Чонин не смог туда попасть, а на полу разлил скользкое масло, чтобы после попадания Чонин непременно грациозно навернулся носом. Чонин беспощадно выломал замок и клятвенно пообещал прибежавшему на шум шокированному вахтеру, что поставит новый, а блестящее масло зорко приметил до того, как стал переодеваться. Кёнсу показалось, что у Чонина открылось второе дыхание и появились силы для достойного противостояния, пускай в первый день знакомства ему подумалось, что танцор почти на грани. Что он перегорел и высушен до изнеможения бесконечными шпильками и угрозами балетной труппы. А сейчас Кёнсу не уставал удивляться — Чонин бодро и с легкостью ходил в театр, напрочь позабыв о разрезанной ступне, ланью носился по залу для практики и вообще весь светился озорством. Ничто, и мелкие пакости в том числе, не омрачали его настроения. Кёнсу абсолютно не подозревал, отчего случились такие перемены, но был рад этому — за таким Чонином наблюдать было в сто раз интересней. Его тренировки и репетиции проходили приблизительно по одной и той же схеме — часовая разминка, затем классический танец до полудня, легкий перекус и до самого вечера он оттачивал, вероятно, предстоящую роль принца в постановке. Как обычно, в одиночестве. Кёнсу также брал с собой обед и тайком жевал в то же время, что и Чонин, потому что иначе добровольно вынырнуть из завораживающего волшебства танца не получалось. За три дня слежки Кёнсу потерпел сокрушительную неудачу во всем, что касалось поиска связи между танцором и Сопротивлением, зато за эти же дни охотно признал, что Чонин действительно достоин звания премьера. Его танец Дезире, пускай немного сыроватый, умел достучаться до чувств и всполошить тело. Чонин говорил — движениями, шагами, взмахами и прыжками, лицом расставлял акценты, и что-то внутри украдкой наблюдавшего за ним Кёнсу с удовольствием ему отвечало. Игараси все три дня наведывался к Чонину — вероятно, чтобы убедиться, что его метод тайных издевательств качественно работает и уходил ни с чем, потому что Чонин солнечно и раздражающе ему улыбался. Живой, здоровый и невредимый. Он и ухом не вел на любые угрозы, но желал хорошего вечера таким тоном, что даже прямое пожелание пойти и сдохнуть в какой-нибудь канаве звучало бы не так категорично и жестко. В этом противостоянии симпатии Кёнсу были всецело на стороне Чонина, отчего наблюдать за их перепалками и радоваться тому, как Игараси в очередной раз уходит ни с чем для него стало привычным делом и подлинным удовольствием. О террористах Сопротивления Кёнсу от Чонина не услышал даже малюсенького намека, зато в своем собственном, театральном сопротивлении клубку змей Чонин одерживал победу за победой. Потому что достойно себя вел и задевал беспощадными словами намного больней, чем тот же злополучный гвоздь, распоровший ему ступню. Лицом к лицу Кёнсу с Чонином после того насыщенного первого дня не встречались. Кёнсу подумал и пришел к выводу, что оно к лучшему. Чонин был интересным человеком, слишком интересным — для лейтенанта военной разведки это обстоятельство являлось опасным и мешающим. В таком случае сложно подходить к объекту с невозмутимостью и скрупулезностью ученого, изучавшего под микроскопом какую-то мошку. Мошка ученому интересна, да, но, все же, никаких теплых чувств не вызывала. Кёнсу старательно пробовал представить Чонина мошкой — пока не выходило. Слишком уж крупный, забавный, язвительный и очаровательный экземпляр ему достался. Но Кёнсу не отчаивался. У него тоже упрямства имелось с запасом. На четвертый день, пока Кёнсу штопал рубашку и слушал через динамик рации шуршание одежды и тракторное мурлыканье рыжего чудовища, вновь умостившегося где-то рядом с жучком, в его дверь постучали. Стук был твердым и решительным, а потому Кёнсу, по привычке пряча рацию в шкаф, приготовился ко всему, кроме смущенно улыбавшегося Чонина. Кёнсу был удивлен, что тот сегодня не пошел с утра на репетицию в театр — вероятно, прямо сейчас он поймет, почему так приключилось. — Привет, Кёнсу. Тот кивнул, пытаясь не обращать внимания на то, как в очередной раз дернулось сердце из-за произнесения Чонином несуществующего имени. — Ты, кажется, говорил, что ни разу видел балет? — Да. — Я пока не могу пригласить тебя на постановку — театральный сезон начнется в сентябре, — с сожалением сообщил Чонин. — Но у меня есть одна неплохая идея. Кёнсу задумался. Он уже достаточно насмотрелся на подгнившие внутренности театра Кэйдзё, следя за Чонином, вдоволь насладился пакостями, на которые готовы балетные танцоры в попытках выжить неугодного им, поэтому уже не так сильно горел желанием смотреть что бы то ни было, с ним связанное. Кёнсу бросил задумчивый взгляд на Чонина — тот мгновенно просиял улыбкой и сжал пальцы в замок, будто действительно беспокоился о возможном отказе или сомнениях соседа. — К тому же, я тебе задолжал за всю оказанную тобой помощь, — назидательно напомнил Чонин. — Тебе дверь ничем не обрисовывали, конечности ты себе не резал — отплатить тем же у меня никак не получится. Я отвратительно готовлю и ты, скорее всего, отравишься моим ужином. Зато я могу показать тебе что-то интересное. Так что? Он вдруг глянул на Кёнсу так властно и внушительно, несмотря на очаровательную улыбку с ямочкой на щеке, что Кёнсу подумалось — в случае отказа тот просто закинет тщедушного соседа на плечо и утащит туда, куда ему надобно. Маленький и тонкий Кёнсу соревноваться габаритами с высоким и плечистым танцором никак не мог. Хотя вполне мог бы скрутить парочкой приемов рукопашного боя. — Хорошо, — пожевав губу, согласился Кёнсу, мысленно заткнув возмутившегося лейтенанта Оду, который без устали твердил, что ничего хорошего из этого не выйдет. Чонин просиял. — Тогда через час я за тобой зайду. И шмыгнул за дверь своей квартиры, пока сосед не передумал, оставив растерянного Кёнсу копошиться в догадках и прикидывать, как скоро его самовольство и нарушение всех протоколов ведомства выйдет ему боком. Как назло, в правом боку тотчас закололо. Начинается. Кёнсу привык по-армейски быстро собираться, поэтому ополоснулся, побрился и оделся в рекордные двадцать пять минут. Все остальное время слушал через динамик, как Чонин напевает какую-то мелодию, сюсюкается с рыжим чудовищем и галопом носится по квартире. Кёнсу выкурил три сигареты, еще раз почистил зубы порошком и старательно вгляделся в зеркало. Оттуда выглядывал бледный парень, весьма отдаленно напоминавший самоуверенного и невозмутимого лейтенанта Оду. Волнение появилось само по себе, однако так же самостоятельно уходить никуда не желало, засев дрожью в груди. У Кёнсу не получалось ответить, что конкретно его беспокоило и был ли смысл переживать из-за этого непонятного беспокойства. В конце концов, Чонин пригласил с собой Кёнсу. Только Кёнсу, который существовал лишь по желанию лейтенанта Оды. Ведомство несомненно одобрит такой разносторонний подход к выполнению деликатного задания. Так ведь? Чонин пунктуально зашел за ним ровно через час, таинственно умолчав о том, куда же они направляются. Беседа текла легко и беззаботно, как горный ручеек, ничего серьезного не касаясь — Кёнсу не приходилось лихорадочно подбирать слова или вынуждать себя поддерживать разговор. С Чонином было удивительно просто общаться. Что поддельному Кёнсу, что лейтенанту Оде, управлявшему этим самым Кёнсу. Он предполагал, что Чонин поведет его в центр столицы, но ошибся — Чонин перевел его через трамвайные пути и повел дальше, вглубь, ближе к так называемой центральной площади. Именно там располагалось несколько магазинов, потрепанный после войны буддийский храм ютился между трехэтажек, а еще там раскинулся самый большой корейский стихийный рынок, где можно было купить абсолютно все. В полдень почти весь рабочий пригород вымирал до самого вечера, а здесь, на рынке, постоянно кипела жизнь. Кёнсу был заинтригован. Согласно японскому закону этому месту и всем подобным неофициальным рынкам торговать запрещалось, но по факту полицейские за внушительные откупные закрывали на все глаза. Каждый второй из продавцов ходил и прилежно докладывал обо всех подозрительных вещах тайной полиции, потому можно было не опасаться, что рынок станет рассадником антиимперских идей или клоакой террористов. Зато в этом месте легко было отыскать традиционные корейские лакомства, рукодельные ханбоки, корейские книги и фильмы, газеты и даже запрещенные по всей империи порно-журналы. Разговоры могли вестись только стерильные и не совсем искренние, но для некоторых корейцев и этого было вполне достаточно, чтобы почувствовать отголоски позабытой и ассимилировавшейся с японской родной культуры. Кёнсу был здесь всего один раз, потому что «Кацу Ода» и должность военного разведчика не позволяли праздно гулять по официально не существовавшему месту. А вот воображаемому Кёнсу прогуляться по рынку не возбранялось. Интересно, как часто сам Чонин наведывался сюда? — Пока я учился — подрабатывал в кукольном театре здесь, на площади, — сообщил Чонин, словно прочитав мысли Кёнсу. — А потом, как устроился в театре в центре, пытался периодически наведываться в гости. Туда мы сейчас и направляемся. — Почему ты именно кукол выбрал? — Тренировался примерять разные роли, экспериментировал с голосами и интонацией, — получил в ответ Кёнсу. — Да и то, что может позволить себе сказать кукла, не всегда дозволено человеку. Кажется, Кёнсу вполне понимал, о чем пытался ему поведать Чонин. На рынке народ кишмя кишел. Дети стайками носились между разговаривавшими взрослыми, продавцы настойчиво предлагали попробовать горячие лепешки с требухой и рисом, а напротив краснощекая пожилая женщина соблазняла блестящими яблоками в карамели. Чуть поодаль от палаток сидел старик, пощипывая струны каягыма; он играл пронзительную и грустную мелодию, растрогав до слез слушавшую ее малышню и двух взрослых женщин, шмыгавших носами. Перед стариком лежала шапка, до середины наполненная мелочью и мелкими деньгами — Кёнсу не удержался, достал из кошелька несколько сотен йен и положил туда же. Играл он действительно хорошо. Старик глянул на него прищуренным глазом и улыбнулся, приложив руку к груди. И сказал по-корейски: — Спасибо. Рядом с сердцем почему-то кольнуло. Кёнсу совсем не знал Корею без японцев, но, отчего-то, после начала слежки за танцором задумывался об этом все чаще. От таких мыслей разило холодной, металлической опасностью, но иногда, особенно по ночам, он не мог остановиться. Размышлял о том, какая могла бы быть жизнь в мифическом Ханяне, а не в пропитанном японской чванливостью Кэйдзё. В чем причина возникновения таких фантазий, он не знал. Не из-за того ли, что он притворялся несуществующим Кёнсу и с каждым днем путался в личностях все сильней? Кёнсу неуклюже ответил старику корейским «пожалуйста» и бросил быстрый взгляд на танцора. На губах Чонина появилась и тут же спряталась улыбка, отличавшаяся от всех его прочих улыбок — печальная, но ласковая. Кёнсу хотел бы еще как-нибудь ее увидеть. Кукольный театр выглядел так, будто не раз и не два за все время существования попадал в серьезные передряги, но все равно выбирался из пекла целехоньким. С деревянного остова кое-где облупилась краска, подпорки тоже выглядели подержанными, но зато передняя панель была искусно расписана цветочным орнаментом, а задник сцены, где обычно разворачивались постановки, оббит дорогим алым бархатом. Участок земли перед маленькой сценой был расчищен и заставлен узкими скамейками — Кёнсу насчитал четырнадцать штук. Сейчас скамейки пустовали — вероятно, до начала представления еще оставалось время. Лакированная боковая дверца приоткрылась и оттуда вывалился согнутый в три погибели молодой парень. Кряхтя, он выпрямился и схватился рукой за бок, а потом почесал макушку, недовольно сопя. — Клянусь, я сегодня же сделаю этот проем шире и больше. Осточертело уже шишки набивать. — Сколько раз ты уже клялся, Ёль? — рассмеялся чей-то хрипловатый и игривый голос — его хозяин, видимо, сидел внутри постройки. — Нет, на этот раз я серьезно, Бэк, вот увидишь, что… — он осекся, заметив, что за ним наблюдают, перевел взгляд на остановившихся около лавочек Кёнсу и Чонина. — Ой-ой, какие люди к нам пожаловали! — он отвесил картинный поклон, что очень забавно смотрелось вместе с его курчавыми черными волосами и большими торчащими ушами. — Сам мастер Кай! Премьер из премьеров! Что Вас заставило притащиться в это богом забытое место, мастер? — Чанёль, хорош дурака валять, — буркнул Чонин смущенно. — А разве я не правду говорю? — вопросил Чанёль. — Такие важные господа стараются по черным рынкам не ходить и даже не дышать одним воздухом с нами, голодранцами. Никак острых ощущений захотелось, а, мастер? — Да нет, друга пришел увидеть, а тут вместо него какой-то фигляр с несмешными шутками. Передай Чанёлю, что я заходил, — хмыкнул Чонин и намеренно развернулся спиной, якобы собираясь уйти. — Ну все, ладно, пошутили и хватит! — спохватился Чанёль, замахав руками. — По всему городу афиши с тобой расклеены, я подумал, тебя надобно встретить, как полагается господину из самого центра. — Но все равно встретил как обычно, — хмыкнул появившийся рядом с Чанёлем еще один парень, невысокий и стройный, с приятной, доброй улыбкой. — Бэкхён, — улыбнулся Чонин. — Рад тебя видеть. — Я тебя тоже, Нини. Где пропадал? — участливо спросил Бэкхён, подходя ближе. — Репетиции. Ставим «Красавицу» ко Дню Возрождения. — Если Красавицу танцуешь не ты — постановка бессмысленна, — широко заулыбался Чанёль, на что Чонин только фыркнул и погрозил ему пальцем. — А как террариум? — задал вопрос Бэкхён, ухмыляясь. — Цветет и пахнет, — ответил ухмылкой на ухмылку Чонин. — Точнее, шипит и плюется ядом. — Ты в порядке? — А куда деваться? Бэкхён удовлетворенно кивнул, явно успокоенный чужими словами, а затем наконец-то заметил Кёнсу. — А это у нас кто такой? Впервые вижу, чтобы ты, Чонин, кого-то привел с собой. — Кёнсу, — самостоятельно назвал свое имя тот. Глаза Бэкхёна изумленно расширились — кажется, он не ожидал, что новоиспеченный знакомый с ходу представится корейским именем. — Кёнсу — мой новый сосед, — торопливо добавил Чонин. — Он художник. — Я — Бэкхён. А вот этот ушастый автомат по воспроизведению неловких шуток — Чанёль, — сам Чанёль позади что-то возмущенно булькнул. — Очень приятно. — А нам-то как приятно… — многозначительно протянул Бэкхён, переводя проницательный взгляд с одного на другого. На потупившемся Чонине он задержался чуть дольше. — Все ясно. Хорошо! — И что тебе ясно-то? — недоуменно переспросил Чанёль из-за чужого плеча. — Вот так всегда, — пожаловался он Кёнсу. — Работать с ним просто невозможно! Разговаривает сам с собой, что-то бормочет, делает выводы и успевает обидеться раньше, чем я соображу, в чем вообще дело. — Вот поэтому я в нашем дуэте отвечаю за сценарии, а ты, Чанёлли — за добросовестное им следование, — хохотнул Бэкхён. — Раз ты, Кёнсу, художник, может, поможешь нам с оформлением задников? — деловито осведомился он таким тоном, будто не сомневался, что Кёнсу сочтет за счастье им послужить. — Наши уже совсем истрепались, а мы как раз собирались на днях поставить «Золушку». Кёнсу не успел опомниться, как его уже окрутили, назначили внештатным сотрудником кукольного театра и вручили тубус с ватманами. Бэкхён низко поклонился, что-то там вещая о благодетельности в нынешнее тяжелое время и о том, как сложно найти бескорыстного и добросердечного человека. Чанёль хихикал, Чонин, засранец, смеялся в кулак, а Бэкхён пытался сразить наповал сияющей улыбкой. — Если захочешь, я в качестве благодарности введу в повествование нового персонажа, сошью куклу с твоим лицом и сделаю его главным персонажем! Главным из второстепенных, конечно же, — игриво подмигнул Бэкхён, пока Кёнсу приходил в себя после заведомо проигранного блицкрига. Несмотря на то, что и Чанёль, и Бэкхён говорили сразу за четверых и иногда их мысль на несколько шагов обгоняла слова — Кёнсу они оба понравились. Простодушные и веселые, они мгновенно поведали ему историю знакомства с Чонином и то, как долго им пришлось налаживать толковую работу в кукольном театре. — Кукол всегда шил Чанёль, но на первых порах у него девочка от мальчика отличалась только наличием юбки. И то не всегда, — рассказал Бэкхён, нежно улыбаясь, пока Чанёль возмущенно сопел рядом. — Нам пришлось отыграть целых десять постановок для почти пустых лавок, пока молва о нашем театре не пошла по пригороду. Теперь у нас всегда аншлаги! Конечно, уход Чонина нас немного подкосил, но не могли же мы держать нашу вольную пташку в клетке. Он был рожден для большой сцены — и я, и Чанёль это прекрасно понимали. — А я хорошо помню, как кое-кто мужественно шмыгал носом во время нашего последнего представления, — хихикнул Чонин и зашипел от боли, потому что Бэкхён в отместку ущипнул его за руку. — А вы как же? Разве кукольный театр на нелегальном рынке вас обоих устраивает? — вырвалось у Кёнсу неожиданно. — Прошу прощения, я не хотел выразиться таким образом, — поспешно извинился он, увидев, как по лицу прежде улыбавшегося Бэкхёна пробежала тень. — Вы могли бы, как и Чонин, попробовать пробиться выше. — Отца и мать Бэкхёна казнили за антиимперскую деятельность тринадцать лет назад, — внес ясность в разговор нахмурившийся Чанёль. — Бэка трогать не стали, так как он был еще мал и при должном воспитании в интернате из него могли еще сделать правильного человека. Не особо получилось. Да и специальная пометка о родителях в удостоверении личности сделала для него невозможной любую нормальную работу кроме унизительных подработок за копейки. Так что кукольный театр — еще не самое плохое, что могло с ним приключиться. К тому же, ему приходится каждые три месяца отчитываться в тайной полиции и доказывать, что он не собирается прямо после завтрака взорвать японский поезд. — А ты, Чанёль? — А я с Бэкхёном. И никак иначе, — кратко пояснил тот, тоном дав понять, что обсуждать это больше не намерен. Кёнсу не собирался настаивать — он все понял не только благодаря сказанным словам, но и тем, что скрывалось между ними, в грустной, отчасти тоскливой тишине. Бэкхён слабо улыбнулся, когда Чанёль едва уловимо коснулся ладонью его шеи и утешающе провел по спине. Кёнсу помимо воли задумался о том, какие отношения связывали этих двоих. И могли ли они присоединиться к Сопротивлению? Прошлое Бэкхёна к этому вполне располагало — сирота, чьих родителей казнили японцы. Разве его можно было бы винить за ненависть к ним? А Чанёль вполне мог попасть под влияние друга… или кого-то большего? Кёнсу осторожно покосился на Чонина и увидел, что он нахмурился, а губы поджались в тонкую, раздраженную линию. Танцору определенно не нравилась обсуждаемая тема. Из-за бед, пережитых старым другом или из-за чего-то другого? Кёнсу столь же тщательно выискивал малейшие крохи его связи с Сопротивлением, сколь боялся их все-таки обнаружить. За разговором незаметно пролетело время и Кёнсу с удивлением заметил, что все лавки, установленные перед сценой театра, уже заняты нетерпеливой малышней. Бэкхён и Чанёль откланялись, поспешив доделать последние приготовления перед началом представления, а Кёнсу наблюдал за тем, как потихоньку наполняется монетами и бумажными йенами жестяная банка, прикрученная к деревянной панели каркаса. Чонин сидел рядом с Кёнсу — так близко, что он отчетливо слышал запах лимонного мыла с его кожи. Они соприкасались коленями, потому как сидеть было немного тесновато — Бэкхён не соврал насчет аншлагов и Кёнсу с Чонином потеснила к самому краю лавки троица малышей. Кёнсу не мог ничего с собой поделать — он периодически смотрел на их почти склеившиеся колени, потом на длинные, узловатые пальцы Чонина, лежащие на его же бедре. А сердце и вовсе нерационально отбивало бешеный ритм, стоило только Чонину шевельнуть ногой или слегка зацепить локтем его бок. Кёнсу не знал, что происходит с его телом и сходил с ума от этого внезапного вороха всевозможных ощущений. Он без конца ерзал, пытаясь хотя бы на миллиметр отодвинуться от теплого, даже обжигающего бока Чонина, и в одно мгновение едва не свалился с лавочки на землю. Кёнсу зажмурил глаза, ожидая неприятного и позорного удара об землю, но этого не произошло — чья-то рука крепко держала его за пояс, явно не собираясь позволить ему упасть. — Прости, — выдохнул Чонин, опалив чужое ухо горячим дыханием. — Иначе я бы тебя не поймал, — он наверняка извинялся за руку, лежащую на поясе. — Ничего. Спасибо, — выдавил глухо Кёнсу. Чонин пальцы с талии Кёнсу так и не убрал. — Я тебя придержу, а то детишки пихаются будь здоров. Кёнсу не нашел в себе сил возразить. И сидел, чуть дыша, прислушиваясь к ощущениям и чувствуя каждый палец Чонина по отдельности, вцепившийся в бок. Того подобное положение вещей ничуть не смущало и он спустя мгновение уже нетерпеливо уставился на сцену, где начиналось представление. Его глаза заискрились ярко и завораживающе, будто звезды в вечернем небе, а Кёнсу с трудом заставил себя прекратить на него пялиться. Чанёль и Бэкхён представили зрителям историю о юном танцоре балета, Нине, который, будучи уверенным в своем таланте, решил отправиться к одному королю, столь же страстно влюбленному в искусство, сколь и суровому в поступках. Среди людей ходила молва, что король каждому изъявившему желание танцевать при дворе устраивал сложный трехдневный экзамен и тут же казнил тех, кто делал хотя бы малейшую ошибку. Нин, знавший все танцы на свете, отправился к нему и покорил придворных не только талантом, но также добрым сердцем и удивительной красноречивостью. Нин блестяще справился с тремя днями экзамена — зачерствевшее сердце короля дрогнуло, когда он отыскал, наконец, истинный, чистый алмаз. Король осыпал Нина золотом, предоставил лучшие покои во дворце и закатил пир на целых два дня. Несмотря на то, что Нин полюбился придворным, нашлись и недоброжелатели, возненавидевшие талантливого танцора. Но до поры до времени они молчали, наблюдая издали за тем, как Нин завоевывает все больше и больше любви. Король дал Нину первое задание — приготовить выступление, самый известный в королевстве спектакль, который танцору предстояло отыграть в одиночку. Нин со всей страстью кинулся готовить постановку, но его доброе сердце не учло того, что помощь принимать стоило не у каждого встречного. Недоброжелатели, словно коршуны, кружили над Нином, планируя избавиться от него и нанести королю, полюбившему Нина, жестокий удар. В день постановки они напоили Нина зельем, которое сделало его ноги заплетающимися, а язык — разбухшим и тяжелым. Таким, что Нин не мог сказать и слова. Постановка провалилась, король был вне себя от ярости и огорчения, а Нин с задурманенными мыслями и немой не мог ничего сделать в свою защиту, пока недоброжелатели хихикали по углам. Король казнил Нина в этот же день, не сумев справиться с таким позором и наплевавшим на обещание танцором. Однако после этого король прекратил приглашать к себе танцоров и проводить экзамены. Сказал, что еще одного Нина он отыскать не сумеет, а потому не видел больше смысла ни в чем. И в жизни в том числе. Постановка завершилась душераздирающей сценой, когда король пришел на могилу Нина просить прощения, и Кёнсу, сам того не заметив, почувствовал, как стоявший в горле комок давит и распирает, грозя выплеснуться слезами. Малышня кругом ревела и шмыгала носами, а затем все зрители разразились громоподобными аплодисментами, стоило только Чанёлю и Бэкхёну выйти на поклон. — Я предполагал, что в кукольном театре все сказки со счастливым концом, — проворчал Кёнсу, прочистив горло. Чонин, так и не убрав руку с чужого пояса, хмыкнул. — Да, частенько так и бывает. Но, как мне кажется, у Нина не могло случиться счастливого конца. Его хотели сжить со свету — так и вышло. Неизбежно. — А мне вот кажется, что Нин слишком быстро сдался. Если не мог говорить — скажи иначе, но борись за свою жизнь. Пускай бы этим ублюдкам пусто было, — сердито возразил Кёнсу. — Ты полагаешь, из любой ситуации есть выход? — пытливо спросил Чонин, с интересом заглядывая в лицо Кёнсу. Тому показалось, что танцор спрашивает далеко не о просмотренном представлении. Что-то в его глазах, пронзительное и искреннее, говорило честнее слов. — Да, — уверенно ответил Кёнсу. — Нельзя опускать руки. Из-за крохотной грустной улыбки, промелькнувшей на губах Чонина, сердце стукнуло отчаянно и тревожно.

* * *

С тех пор количество внезапных совпадений, приводящих к встречам Кёнсу с Чонином, стабильно увеличивалось. Кёнсу следил за ним театре, подслушивал при помощи рации то, что он делал в квартире, сдавал еженедельные отчеты в ведомство и уже дважды менял батарейки в жучках, надежнее закопав в землю тот, что торчал в горшке с цветком. И этот же Кёнсу сверхъестественным образом регулярно попадался Чонину на глаза. Сближаться с ним нельзя было из-за десятка разнообразных причин и, тем не менее, это все-таки происходило само по себе. Временами Кёнсу предполагал, что только Чонин ищет с ним встреч, пока не заметил, как сам стрелой летит к входной двери, стоит лишь услышать шум снаружи. Бессознательно стремился урвать хотя бы одну минутку, одно запыхавшееся «привет, Кёнсу» и один по-детски озорной взгляд. Его отчеты по-прежнему отличались строгостью и сухостью изложения, как и подобало лейтенанту Оде с грамотой из Токио, а вот несуществующий Кёнсу мог похвастаться коллекцией чужих улыбок и множеством ничего не значащих, но теплых разговоров. Чонин вернул ему бинты, купил упаковку горячего шоколада и притащил две пачки вкусного печенья с изюмом, гордясь тем, что одержал верх в неравной схватке с тремя озлобленными балеринами. Потом принес чай, сладкие апельсины и упаковку чудесно пахнущего кофе, который они тут же и распробовали вдвоем, ютясь на крохотной кухне Кёнсу. Кёнсу хотел бы списать все происходящее на временное помутнение или, напротив, на свой какой-нибудь хитромудрый план по завоеванию доверия танцора, но ничего такого на самом деле не было. Ни планов, ни помутнения, ни дополнительного задания от Оосавы или распоряжения капитана Исикавы. Ничего. Были только Кёнсу, Чонин и их продолжительные встречи по вечерам, которые никто из них не собирался хоть как-то охарактеризовать. Они не говорили о работе Кёнсу (выдуманной, конечно же), не обсуждали театр, где служил Чонин и, тем не менее, умудрялись в легких, ничего не значащих беседах поднимать серьезные темы и удивляться совпадению во мнениях. На четвертой неделе даже рыжее чудовище сменило гнев на милость под невыносимым давлением дюжины банок вкуснейших консервов и уговоров Чонина. Теперь котяра милостиво позволял себя гладить между ушей и чесать подбородок, но иногда в его умных янтарных глазах проскальзывало многозначительное «я знаю, что ты задумал, засранец». Кёнсу был коту за это отрезвляющее напоминание благодарен, потому что Чонин, его заразительный смех, разговоры сразу обо всем на свете и очаровательная детская улыбка надолго отключали в Кёнсу лейтенанта Оду. Оставался только Кёнсу — несуществующий, а оттого свободный, веселый и смешливый. Кёнсу, которому было позволено бездумно увлечься Чонином. Подлянки Чонину подсовывать не перестали, но после разрезанной ступни он стал осторожней и осмотрительней, а потому виртуозно избегал большую часть из них. В танцевальном зале, где репетировал Чонин, опять разлили масло, на следующий день — воду, вбили несколько гвоздей, рассыпали мелкое стекло и разбили лампочку. Игараси каждый раз приходил после окончания репетиций, приставал к Чонину с разговорами и угрозами, но перейти к драке все равно не решался, предпочитая плеваться ядом на расстоянии. Единственный, кто относился к Чонину с добротой и участием, был постановщик Хасимото, входивший в состав приемной комиссии театра. Именно он, как выяснил Кёнсу, настоял, чтобы премьером сделали Чонина — его авторитет в балетной среде был настолько силен, что никто не посмел ему перечить. Кёнсу однажды подслушал разговор Чонина и Хасимото. Оказалось, старик знал обо всем, что происходило — обо всех мерзких слухах, подлостях и ссорах, но убрать Игараси из театра никак не мог. Тот был первым солистом и достаточно недурственно танцевал, но, что еще важнее — его мать занимала высокий пост в правительстве губернаторства. Пока что она в дела театра не вмешивалась, но хотя бы одна трусливая жалоба от сыночка вполне могла привести к скверным последствиям. Выяснилось, что именно Игараси должны были назначить премьером, пока дорогу ему не перешел молодой и талантливый кореец из провинции. Хасимото просил Чонина не сдаваться и потерпеть еще чуть-чуть — однажды всем этим гадюкам надоест плести интриги и они отстанут. Чонин в это не верил, — ничем хорошим такая ненависть обернуться не могла, — но и опускать руки не собирался. Кёнсу восхищала сила его духа и, в хорошем смысле, ослиное упрямство. Кёнсу, скорее всего, уже давным-давно бы потерял терпение, подстерег ублюдка Игараси в темном переулке и выбил из него все дерьмо. Чонин же ловко избегал ловушек, гордо шагал вперед и раздражающе вежливо улыбался, чем доводил Игараси до белого каления. На общих репетициях, когда Чонин соизволял покинуть свою импровизированную берлогу и прогонял постановку вместе с остальными, напряжение накапливалось в воздухе моментально и чуть ли не сверкало электрическими разрядами. Кёнсу в это время прятался за сиденьями и наблюдал за ходом репетиции — Чонин танцевал безукоризненно и гладко, дышал танцем и разговаривал движениями тела, а на лицах всех остальных было крупными буквами написано разочарование и затаенный гнев. Чонин был на две головы выше прочих. Они это знали, он это знал, именно поэтому у Чонина хватало сил противостоять этой змеиной кодле с достоинством, пока те предпочитали ненадолго упиваться сделанными исподтишка гадостями. — Танцем я могу передать любую эмоцию и чувство, — сказал как-то Чонин в ответ на негласный вопрос Кёнсу. Чонин в этот момент обессиленно скрючился на табуретке в чужой кухне, а лицо выражало бесконечную усталость. — Злость, радость, отчаяние и взволнованность. Влюбленность и страсть. Могу менять образы или обнажить свою душу. Пускай даже большинство этого не поймет или станет трактовать по-своему — неважно. Зато каждый сможет отыскать что-то свое, личное. Для меня танец — это хаос и упорядоченность одновременно. Поэтому затраченные силы — терпимая жертва. Кёнсу не приписывал себе никаких заслуг и не считал, что боевое настроение Чонина как-то с ним связано, пока не услышал однажды нечто такое, что изумило и заставило сердце застучать быстрей обычного. — Я рад, что ты появился здесь, Кёнсу, — признался Чонин во время очередного совместного вечера. — Серьезно. До твоего приезда я почти ни с кем не разговаривал. И не хотелось, если честно. Чуть не забыл совсем, как это делается. Кёнсу так и подмывало спросить о первом помощнике Миуре — о том, что давным-давно беспокоило и нервировало. О том, из-за чего в принципе началась эта бестолковая слежка. Однако он проговорил кое-что другое — то, о чем давно требовало сказать дурацкое безымянное чувство, обжигающее все внутри: — И я рад, что встретил тебя, Чонин. Ответной сияющей улыбкой можно было разогнать по углам кромешную темень и обогреть заледеневшее сердце. И именно в тот момент они впервые поцеловались. Чонин поймал всполошившегося из-за поддавшегося эмоциям Кёнсу за руку, властно притянул к себе, склонил голову и прижался губами, запустив пальцы в волосы — целовал мягко, но настойчиво. Так, что бороться и сопротивляться не получалось. Да и не хотелось. Чонин завладел губами беспрекословно, чувственно прижимаясь и аккуратно задевая языком нижнюю. В поцелуе было так много несгибаемой уверенности и нежности, так много желания выразить все то, о чем прежде приходилось молчать, что Кёнсу едва дышал от охватившего грудь томительного и тяжелого ощущения. Мыслей по поводу правильности происходящего не было — был только Кёнсу, Чонин и еще имелось всепоглощающее желание и бесконтрольно разливавшаяся по всему телу нежность. Целовать Чонина было самым восхитительным из всего того, что произошло за всю недолгую жизнь Кёнсу. И самым пугающим, потому что Кёнсу совсем не знал, какими последствиями обернется его бесконтрольное следование желаниям сердца. Чонин был теплым, довольно жмурился, как сытый кот, уверенно держался руками за пояс Кёнсу и тыкался носом в чужую щеку, согревая кожу дыханием. — Ты такой красивый, — ляпнул он невпопад после еще одного сладкого поцелуя и серебристо рассмеялся, засранец, увидев, как предательский румянец расползся по бледным щекам и шее Кёнсу. С трудом выпроводив Чонина из квартиры и быстро клюнув его в губы, Кёнсу остался один на один с заползшим в душу склизким, ледяным ужасом. Теплота их расцветающих отношений, начало влюбленности и влечение предназначались несуществующему Кёнсу, сотканному из фантазий и лжи. В реальности существовал лишь Кацу Ода — лейтенант ведомства военной разведки, для которого Чонин являлся просто заданием. Просто стопкой еженедельных отчетов, объектом прослушки и слежения. Он обязан найти в нем что-то порочное, ненормальное и преступное, снабдить ведомство доказательствами и отдать под суд. К нему нельзя испытывать чувств. В нем запрещено видеть человека. В него опасно влюбляться. Но, кажется, все эти предупреждения немного запоздали. Он запутался в собственноручно сплетенном кружеве обмана и не знал, как поступить. Кацу Ода не позволял забыть о задании и том, что если он провалится, то, в лучшем случае, с позором будет выкинут из ведомства. Кёнсу же не мог разрешить лейтенанту Оде причинить Чонину хотя бы малейший вред. Кёнсу беспомощно кусал губы, стоя возле окна и разглядывая безрадостный пейзаж корейского пригорода столицы. Основная проблема заключалась в том, что за прошедшие дни он ни разу не обнаружил даже малейшего намека на связь Чонина с Сопротивлением. Каждый день Чонина можно было разделить на две неравные части — большую часть занимали репетиции, остатки доставались сну и беседам с Кёнсу. Для Чонина не существовало бестолковых выходных или валяния дурака. Никаких подозрительных личностей, странных встреч, записок или разговоров также замечено не было. Первый помощник губернатора Миура определенно приукрасил и добавил несуществующих деталей к образу Чонина, который рассыпался в пыль под напором настоящей личности танцора. Он ни с кем не общался из творческой элиты, у него не имелось близких друзей, кроме Чанёля и Бэкхёна, он был всегда один, предпочитая одиночество общению с двуличными гадюками вроде балетной труппы. К нему никто ни разу не приходил в гости, если не считать самого Кёнсу и тех ублюдков, разрисовавших его дверь краской. На первый взгляд Чонин мог показаться замкнутым, однако Кёнсу быстро понял, в чем тут соль — Чонин охотно шел на контакт, но не хотел распыляться на неинтересных либо раздражавших его людей. Он ценил искренность. Он сам признался, что его в Кёнсу прежде всего зацепило то, что он представился корейским именем и предложил помощь просто так, даже не рассчитывая на ответную услугу. Чонин полагал, что в Кёнсу искренности и честности через край. Самого же Кёнсу тошнило от того, как глубоко Чонин в нем ошибался. Раз уж Миура снабдил Кёнсу поддельными сведениями о характере Чонина, то вполне мог наплести с три короба и про Сопротивление. Но ради чего он все это затеял? Действительно ли верил в то, что Чонин связан с террористами? Хотел просто танцора попугать? Если все дело в этом — чего ради Кёнсу прятаться и следить тайком, если можно было пару раз нагнать жути и заставить постоянно оглядываться по сторонам? Во всей этой сомнительной истории присутствовало чересчур много белых пятен и неаккуратных швов, чтобы перестать в ней сомневаться. А Чонин неожиданно стал слишком ценным, превратившись из нейтрального объекта слежки в человека, благополучие которого Кёнсу теперь ставил выше всех тех мелочей, о которых переживал прежде.

* * *

Чонин больше мешал, чем помогал, суя любопытный нос прямиком в ватман, но у Кёнсу не хватало сил и желания сделать ему замечание. Не тогда, когда Чонин игриво и ласково касался губами его шеи, прикусывал кожу плеча и ластился, будто кот. Кёнсу было щекотно, он жмурился и сопел, пытаясь сделать лицо строгим, но сдавался, слыша, как довольно мурлычет Чонин, опять приклеившись губами к его шее и перебирая пальцами баночки с краской. Очередной вечер после репетиции они проводили вместе — Чонин по отработанной схеме приходил домой, кормил рыжее чудовище и нетерпеливо стучался к Кёнсу. Решительно входил внутрь, прижимал его к стене и сладко, чувственно целовал, словно целый день ждал именно этого момента. И только потом Чонин со спокойной душой разувался, помогал на кухне с ужином, рассказывал о чем-то веселом и почти не отлипал от Кёнсу — гладил его по плечам, целовал в шею и щеки, оглаживал спину и держал обжигающую ладонь на чужом колене во время еды. Кёнсу не мог лукавить — ему все это нравилось. Сердце трепетало в груди из-за каждого, даже незначительного прикосновения. Из-за широкой улыбки, которой одаривал его Чонин, из-за бархатного голоса, шепчущего всякие нежные глупости на ухо. Из-за крепких объятий, из-за его дурацкого, заразительного смеха и даже из-за того, как смешно он ел, набивая полные щеки и широко открывая рот, остужая горячее. Кёнсу и сам не упускал возможности поймать Чонина за руку и неожиданно поцеловать, сунув пальцы в густые волосы. Несколько ночей подряд они ночевали вместе, переплетя ноги и укутав друг друга в обжигающие объятия. Кёнсу еще никогда в жизни подобного не испытывал, но определенно знал, как это чувство, расцветшее в груди, называется. Он не на шутку увлекся им. Увлекся до дрожащих зеленых ростков влюбленности. И это обстоятельство Кёнсу каждый божий день пугало, оплетало колючей ледяной лентой позвоночник и сворачивалось тяжелым тревожным клубком в желудке. Задание, данное Кацу Оде, вышло из-под контроля, развернувшись на сто восемьдесят градусов и привело к абсолютно не тому результату, на который надеялось ведомство. Сопротивления не было, был только Чонин — красивый, сильный, упрямый и ласковый, которого теперь Кёнсу никак не мог отдать на растерзание ведомству. Он, скорее, отрежет себе обе руки и истечет кровью, чем отважится на такую гнусность. Кёнсу продолжал писать сухие, похожие друг на друга отчеты, следил за Чонином и посвящал ему все свободное время, точно зная, что их мнимому спокойствию осталось совсем недолго. Исикава уже поглядывал на него с подозрением, но оставлял комментарии при себе, возможно, до последнего надеясь, что Кёнсу все же найдет нужные Оосаве и Миуре доказательства. Он чертовски сильно боялся того, что могло произойти с ним, когда вся правда раскроется. Но и не жалел ни о чем. Не жалел о Чонине, ни единой секунды. Кёнсу вздрогнул и чуть не провел ненужную линию поперек рисунка, потому что Чонину вздумалось прикусить зубами мочку его уха и влажно чмокнуть туда же. В это же время его рука медленно, но уверенно соскользнула со спины Кёнсу на бедро. Кёнсу на лицо плеснуло огненным жаром, а в животе скрутилось что-то тягучее и тяжелое. Даже дыхание теперь оказалось для него непосильной задачей. — Я пообещал нарисовать Бэкхёну нормальный задник, а не непонятно что, — сипло заметил Кёнсу, но его слова остались без внимания. Чонин его ухо в покое не оставлял, аккуратно провел языком по кромке и вновь нежно сжал губами мочку, плотно прижавшись грудью к чужой спине. Судя по всему, на неуверенную просьбу он не обратил внимания. Первая рука дразняще поглаживала бедро сквозь ткань тонких домашних штанов, а вторая проворно забралась под футболку Кёнсу, подушечками пальцев щекоча гладкий живот. — Ч-чонин, — тот недовольно промычал, потому что Кёнсу дернул плечом и отклонился в сторону, избегая очередного поцелуя. — Мне нужно всего полчаса, чтобы закончить это. — По-моему, оно уже идеально выглядит, — томно шепнул Чонин, но все же послушно отсел подальше, наблюдая за тем, как Кёнсу рисует. Не сказать, что это существенно облегчило задачу — Кёнсу все равно чувствовал напряжение из-за его пронзительного, почерневшего взгляда, но вполне неплохо с ним справлялся, осторожно разрисовывая последние участки задника. На длинном склеенном ватмане изображен бал во дворце, где должна была появиться Золушка — Кёнсу хорошенько постарался над оттенками и нарядами гостей, отчего картинка походила на цветастый калейдоскоп. Заносчивые лица придворных выглядели комично, как их вздернутые длинные носы — Кёнсу предполагал, что детям рисунок понравится. Кёнсу отчасти рисковал, рисуя физиономии придворных чертами похожими на балетную труппу Чонина и где-то в глубине души надеялся, что танцор это заметит и задаст наводящий вопрос. Кёнсу почему-то остро хотелось, чтобы Чонин наконец-то начал в нем сомневаться и перестал считать его честным. Тогда, возможно, обруч вины, беспощадно сдавливавший грудь все это время, немного ослаб бы. Чонин к его беззвучным мольбам был глух. Он мычал мелодию из сольного танца Дезире и рассматривал на полу альбомы Кёнсу с зарисовками, с интересом листая страницы. — Что это? — раздался изумленный и радостный возглас с его стороны. — Что? — невнятно переспросил Кёнсу, увлеченный аккуратным раскрашиванием зеленью платья какой-то сказочной самодовольной герцогини. — Вот это, — перед глазами Кёнсу неожиданно оказался карандашный набросок, а многострадальное ухо опять обдало жаром чужого дыхания. Пускай рисунок и был схематичным, в чертах лица с легкостью угадывался спящий Чонин. Это был один из тех рисунков, которые Кёнсу нарисовал в самый первый день встречи с танцором. В животе что-то заныло и скрутилось горячим узлом — мягкие, греховные губы Чонина опять немилосердно впились в тонкую кожу его шеи, оставляя влажные следы. Кёнсу же казалось, что на тех местах непременно расцветут алые ожоги. — Р-рисунок, — Кёнсу из последних сил держал оборону, хотя низ живота и все тело недвусмысленно намекали, что с раскраской задника для кукольного театра на сегодня покончено. Чонин насмешливо фыркнул в его плечо — он абсолютно незаметным образом оттянул растянутый ворот футболки и теперь с наслаждением водил губами и языком по бледной коже. Его волосы щекотали шею и щеку Кёнсу, пока тот бессильно млел под напором чужого горячего рта и уверенных рук. Он с трудом отпихнул ногой в сторону ватман и отодвинул от греха подальше баночки с краской, пока пальцы Чонина выводили щекотные линии по его судорожно поджавшемуся животу и вокруг пупка. Сладкие ощущения захватывали дух и отбирали дыхание. Рука Чонина, вновь покоившаяся на его ноге, тоже пришла в движение — начала нарочито медленно оглаживать внутреннюю сторону бедра в опасной близости от промежности. Кёнсу отчаянно пытался угомонить мысли и колотящееся сердце, но без толку — тело, казалось, давным-давно капитулировало и сдалось на милость, с нетерпением ожидая, что будет после этих ласк. Они еще никогда прежде не заходили дальше поцелуев и сохранявших подобие дистанции прикосновений. Они оба никак не характеризовали завязавшиеся отношения, однако прямо сейчас Кёнсу скорее бы умер, чем позволил бы Чонину остановиться. Ловкие пальцы пробрались под футболку выше, пробежались со щекоткой по ребрам и невзначай зацепили торчащий сосок. Чонин хохотнул негромко, оценив сдавленный выдох Кёнсу — тому ужасно хотелось либо спрятаться подальше от этих обнаглевших пальцев, либо полностью подчиниться им. Кёнсу нервно облизал сухие губы и медленно вдохнул, всей кожей ощущая, как Чонин ведет пальцем вокруг ноющего соска, подушечкой осторожно задев горошину верхушки. То же самое сделал и со вторым, пока его рот был занят терзанием сплетения мышц под кожей между шеей и плечом. Кёнсу сполна прочувствовал влажный, горячий язык и едва справлялся со стонами, грозящими вырваться наружу прямо из груди. Чонин не оставлял в покое соски, будто нарочно кружась по нежной коже рядом с ними, но практически их самих не касаясь. Кёнсу едва не зарычал от досады, когда в очередной раз чужие пальцы невесомо мазнули по ребрам вниз, пощекотали дрожащий живот и обвели пупок. Все тело Кёнсу, несмотря на то, что было в одежде, чудилось ему одним оголенным нервом. А еще ему безумно хотелось Чонина поцеловать, но тот пока что этого не позволял, увлеченно лаская языком шею. Кёнсу без конца облизывал губы, которые буквально горели, немедленно требуя поцелуя. Он попробовал откинуть голову на чониново плечо и повернуть влево, чтобы наткнуться на его губы, но не вышло — Чонин не разрешил, ласково расчертив носом линию плеча и ткнувшись кончиком за ухом. Руке Чонина на бедре, видимо, надоело касаться его через ткань — она поднялась повыше, с легкостью забравшись затем под резинку штанов. Сам Чонин придвинулся ближе, вплотную прижавшись твердой грудью к спине Кёнсу, пока пальцы рисовали только ему известные символы и буквы на мягкой коже бедра. Потом Чонин огладил бедро ладонью, легонько царапнул ногтем у самой кромки нижнего белья и будто бы прислушался — Кёнсу дышал быстро и сбивчиво, кусая нижнюю губу и больше всего на свете желая, чтобы Чонин продолжил эту сладкую пытку. Чонин немного подул на кожу шеи, где все еще клеймами пылали влажные поцелуи, а после неожиданно и резко сунул руку под резинку трусов Кёнсу, обхватив горячей ладонью возбужденный член. Кёнсу резко зажмурился и, не сдержавшись, низко застонал — прежде скапливавшееся внизу живота напряжение внезапно молнией прострелило все его измученное ласками тело и сделало голову пустой, а самого Кёнсу — словно невесомым. Сейчас он с удивительной четкостью ощущал все — как щекотно бежит по виску капля пота, как неровно и нервно дышит Чонин, с какой силой колотится собственное сердце и как чужие пальцы в его штанах медленно и дразняще касаются влажной головки. Кёнсу и не представлял даже, что голова может пойти кругом лишь из-за чьей-то руки. Хотя, возможно, все дело было в том, чья это была рука. Грудь распирало и рвало на части от испытываемых эмоций и Кёнсу был уверен, что в следующее мгновенье взорвется, разлетится на маленькие кусочки, потому что испытывать подобное одному человеку смертельно опасно. Чонин сжимал рукой горячий ствол, водил по нему медленно и тягуче, видимо, окончательно решив свести Кёнсу с ума. У того пальцы на ногах судорожно поджимались и хотелось сдвинуть колени вместе, чтобы прекратить все это, а в следующую секунду Кёнсу беззвучно умолял Чонина сделать что-нибудь еще. Ему было так жарко, лицо горело, в груди пылал беспощадный огонь, а низ живота дрожал из-за сладких импульсов, виной чему была чертова чонинова рука. И Чонин сам по себе, которого хотелось нестерпимо. Он пальцами с силой стиснул член у основания, когда услышал, что дыхание Кёнсу участилось — не позволил, чтобы все это мучение уже в следующую секунду закончилось. У Кёнсу разрозненные ошметки мыслей смешались в один комок, искусанные губы болели, сделать малюсенький вдох не представлялось возможным — он безумно хотел поцеловать Чонина, а потом сдохнуть из-за крохотного шага, отделявшего его от долгожданного удовольствия. Перед глазами уже плыли белые круги и, казалось, заносчивые снобы на нарисованном заднике смотрели на него со строгим осуждением. Однако Кёнсу было глубоко наплевать. Грудь лизал огонь, низ живота дрожал и скручивался из-за тягучих, томительных импульсов, а в висках оглушительно стучала кровь. Чонин полностью остановился, разжал пальцы и трепетно, невесомо провел по коже бедра, шумно выдохнув носом и прижавшись сочными губами к чужому затылку — судя по всему, сдерживаться ему было так же тяжело, как и Кёнсу. Неожиданно Чонин оставил его член в покое, убрал пальцы от ноющих сосков и резко развернул разомлевшего, отчаявшегося Кёнсу к себе лицом, попросив ненадолго встать на колени. Кёнсу, держась за его плечи, послушался и вздрогнул — Чонин решительно сдернул с него штаны вместе с бельем одним уверенным движением, вытащив одну ногу из штанины полностью. Разгоряченное происходящим и прикосновениями тело приятно обдало прохладным воздухом. После Чонин цепко схватился за бока и придвинул Кёнсу к себе вплотную, даря долгожданный чувственный поцелуй. Жадный, влажный, но невыносимо сладкий — по спине пробежала дрожь и рассыпалась колючими мурашками по коже живота и ног. Чонин целовал голодно и властно, не давая и малейшего шанса проявить инициативу. Мягко попросил раздвинуть ноги и закинул бедра Кёнсу на свои так, что теперь обнаженный пах Кёнсу терся о жесткую ткань его штанов. А через секунду Чонин и вовсе усадил его на свои ноги сверху, схватившись руками за голые гладкие ягодицы. Кёнсу дернулся от неожиданности и тяжело втянул ртом воздух, когда ложбинки осторожно коснулся влажный палец. Тем временем вторая его рука нетерпеливо расстегнула пуговицы на ширинке брюк самого Чонина и Кёнсу ощутил, как к его члену прижался еще один — такой же горячий и болезненно возбужденный. Кёнсу определенно сходил с ума. Чонин с силой сжал оба ствола и стал по ним жестко водить, не давая Кёнсу и шанса собраться с мыслями. Его вновь унесло, уже от ощущения чужого жара, настойчивых губ, проворного языка и руки, мявшей воспаленную кожу ягодиц. Чонин тер, осторожно нажимал, мимолетом касаясь ложбинки и дразня вход кончиком пальца. Дразня так, что хотелось большего. Очень хотелось. А потом он убирал палец, вновь мял ягодицы, пока губы поцелуями крали у Кёнсу дыхание, рассудок и стоны. Кёнсу облизывал его сочные губы, порхал поцелуями над переносицей, щеками и скулами, трогал пальцами твердую грудь, чтобы в следующую секунду провести по широким плечам и зарыться пятерней в густые волосы. Кёнсу было хорошо, как никогда в жизни. И страшно из-за этого было почти в той же степени. Наконец остался только всепоглощающий жар, Чонин и всеобъемлющее, пузырящееся чувство в груди. Чувство, которому Кёнсу боялся давать четкое название, ведь тогда для него все будет кончено. Для них обоих — тоже. Правда, и прежние отношения «следящий — объект слежки» уже никак не возвратить. Все разрушилось в тот самый момент, когда Кёнсу помог Чонину оттирать слово с двери. И все окончательно раскрошилось сегодня, из-за этих самых рук, бесстыдно касавшихся его возбуждения. Чонин сильнее сжал его ягодицу, дважды грубо провел по их прижатым друг к другу членами, рыкнул ему в рот и в следующее мгновение Кёнсу увидел ослепительную вспышку перед глазами, выгнувшись в спине и дрожа в чужих объятиях от столь ярко пережитого момента. Вспышка выжгла мысли, слова, здравый смысл и трезвость рассудка. Остались только чувственные чужие губы, трепетное дыхание на ухо и ласковые поцелуи в переносицу и кончик носа. Кёнсу не мог пошевелиться, обмякнув в его руках. Считал удары его сердца, пытался найти свое и слепо тыкался губами в чонинов подбородок. Чужие руки легли на ягодицы вновь — осторожно и трепетно, затем пальцы провели линию по вспотевшей спине, зарылись в волосы, очертили контур шеи, челюсти и слегка тронули губы. Чонин приник к ним глубоким поцелуем. Таким, что отзывался непонятной, щемящей грустью в сердце. — Ты в порядке? — спросил он со слабой улыбкой, когда Кёнсу немного пришел в себя и отважился открыть глаза. — Нет. — Прости, — будто сокрушаясь из-за своей несдержанности, виновато пробормотал Чонин. — Я не планировал этого в самом начале, серьезно. Просто… Мне в последнее время все чаще кажется, что ты собираешься куда-то исчезнуть. Что совсем скоро все поменяется и ты уйдешь от меня. Поэтому я решил сделать так, чтобы ты хоть что-то обо мне запомнил. Чтобы хотел ко мне вернуться и продолжить начатое сегодня. Чтобы я не остался для тебя пустым местом и странным соседом, чьему коту ты скармливаешь консервы. Кёнсу поцеловал его сам, нежно и бережно, будто обещая никуда не деваться. Но в глубине души он все-таки знал, что интуиция Чонина сработала удивительно точно. Кёнсу пора было исчезнуть. А Кацу Оде совсем скоро придется отвечать за проваленное задание.

* * *

Этим утром здание ведомства военной разведки показалось ему более мрачным, чем обычно. Возможно, дело было в рваных, взъерошенных дождливых тучах, сгустившихся серым одеялом над плоской крышей. А быть может, Кёнсу сам себя невольно накручивал, потому что нес капитану очередной пустой и безрезультатный отчет о слежке за танцором. В желудке лежал большой и холодный камень нервозности, пускай со стороны могло показаться, что Кёнсу чужды любые проявления волнения. Он шел неторопливо, вежливо отвечая на приветствия, немного поболтал о делах с дежурным на пропускном пункте, долго искал удостоверение ведомства в карманах, мысленно готовясь к непростому разговору. Исикава еще на прошлой неделе дал понять, что очередных бесполезных бумажек он терпеть не станет. Вполне возможно, что на капитана усердно давила городская администрация или секретарь Оосава лично, поэтому он по достаточно понятной причине был раздраженным. Будь Кёнсу на месте Исикавы, то точно так же требовал бы результата, тем более учитывая факт уверенных показаний помощника губернатора Миуры. У этого танцора должен быть какой-то грешок. Обязан иметься секрет. Не мог же первый помощник Миура беспочвенно обвинять человека, чьему таланту он якобы покровительствовал, верно? Если рассуждать с этой точки зрения — да, в таком случае с Кёнсу нужно было строго стребовать что-то еще, кроме пожимания плечами и обещания тщательно вести слежку дальше. Ведь Кацу Ода, вроде как, один из лучших сотрудников ведомства, проводивший прежде блестящие, образцово-показательные операции, как по учебникам. Не мог же он растерять квалификацию, запнувшись на мутном премьере театра? В теории такие исходные данные обязаны были привести к результату незамедлительно, потому что танцор — не подпольный член Сопротивления, который на маскировке и шифровании собаку съел, а самый обыкновенный наивный мечтатель, поверивший в россказни про волшебную свободную Корею. Лейтенант Кацу Ода обязан был скушать его с потрохами, добраться до самого нутра и обличить спрятавшегося там экстремиста. Так все и должно было случиться, если бы не третья величина, которую никто не учел в этой формуле и которая, в итоге, подчистую уничтожила структуру дела и, что еще хуже, занозой засела в сердце самого лейтенанта. Кай, он же Чонин, не поддавался никаким характеристикам и препарированию личности. Он просто существовал, боролся с рассадником змей в театре, с неуверенностью, со страхами и со временами пугающим одиночеством. Чонин был удивительно сильным человеком, упрямым до ужаса, стойким и волевым. А еще невообразимо талантливым. Он обязан сиять на сцене, делиться чувствами в танце и вдохновлять своим примером остальных. Чонин, как никто другой, заслужил прожить жизнь, никак не касаясь прогнившей изнанки выстроенной вокруг имперской утопии, не касаясь спецслужб, слежек, прослушки и доносов. Он и с Кацу Одой, честно говоря, лучше бы не встречался вообще. Чонин не поддерживал связь с Сопротивлением, однако каждый день лишь то и делал, что сопротивлялся — шпилькам и подлянкам коллег, обидному, несправедливому пренебрежению из-за корейского происхождения. Тому, что могло бы давным-давно сломать на части более слабого и слепо поддающегося эмоциям человека. Кёнсу за весь месяц наблюдения и общения с Чонином мог только восхищаться его силой воли и тем, как он изящно и с достоинством обходил ловушки злопамятного Игараси. И разве этот человек заслужил оказаться под колпаком у военной разведки? Кёнсу твердо для себя решил, что нет, не заслужил, и поэтому вновь заявился в ведомство с отчетом, где значилось краткое «объект не поддерживает связь с Сопротивлением, продолжаю наблюдение». Интуиция из-за этого не предвещала ничего хорошего и советовала приготовиться к серьезной головомойке. Здание, где располагалось ведомство, было трехэтажным, прямоугольным и грубо собранным из серых бетонных блоков с симметричными оконными проемами. Если бы где-нибудь проводился конкурс на звание самой унылой и безрадостной постройки в мире, ведомство вошло бы в заслуженную тройку призеров. Тем не менее, свою основную функцию оно выполняло исправно — глядя на него, нельзя было подумать ни о каком ином его предназначении, помимо сосредоточения в его нутре бюрократичной волокиты, строгих лиц, военной выправки, нарочито вежливого общения и всевозможных секретных дел. Кёнсу всегда старался находиться в нем как можно реже — он, будучи мастером прослушки, неуютно себя чувствовал там, где у стен буквально есть уши, а каждый первый способен донести на тебя начальнику, стремясь выслужиться. Как второсортному корейцу, Кёнсу приходилось в несколько раз хуже. Доверять никому нельзя. Уповать на снисхождение за былые заслуги тоже. Он мог надеяться только на себя и на благоразумие капитана Исикавы, который был далеко не таким самодуром, как прочие высшие чины. Но в случае, если перед капитаном встанет категоричный выбор — уйти самому или убрать бесполезного сотрудника, — Кёнсу догадывался, что именно предпочтет Исикава. Кёнсу уточнил у дежурного, на месте ли капитан, подписал регистрационный бланк и направился по длинному и мрачноватому коридору к боковой лестнице. Безрадостное снаружи, ведомство поддерживало такой же образ внутри — осторожные шепотки по углам или вообще тяжелая тишина, выкрашенные в зеленый цвет стены, пластиковые квадратики с номерами кабинетов на дверях и запах бумаги, едкого чистящего средства и отсыревших книг. Помимо разведчиков здание приютило у себя еще и военный архив, а в подвалах располагались комнаты для допросов. Кёнсу был там всего лишь раз — допросы обычно проводили опытные дознаватели, — и воспоминание об этом месте было, мягко говоря, малоприятным. Холодные бетонные стены, маленькие комнатки без окон, непрозрачное стекло для наблюдения за допрашиваемым, мерзко скрипящие неудобные стулья и выедающие глаза яркие лампы. И ощущение безысходности, скользкой пленкой оседающее на коже. Кёнсу никак не мог избавиться от назойливых картинок того, как в одной из таких же комнат мучают ни в чем не повинного Чонина. Ледяной глыбой беспокойства сдавило грудь. Он поднялся на второй этаж и еле-еле успел спрятаться за приоткрытой дверью, ведущей на лестницу — из кабинета Исикавы вышел сам капитан, а рядом с ним находилась одна из балерин труппы Чонина. И не просто балерина, а всамделишная прима театра — Манами Оно. Кёнсу без труда узнал ее благодаря сонному взгляду, тонкому росчерку вечно сердитых губ и крупному орлиному носу. Одна из ведущих ядовитых гадюк балетной труппы, подельник Игараси, та самая «Нами», привыкшая делать гадости Чонину чужими руками, притворяясь при этом невинной овечкой. Кёнсу так и не сумел понять ее мотивы — она не была влюблена в Чонина, она не встречалась с Игараси и, по сути, Чонин никоим образом не мешал ей блистать на сцене театра Кэйдзё. Возможно, Оно являлась просто-напросто убежденной шовинисткой, которой кореец-премьер торчал костью в горле и мозолил глаза. Что именно она забыла в ведомстве военной разведки? Тем более, в кабинете капитана? У Кёнсу рефлексы сработали быстрее разума, потому он успел спрятаться за дверью на лестничной клетке между этажами прежде, чем мозг решил, что это неплохая идея. — Еще раз спасибо, что сообщили мне о Ваших подозрениях касаемо господина Хасимото, госпожа Оно, — пробасил Исикава. — Мы в самое ближайшее время непременно займемся их проверкой. — Это не просто подозрения, господин Исикава, — тоненьким голоском возразила ему Манами. — Я видела в его кабинете антиимперскую литературу и журналы. Давно ведь известно, что террористы Сопротивления зашифровывают послания для своих в этих газетах. Верно я говорю? — она дождалась невнятного мычания от Исикавы и вдохновленно продолжила: — Да и Хасимото никогда раньше таким не увлекался, я уверена. Возможно, на старости лет у него поехала крыша и он решил под финал жизни вытворить что-то запоминающееся. — Господин Хасимото — чистокровный японец из семьи потомственных военных, родственник генерала Хасимото, отличившегося в победной для империи битве за Мидуэй, — невозмутимо сообщил капитан. — Он долгое время является режиссером-постановщиком в театре, он — член попечительского совета, у него безупречная репутация среди творческой элиты и только ему администрация губернаторства доверила постановку представления ко Дню Возрождения. Полагаете, госпожа Оно, что он способен предать имперские идеалы ради горстки террористов? — Господин Хасимото — мягкотелый романтик и мечтатель, — грубо отрезала балерина. — Он совершенно не похож характером на своего дядюшку генерала, который ни за что на свете не пустил бы корейских собак на порог театра столицы. Да, он талантливый постановщик, но с каждым годом у него все чаще проявляются признаки слабоумия. Он ведь настоял на том, чтобы сделать корейца премьером! Неслыханное дело! Так опозориться перед всем губернаторством! И Вы хотите сказать, что Хасимото был в своем уме, когда принимал подобное решение? — Ну, госпожа Оно, я не настолько сведущ в балете, как Вы, поэтому, пожалуй, не решусь делать оценочные суждения. — Пропихивание корейской крысы на место премьера — это уже по меньшей мере подозрительно, — оскорбленно взвизгнула балерина. — Сегодня он проталкивает туда бесталанного ублюдка, а уже завтра желает убить нашего великого императора! — Возможно, господину Хасимото просто понравилось то, как танцует этот человек, — усталым тоном протянул Исикава. Он определенно утомился от въедливого голоса Оно, беспощадно режущего слух. — Не смешите меня, — пренебрежительно фыркнула Манами. — Это все под собой имеет куда более глубокие мотивы мечтательного старика, решившего поиграться в революцию. Совсем скоро я найду для Вас другие, более весомые доказательства и тогда Вы воспримете меня всерьез. — Госпожа Оно, уверяю Вас, что… — Вот только не нужно этого притворства, господин Исикава. Вы наверняка думаете о том, что эта полоумная балерина просто затаила злость на постановщика и решила изощренно ему отомстить. Поверьте мне, если бы все дело заключалось в личных мотивах или неприязни, я бы сказала ему об этом прямо, а не шла бы в ведомство разведки! Я, в конце концов, прима, а не член кордебалета — к моим словам прислушиваются всегда! — самоуверенно заявила балерина. Кёнсу, притаившийся за дверью тише мыши, едва удержался, чтобы не хмыкнуть. Как же, сказала бы прямо! Держи карман шире. Он достаточно насмотрелся на их забавы в театре, на попытки издевательств над Чонином, на ее насквозь фальшивый образ ангельской невинности, чтобы знать, что этот крокодил в юбке прямо сейчас нагло лжет в лицо капитану. Благо, Исикава тоже не лыком шит, умел сохранять серьезную мину и вежливую интонацию в любых обстоятельствах, даже самых абсурдных. Кёнсу слишком давно знал капитана, чтобы не догадаться, что истеричную жалобу примы он отложит в долгий ящик. Сплетнями в Кэйдзё заведовала исключительно тайная полиция — Оно же, вероятно, договорилась о встрече с капитаном через какую-то шишку в администрации губернатора. Полагала, наверное, что уж в разведке ее тут же воспримут всерьез. — Смею заверить Вас, госпожа Оно — мы со всей ответственностью относимся к любым тревожным заявлениям от благочестивых граждан империи, — заверил Исикава скучающим тоном. — И у нашей корейской собаки, возомнившей себя премьером, тоже рыльце в пушку, к слову, — проигнорировав фразу капитана, добавила Манами якобы невзначай. — К нему тоже Вам стоило бы приглядеться. Я не удивлюсь, если он на пару с Хасимото задумал что-то очень нехорошее накануне Дня Возрождения! — назидательно проговорила она. — Мы проверим и эту версию, госпожа Оно. Благодарю за Ваш визит и за Вашу бдительность. Всего доброго! Исикава торопливо спровадил балерину — Кёнсу слышал, как цокали, удаляясь, каблуки ее туфель. Затем открылась и закрылась дверь — капитан вернулся в кабинет. Кёнсу поправил рубашку, выскочил из укромного угла, в котором прятался, и, как ни в чем не бывало, вышел в коридор второго этажа, упершись глазами в пластмассовую табличку с цифрой семнадцать. Кёнсу перевел дух, крепко стиснул пальцами папку с отчетом и постучал в дверь, надеясь, что капитана так сильно вымотала писклявая прима, что ему Исикава времени уделит немного. Капитан сидел за столом и изучал толстенную сшитую стопку бумаг, взглядом попросив Кёнсу сесть и немного подождать. Кабинет его был аскетичен до безобразия: стол, три стула, книжный шкаф, небольшой сейф у окна и деревянная вешалка. Голые светлые стены и бежевые жалюзи на узком окне. Исикаве видимо, было вполне комфортно в такой неживой обстановке, Кёнсу же то и дело ерзал на неудобном стуле и не знал, куда именно смотреть. В конце концов, уставился на голую стену за чужой головой, краем глаза косясь на читавшего Исикаву. Его так и подмывало расспросить подробней о Манами Оно, однако Кёнсу понимал, что его любопытство будет неуместным. Потому он молчал, смотря в окно на зависшую над крышей взъерошенную дождевую тучу. — Только зря хорошую бумагу испоганили, — спустя пять минут мрачно заявил капитан, откладывая в сторону стопку и тяжело вздыхая. Он потер пальцами виски, тронул короткий ежик волос на макушке и кашлянул, при этом изучающе рассматривая лицо Кёнсу. — Отчет за прошедшую неделю, — тот передал папку капитану, пытаясь выглядеть невозмутимым и немного заскучавшим, чтобы не выдать колотящегося внутри беспокойства. Исикава взял ее в руку, глянул на Кёнсу, снова на папку, а потом отложил ее в сторону, на стопку точно таких же папок. — Как Вы полагаете, лейтенант Ода, если я сейчас начну изучать Ваш отчет, смогу ли я в нем наткнуться на фразы и формулировки, уже использованные Вами прежде в предыдущих отчетах? — Полагаю, что сможете, сэр, — выдавил из себя Кёнсу. — И Вы мне, надеюсь, скажете, в чем заключается причина столь частых повторений формулировок? — В отсутствии подтверждения подозрений в антиимперской деятельности субъекта наблюдения, — сухо отчеканил Кёнсу. Исикава тяжело вздохнул. — Лейтенант Ода, оглядываясь на Ваши прошлые завершенные дела, я не могу сказать, что у Вас недостаточно опыта или что Вы безответственно подходите к заданию. Вы педантичны, у Вас отлично работает интуиция и чутье, Вы блестяще применяете теорию на практике. У Вас никогда не было видимых изъянов… до сих пор, — капитан сделал многозначительную паузу. — Что именно на этот раз пошло не так? — Субъект не поддерживает связь с Сопротивлением, сэр, — повторил Кёнсу. Капитан раздраженно поджал губы. — Вы действительно полагаете, что первый помощник губернатора Миура мог абсолютно беспочвенно обвинять субъект в сомнительной деятельности? Господин Миура, между прочим, щедрый меценат, основатель благотворительных фондов и человек, о котором отзываются все исключительно положительно. Вы думаете, он оклевещет другого человека просто так? Кёнсу очень хотелось сказать «да», однако он знал, что этого говорить не следует, чтобы не ухудшить и так шаткое положение вещей. Поэтому он просто пошевелил во рту пересохшим языком и с явным усилием пробормотал: — Нет, сэр. Исикава дернул бровью. — Хорошо, с этим мы определились. Коль уж господин Миура не солгал нам, тогда за целый месяц наблюдения у субъекта должны были обнаружиться хотя бы малейшие признаки причастности к террористической деятельности. Верно? — Так точно, сэр. — Тем не менее, все Ваши отчеты можно обобщить одним предложением — связь с Сопротивлением не обнаружена, продолжаю наблюдение. Так? — Да, сэр. Исикава изогнул губы в ироничной улыбке, будто учитель, твердо знающий, что именно этот ученик нашкодил и пытающийся вынудить его честно признаться в содеянном. — Чувствуете, что здесь что-то не сходится, лейтенант Ода? Миура утверждал, что субъект — член Сопротивления, Вы же в отчетах докладываете, что субъект кристально чист. Парадоксально, не находите? — и не дав Кёнсу возможность ответить на вопрос, он продолжил: — Если уж мы ранее заключили, что господин Миура по определению лгать не может, то… Вся загвоздка, выходит, в Вас, лейтенант. Или Вы халатно отнеслись к выполнению столь деликатного задания, или Вы что-то скрываете, принося мне раздражающе одинаковые, пустые писульки. Кёнсу тяжело сглотнул, ощущая, как похолодели ладони, а по спине, скрытой под рубашкой, проползла капля пота. Исикава смотрел пронзительно и остро, будто собирался искромсать взглядом Кёнсу на части и вытащить правду прямо из внутренностей. — Так что Вы мне скажете в свое оправдание, лейтенант? — Субъект не связан с Сопротивлением, сэр. Это все, что я могу сказать. Капитан что-то недовольно прокряхтел, встал из-за стола и подошел к окну, сцепив руки в замок за спиной. — Вы всегда мне нравились, Ода. И нравитесь до сих пор. Есть в Вас что-то подкупающе честное и прямое, как палка, несмотря на то, что в ведомстве все угрями привыкли извиваться, — он вновь тяжко вздохнул, будто уже заранее сожалел о том, что скажет дальше. — Я знаю, что Вы не лжете. Но… Преимущество правды у господина Миуры. — Я… понимаю, сэр. — Точно ли Вы все понимаете, Ода? — снисходительно переспросил капитан, пускай его взгляд выражал искреннее сожаление. — Вы с сегодняшнего дня отстраняетесь от этого дела. Миура огорчен тем, что один из лучших сотрудников ведомства оказался бесполезным и не смог выполнить простое задание, поэтому особым указом администрации Вас переводят в военный штаб в Дзэнра-хокудо на должность заведующего хозяйственным складом. С завтрашнего дня субъект передается в распоряжение тайной полиции, у которой, судя по всему, в любом случае появятся результаты, которые полностью удовлетворят Миуру. Играть в игры с ним уже никто не станет. Кёнсу словно парализовало. Он врос в неудобный стул, на каком сидел, и никак не мог пошевелить онемевшими ногами, а пересохший язык и вовсе прилип к нёбу. Мысли тоже отказывались шевелиться, словно увязшие в густом желе из страха. Но его испугал не перевод черт знает куда и не огорчение Миуры, а то, что Чонином будет заниматься тайная полиция. Уж эти ребята на нем живого места не оставят. — Как Вам перспектива, Ода? Может, хотите что-то сказать? — Нет, сэр, — разомкнул наконец слипшиеся губы Кёнсу. — Все предельно ясно. Исикава невесело хохотнул. — Вы — удивительный человек, Ода. Я бы на Вашем месте орал бы, сердился, попытался бы набить самому себе морду, но Вы… — Не вижу в этом смысла, сэр, — сипло возразил Кёнсу, пробуя пошевелить онемевшей ногой. — Было приятно с Вами работать. Мне сообщат дату перевода в Дзэнра-хокудо? — Да, конечно, — рассеянно ответил капитан, явно удивившись спокойному лицу и тону уже бывшего подчиненного. — В таком случае, сэр, прощайте, — Кёнсу медленно поднялся со стула и, к счастью, достаточно твердым шагом направился к двери, не забыв слегка поклониться Исикаве на прощание. — Постойте, Ода! — окликнул его голос капитана у самого выхода из кабинета. — Даю Вам время до сегодняшней ночи. Больше, увы, предоставить не смогу. В груди Кёнсу что-то болезненно кольнуло. — Для чего, сэр? — Для того, чтобы поступить правильно. Думаю, я сумею крайне неэффективно применить сотрудников разведки и полиции в случае исчезновения какого-нибудь человека, — губы Исикавы тронула теплая улыбка. — В конце концов, я с самого начала знал, что это дело с помощником Миурой ничем хорошим не закончится. Так оно и вышло. А теперь ступайте, Ода! Надеюсь, мы с Вами еще как-нибудь свидимся. Кёнсу, закрывая за собой дверь кабинета капитана, мысленно проговорил «и я тоже на это надеюсь, сэр».

* * *

Он летал по всему городу, как ошпаренный, рассчитывая переделать десяток задач одновременно и, к своему вящему удивлению, везде успевал впритык. Удача сопутствовала в делах, а пока еще действительное удостоверение ведомства разведки помогало кое-где обойтись меньшими жертвами. Возможно, сама судьба и все оставшееся время соблаговолили Кёнсу в его нелегком деле. В деле спасения Чонина. Кёнсу даже не сомневался, что Исикава именно танцора имел в виду, когда говорил об исчезновении человека. У капитана всегда в глубине души было это, были человечность и справедливость, которые позволили ему сделать правильные выводы и предоставить крохотный шанс для того, чтобы помочь невиновному избежать допросных комнат тайной полиции. Кёнсу пытался на скверном исходе событий не зацикливаться, потому что ему предстояло сделать еще несколько суматошных кругов по Кэйдзё, чтобы собрать Чонину необходимые вещи и договориться с нужными людьми. Кёнсу — единственный, кто был способен уберечь его от цепких, костлявых пальцев полицейских дознавателей. Наверняка все ведомство разом, помощник Миура и Оосава пришли бы в истинный ужас, узнав, что безупречный Кацу Ода с письмом из самого Токио во время ликвидации столичной группировки Сопротивления помог избежать смерти одному из лидеров террористов. Почему так получилось, Кёнсу толком объяснить не сумел бы, но по пылающему взгляду, словам и действиям мужчины по прозвищу Сухо понял, что его намерения не включают в себя хаотичные массовые убийства простых граждан. Он не был слепым радикалом, жестоким убийцей или бездушным командиром, с радостью жертвовавшим своими товарищами ради призрачного шанса избавить Корею от влияния империи. Сухо был, скорее, философом-мыслителем с утопичной идеей свободной Кореи, страстной готовностью сражаться за это, однако не стремясь постоянно выбирать между меньшим и большим злом. Пробуя обойтись без подобного выбора вообще и ценя жизнь, как таковую. Он считал — в чем тогда будет смысл освобожденной Кореи, если самих корейцев в ней не останется? Кёнсу разговаривал с ним всего один раз — накануне начала операции по ликвидации. Помог ему сбежать после недолгого обмена нецензурными любезностями, а Сухо в ответ пообещал оказать любую посильную помощь, если «сумасшедшему лейтенанту» таковая от нищебродов-революционеров когда-нибудь понадобится. Как выяснилось в итоге — все-таки понадобилась. И быстрее, чем ожидалось. Реорганизованная, собранная из остатков предыдущей группировки, нынешняя столичная группа Сопротивления пряталась в пригороде Кэйдзё, под тем самым потрепанным буддийским храмом на черном рынке и лидер лично вышел поприветствовать Кёнсу, который уже всерьез собирался начистить морду одному упрямому кретину за то, что тот отказывался проводить его к Сухо. — Ты, лейтенант, никак решил к нам присоединиться, таки утомившись японским господам прислуживать? — насмешливо и нагло поприветствовал его Сухо, но все равно глубоко поклонился, этим выражая Кёнсу уважение. — Если бы, — хмыкнул Кёнсу. — Ты сможешь спрятать и вывезти из страны одного человека? — Смогу. Если тебя, лейтенант, то хоть сегодня готов. — Не меня. Кое-кого. Сухо смерил Кёнсу непонятным взглядом, почесал подбородок и, наконец, загадочно улыбнулся. Так, словно у них с Кёнсу появилась еще одна тайна на двоих. Что, впрочем, было не столь уж далеко от истины. — Этот кое-кто важен лично для тебя? — Да. Очень, — без лишних сомнений подтвердил Кёнсу и выдержал минутное откровенное разглядывание от лидера Сопротивления. — Тогда ладно, сделаю все по высшему разряду для поехавшего лейтенанта, — хохотнул Сухо, прикурив и сжав сигарету зубами. — Ты, признаться, меня удивил. Я-то думал, тебе ничего нет дороже твоих заумных книжек, жучков и принципов. А тут вот оно как оказалось. — Я сам от себя такого не ожидал, — усмехнулся Кёнсу. — С книгами всегда как-то проще было. Сухо фыркнул и оголил белые зубы в широкой улыбке. — С людьми, лейтенант, а не с книжными примерами, в разы веселее. А уж со свободными — тем паче. Он пообещал уже к сегодняшней ночи подготовить для Чонина фальшивое удостоверение затем, чтобы ему можно было покинуть Кэйдзё. Кёнсу отдал Сухо часть своих сбережений для покупки необходимых билетов — согласно плана Кёнсу Чонина нужно было сперва вывезти из Кэйдзё, затем из губернаторства в соседний Китай, а уже оттуда намного легче добраться до Соединенных Штатов, избавившихся от власти Рейха и значительно окрепших за прошедшие два года. Там Чонину точно ничего не грозило. Там он сможет спокойно заниматься любимым делом, не оглядываясь по сторонам и не боясь доносов об антиимперской деятельности, допросных комнат и благочестивых первых помощников губернатора. О большем для Чонина Кёнсу и мечтать не смел. — А ты, лейтенант? — неожиданно спросил Сухо, проводя гостя до выхода из их подвалов под храмом. Если кто-то из встреченных по пути повстанцев удивлялся тому, как их лидер запросто общается с военным разведчиком, то виду все равно не подавал. — Что я? — Сбежать с этим человеком не хочешь? — У меня еще есть о ком переживать здесь, чтобы так бездумно срываться с места, — Сухо глянул на Кёнсу выразительным взглядом, намекая, что такие брехливые басни тот может рассказывать кому угодно, но не ему. — Я сомневаюсь, что… он захочет быть со мной после того, как правда вскроется. — Ну, я-то с удовольствием с тобой встретился, как видишь, — хмыкнул Сухо. — Хотя правду о тебе я знаю давным-давно. — Ты — другое дело. Ты мне должен и тебе претит то, что ты обязан жизнью какому-то предателю, прислуживающему империи. Ты хочешь избавиться от этого долга поскорее. Так же? А его я не хочу делать своим должником. Хочу, чтобы он спокойно жил и занимался тем, что любит. Я стану только раздражающим напоминанием о том, что с ним приключилось. Не хочу так. — Лейтенант, я встретился с тобой потому, что ты хороший парень с добрым сердцем и ты уж точно не способен стать для кого-то скверным напоминанием о чем-то, — протянул Сухо. — Решение за тобой, но я бы на твоем месте не стал бы так просто отпускать того, кто для меня что-то значит. К кому я испытываю чувства. Ты потом горько пожалеешь об этом. В конце концов, твоя жертвенность и благородство ночью тебя не согреют. Кёнсу пожал плечами, ощущая, как в груди все скукожилось и заныло, реагируя на сказанное. Сердце Чонина также никуда отпускать самого не хотело, но подчинялось прагматичному разуму беспрекословно. — Эй, лейтенант? — окликнул его Сухо. — Ну что еще? — Как бы тебя звали, живи мы в свободной Корее? — Зачем тебе? — Ну скажи, жалко что ли? — игриво прищурил один глаз лидер Сопротивления. — Кёнсу. Меня бы звали Кёнсу. — Хорошее имя, — одобрил Сухо. — Меня Чунмёном звать. Ты, если что, приходи ко мне. Нам твоя помощь очень бы пригодилась. — Я подумаю, — пообещал Кёнсу. И Сухо расплылся в довольной улыбке, мельком распознав в чужой интонации то, на что он надеялся. Он не сомневался, что Кёнсу еще вернется. Кёнсу не сомневался тоже.

* * *

Спектакль в кукольном театре только-только закончился и детишки по привычке оглушительно аплодировали вышедшим на поклон Чанёлю и Бэкхёну. Кёнсу прятался за углом дома, дожидаясь пока малышня разбредется по сторонам и даст возможность им троим поговорить с глазу на глаз. Ему предстояло заручиться поддержкой друзей Чонина перед тем, как идти сознаваться во всем самому танцору. Они — единственные, кто будут на стороне Чонина при любом раскладе. И Кёнсу надеялся, что их искренняя дружба с Чонином поможет им выслушать Кёнсу до самого конца и отнестись к сказанному без лишнего драматизма. Слишком мало времени осталось до того момента, как Кёнсу перестанет на что-либо влиять. Чанёль заметил его первым и радостно размахался руками, обнажив широкую белозубую улыбку. — Бэкхён, ты только глянь, кто к нам пришел! Чонин не с тобой? — У Чонина репетиция в театре, — выдавил из себя Кёнсу, нервно улыбнувшись. — Я один. — Нарисованный тобой задник пользуется успехом, — проговорил подошедший поближе Бэкхён. — Все детишки ходят по рынку с задранными к небу носами, как у этих барышень на рисунке. И мы ставили Золушку уже четыре раза подряд. Было бы просто шикарно, если бы ты, Кёнсу, согласился помочь нам с задником к «Гензель и Гретель», Чанёль покажет тебе, каких кукол он уже сшил и… — Мне нужно с вами поговорить, — оборвал его вдохновленную речь Кёнсу. — Надеюсь, вы поймете меня правильно, не станете перебивать до самого конца. Договорились? Кёнсу ожидал миллиона вопросов от них, возмущения и перевода всего в шутку, но, к его удивлению, Бэкхён и Чанёль оказались благоразумными и не стали ему перечить. Бэкхён предложил побеседовать внутри театральной пристройки, чтобы избежать лишних ушей — черный рынок был корейским, однако ухо следовало держать востро с каждым вторым. Он рассказал им все с самого начала, сперва описав разговор с Оосавой в кафе и закончив сегодняшней встречей с капитаном. Кёнсу говорил о слежке в театре, о подсунутых в квартиру жучках, об обстановке в труппе Чонина, о Хасимото и Миуре. Упомянул обо всех деталях кроме того, какие именно чувства он испытывал к Чонину. Он не мог подобрать правильных слов, да и сомневался, что это было так необходимо. Бэкхён и так все понял намного раньше, чем осознал сам Кёнсу. Следовало отдать им обоим должное — ни Чанёль, ни Бэкхён не нарушили слова и не перебивали его. Конечно, увидев его удостоверение военного разведчика, они напряглись и посматривали на него с подозрением, но по ходу рассказа Кёнсу подозрение выветрилось, сменившись чем-то теплым и сожалеющим. Кёнсу обрадовался тому, что ему удалось поведать все максимально искренне, иначе они ни за что не поверили бы — а Кёнсу их помощь была остро необходима. — Так что от нас требуется, лейтенант Кёнсу? — насмешливо, но по-доброму спросил Бэкхён после того, как чужое признание прозвучало полностью. — Из нас с Чанёлем разведчики так себе, солдаты тоже. Мы даже в Сопротивление поэтому не суемся — будем лишь место в их подвалах занимать. Мы не сможем никому начистить рожи, если за Чонином кто-то станет гнаться. — Мне нужно, чтобы вы приютили Чонина в своем театре этой ночью, — ответил Кёнсу. — Завтра утром Сопротивление отправит его к границе с Китаем. Никакого преследования бояться не нужно — я решу этот вопрос своими силами. Я просто должен быть уверен, что Чонин будет в безопасности до момента встречи с повстанцами. — Почему Сопротивление помогает тебе? Разве военная разведка не занимается преследованием повстанцев? — Занимается. Но их лидер, Сухо, у меня в долгу. Я спас его от зачистки год назад и с тех пор он искал возможность помочь мне и рассчитаться с долгом. — Мы знакомы с Сухо. Он тоже периодически приходит смотреть наши постановки, — изумленно выдохнул Бэкхён. — Ты какой-то неправильный разведчик, Кёнсу. Спасаешь лидера Сопротивления, пытаешься вытащить из полной задницы Чонина, представляешься корейским именем при знакомстве и даже не пробуешь делать вид, что истово служишь империи. Как ты умудрился продержаться в ведомстве так долго и не вызвать подозрений? — Раньше у меня не было ничего, за что следовало бы бороться, — просто сказал Кёнсу. — Поэтому плыть по течению в относительной безопасности было не так уж плохо. Близких родственников у меня нет, родители умерли от эпидемии гриппа десять лет назад и с тех пор я привык быть все время один. Привык притворяться послушным и правильным, поэтому меня сочли вполне подходящим кандидатом для службы во благо империи, отправили в военное училище, затем в армию, где меня заметил мой будущий начальник, тогда еще лейтенант Исикава и изъявил желание пригласить в ведомство военной разведки. До недавних пор жизнь моя была вполне терпимой. — Но ты знаешь свое корейское имя. Откуда? — Это, возможно, остатки воспоминаний. Я помню, что мама так называла меня. Только Кёнсу. «Кацу Ода» мне вручили уже в училище вместе с новым удостоверением личности. — Но почему годы службы не вытравили из тебя этого Кёнсу? — допытывался Бэкхён. — Имперская пропаганда работает отлично, особенно с теми, из кого предполагалось лепить послушных пластмассовых солдатиков. — Я не хотел забывать Кёнсу. Не хотел забывать родителей. Я решил, что лучше уж сохранить двойственность мыслей и притвориться пластмассовым солдатиком, чем разрешить себе забыть то время, в каком я действительно был счастлив, — мгновенье подумав, признался Кёнсу. В сердце после произнесенного болезненно кольнуло. — Но… очень тяжело жить так, Кёнсу. — У меня не было другого выхода. — А потом случился Чонин и все покатилось в тартарары. — Да, примерно так, — с улыбкой согласился Кёнсу. — Ты жалеешь? — пронзительно глянул на него Бэкхён. — Нет, ни за что не пожалею. — Ты счастлив? — Как ни странно — да. — Ты же любишь Чонина, правильно? — задал до сих пор молчавший Чанёль вопрос не в бровь, а в глаз. — Возможно, ты еще сам не осознаешь этого, но твой голос и твои глаза выдают тебя с головой. Вы оба достаточно сильные, чтобы пережить все это дерьмо вместе. Почему ты хочешь отправить его за океан одного? Езжай с ним! Тебе здесь незачем больше оставаться! — Я не могу, — запнувшись, облизал пересохшие губы Кёнсу. — Мне нужно будет убедиться, что его не станет никто преследовать. Позаботиться о вас и о Сухо. Только я один знаю, как работает полиция и разведка, а потому сумею препятствовать расследованиям. О вашем театре точно узнают, как и о Сопротивлении, прячущемся под храмом. Я должен подчистить все хвосты. — Скажи правду, Кёнсу, — строго кинул на него взгляд Чанёль. — Я… не хочу стать для Чонина разочарованием и напоминанием об империи, которая чуть его не отправила за решетку просто так, по чьей-то жестокой прихоти. — Это глупости, Кёнсу! — фыркнул Бэкхён. — Я уверен, что Чонин… — Я уже все решил, — отрезал Кёнсу. — Вы поможете мне спасти его или нет? — Конечно, — раздраженно рявкнул Бэкхён. — Но вот кто спасет тебя самого? Кёнсу на это ничего не ответил.

* * *

После целого дня беготни Кёнсу с трудом тащился по ступенькам, поднимаясь в квартиру. Голова свинцовым камнем еле держалась на плечах, а ноги тяжело сгибались в коленях, будто само тело протестовало против последнего на сегодня разговора. Самого важного разговора, после которого возврата к прежней жизни уже не будет. Тем не менее, Кёнсу не жалел обо всем, что случилось за этот месяц. Не жалел о Чонине, о перевернутых с ног на голову мыслях, о лейтенанте Оде, которого несуществующий Кёнсу задвинул на второй план. Казалось, только сейчас он наконец-то мог дышать полной грудью и мыслить здраво, избавившись от годами накопленной в легких имперской пыли и сажи. Чувства, стучащие в груди, не были мешающими, не отдавали горечью на языке и не сжимали тоскливо грудь. Они были, скорее, горько-сладкими, болезненно стискивали сердце и тут же разливались нежностью под ребрами. Ощущать все это для Кёнсу в новинку, поэтому он был готов и отчаянно жаждал сполна испытать все, что еще это чувство для него подготовило. Услышав громкие голоса над головой, Кёнсу затаил дыхание и начал подниматься медленно и осторожно, распознав в одном из разговаривавших Чонина. Скорее всего, он только вернулся с репетиции. — … Господин Миура, я предполагал, что мы уже все с Вами выяснили, — уставшим тоном сказал Чонин. — Ты действительно так считаешь, Кай? — едко переспросил незнакомый мужской голос. Неужели сам первый помощник губернатора притащился в корейский пригород? — Да, если Вы хотите, я могу повторить еще раз — отношения между нами невозможны. Вы мне не нравитесь, поэтому прекратите, пожалуйста, меня преследовать. — Но раньше тебе ничего не мешало отвечать на мои знаки внимания. — Мы с Вами встречались всего дважды, господин Миура! О каких знаках внимания Вы говорите? Я сожалею, если Вы восприняли обыкновенную вежливость как-то иначе. Зато по театру почему-то не первый месяц ходят слухи о том, что Вы являетесь моим покровителем! Сплетни тоже Ваших рук дело? Прошу прощения, — наверху послышалась возня — Кёнсу показалось, будто Чонин хотел закрыть дверь, но кто-то ему не позволил это сделать. — Мы еще не договорили, Кай, — угрожающе прошипел человек, названный Миурой. — Я все Вам сказал, господин Миура. Если Вы полагаете, что я испугаюсь Вас из-за должности — Вы глубоко ошибаетесь. — Я могу превратить твою жизнь в ад, Кай. — Она и так практически там. С того самого дня, как господин Хасимото представил меня Вам. — Разве ты не понимаешь, что нравишься мне? Если бы только ты позволил, я бы обсыпал тебя деньгами! Всем, чего бы ты не захотел! Ты бы оставил этот вонючий пригород ради нормальной квартиры в центре, все шавки в театре больше не посмели бы тебя трогать! Мы могли бы переехать в Токио — столичные театры бы дрались за твой талант, Кай! Все, что нужно сделать — просто уступить мне… — Вы мне противны, господин Миура, — с отвращением сказал Чонин. — Проваливайте, ради Бога! Уходите и не смейте здесь больше появляться! Кёнсу поспешил подняться на второй этаж, прыгая через ступеньки, услышав, что там завязалась потасовка — глухой удар прозвучал оглушительно в сонной тишине подъезда. — Что здесь происходит? — строго спросил Кёнсу, судорожно пробежавшись взглядом по слегка помятому Чонину с оторванной парой пуговиц на рубашке, а затем уставившись на замершего истуканом мужчину. Судя по всему, Чонин ударил сильно и метко — он держался за нос, а из-под пальцев по губам стекали темно-алые капли крови. Кёнсу даже не сомневался, что Чонин задал бы Миуре хорошую трепку, если бы его не прервали. Узнав Кёнсу, Чонин немного расслабился и опустил руки, несмело улыбнувшись. Кёнсу впервые видел помощника Миуру и оказался не впечатлен — на полголовы ниже Чонина, мужчина был коренастым, с проглядывающейся сединой на висках, короткими руками и выделявшимся под рубашкой брюшком любителя вкусной еды. Одутловатое, круглое лицо, узкие хитрые глаза, нос с широкими ноздрями и тонкий рот скандалиста. Если приложить к такой внешности еще и мерзкое поведение — в глазах Кёнсу Миура выглядел законченным подонком. Кёнсу бы с удовольствием спустил его с лестницы, если бы не знал, что этим может лишь ускорить визит тайной полиции в квартиру Чонина. — Мы еще не закончили с тобой, Кай, — буркнул Миура и рванул вниз по ступенькам, грубо отпихнув Кёнсу плечом. — Ты в порядке? — спросил Кёнсу и удивленно выдохнул — Чонин притянул его к себе за руку и поцеловал, удерживая за затылок и отчаянно прижимаясь губами. — Теперь да, — ответил Чонин спустя еще один долгий и глубокий поцелуй, из-за которого кругом шла голова и подводили колени. — Прости за эту сцену. Не думал, что однажды дойдет до драки. Этот человек всегда кичился своими манерами и японским происхождением. — Он пристает к тебе? — Пытается. Сегодня даже наглости хватило ко мне домой прийти. Ублюдок, — рыкнул Чонин. — Зайдешь ко мне? — он проникновенно заглянул в чужие глаза и стиснул в пальцах ладонь Кёнсу, нежно поглаживая внутреннюю сторону. Он очень странным образом выбирал приоритеты — совсем не боялся гнева второго человека в губернаторстве, но отчего-то опасался того, что Кёнсу может не согласиться провести с ним вечер. Бесстрашие Чонина в последнее время переходило все границы и Кёнсу отчасти даже радовался тому, что уже сегодня вся правда выплывет наружу. Чонин не успеет навредить самому себе еще больше. — Да, зайду, — сглотнув болезненный комок в горле, выдавил Кёнсу. Пришло время раскрыть все карты. В квартире Чонина Кёнсу увернулся от очередного поцелуя, попросил его сесть, пока сам нервно ходил из угла в угол крохотной кухоньки, во второй раз за этот день пересказывая историю о задаче, которую поставили перед лейтенантом Кацу Одой. Чонин, как и ожидалось, не поверил. Тогда Кёнсу притащил ему все жучки, распиханные по квартире, рацию, настоящее и поддельные удостоверения личности и рассказал о том, что видел и слышал в театре. Только после этого в чертах Чонина промелькнуло понимание, а потом они исказились в отвращении. Сбылся самый ужасный страх Кёнсу — увидеть когда-нибудь именно такое выражение на его красивом лице. Отвращение и ненависть. — Так кто ты такой на самом деле? — спустя минуту зловещей, напряженной тишины спросил он, уставившись на Кёнсу почерневшими радужками. — Тот, кто хочет тебе помочь. — Зачем? Ведь ты следил за мной по заданию этого ублюдка Миуры! Может, догонишь его и приведешь сюда назад — ведь меня можно брать тепленьким! — злобно выплюнул Чонин, вскочив со стула и сжав кулаки, словно намереваясь ударить Кёнсу. На его месте Кёнсу себя бы тоже ударил. — Черт, я почему-то даже разозлиться толком на тебя не могу, — невесело хохотнул Чонин, проведя ладонью по уставшему лицу. — Я считал тебя самым честным и искренним из всех, а ты… — Прости, Чонин. — Толку тебе от моего прощения? Миура, наверное, уже выписал тебе премию и отчеканил медаль за прекрасно проведенную операцию. Скажи, поцелуи и прикосновения тоже предусматривались как метод выполнения задания или это просто побочные, мешающие действия, которые ты с трудом выносил? — Чонин… — Хотя нет, знаешь, не хочу ничего знать. Лейтенант Ода, так? Вы замечательно справились с задачей, лейтенант. Блестяще обвели меня вокруг пальца. Полиция за мной уже едет? — Чонин! — прикрикнул Кёнсу в отчаянии. — Я сделаю так, что тебя никто не тронет. Верь мне. — Почему я должен Вам верить, лейтенант? — резонно спросил тот, скрестив руки на груди. — Потому что я влюблен в тебя, — признался Кёнсу и ощутил, как жгут, скручивающийся вокруг сердца, сдавил его еще сильней. Глаза Чонина расширились от изумления. — Влюблен так сильно, что дышать тяжело, — продолжил свое откровение Кёнсу. — И мне так страшно, что с тобой случится что-то непоправимое по моей вине. Я не могу этого допустить. Я обязательно все исправлю. — Как? — Сейчас мы должны добраться до Чанёля и Бэкхёна. Завтра утром лидер группы Сопротивления по кличке Сухо поможет тебе выбраться из Кэйдзё, а потом из Кореи. Ты поедешь в Штаты. — В Штаты? — опешив, переспросил Чонин. — И надолго? — Пока все не утрясется. Там тебе не будет ничего угрожать. — Что, если я откажусь? — Тогда я вырублю тебя и отправлю к Сухо связанным и с кляпом во рту, — решительно отрезал Кёнсу. — Плевать, что ты думаешь обо мне сейчас, ясно? — он подошел вплотную к Чонину, взял его за руку и приложил к своей груди. — Слышишь? И оно вот так постоянно бьется с тех пор, как я встретил тебя. Чонин на секунду задержал пальцы на чужой груди, а затем выдрал руку. — Могу ли я тебе верить? Кёнсу достал из-за пояса брюк табельный пистолет и протянул его опешившему Чонину. — Если я приведу тебя в ловушку — можешь распорядиться им как угодно. Меня застрелить, например. Я буду безоружным и полностью в твоей власти. Чонин вздрогнул и с расширившимися от испуга глазами глянул на пистолет, а потом на хмурого Кёнсу. Удары сердца отсчитывали тяжелые, неповоротливые секунды чужого молчания. — Хорошо, — он тяжело сглотнул и дрожащей рукой сунул оружие за пояс штанов. Сборы не продлились дольше пяти минут, в течение которых Чонин не тратил время зря — взял с собой самое необходимое, периодически косясь на бледного Кёнсу. Того трясло, несмотря на то, что он из раза в раз пробовал взять себя в руки, глубоко и спокойно дышал, повторяя про себя какую-то размеренную чепуху. Кёнсу прежде не чувствовал такого всепоглощающего страха, проникнувшего в каждую клеточку тела и парализовавшего нервные окончания. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Чонин, хотя после всего случившегося это ему полагалось бояться и бестолково стоять столбом посреди квартиры. — Я справлюсь, — похолодевшими губами проговорил Кёнсу. — Марса я не могу взять с собой? Что с ним будет? — Я о нем позабочусь. Чонин опять задержал на Кёнсу непонятный взгляд, но согласно кивнул. Они спускались из дома по пожарной лестнице, потому что Кёнсу предполагал, что за центральным входом уже может следить полиция. Чонин ловко выскользнул из подъездного окна, будто всю жизнь привык сбегать тайком из дома и прятаться от слежки. Электричество в корейском пригороде экономили, ночью не горели даже уличные фонари, но это им сейчас было только на руку — пересекая трамвайные пути и бесшумно двигаясь в сторону черного рынка, Кёнсу искренне благодарил политику губернатора, экономившую на собаках-корейцах. На лицах Бэкхёна и Чанёля застыло облегчение напополам с нервозностью — видимо, они тоже отчасти не доверяли Кёнсу и сомневались, что он и впрямь намеревается спасти Чонина из лап военной разведки и полиции. Кёнсу не мог их в этом винить. Они оба крепко обняли растерянного Чонина, впихнули ему в руки чашку горячего чая, потому что того тоже начинала колотить крупная дрожь. Кёнсу так сильно хотел обнять его и прижаться губами к его виску, но не стал этого делать. Разве вправе он вообще касаться Чонина? Чанёль уложил широкую и горячую лапищу Кёнсу на плечо, сказав сдавленно: — Ты молодец. Он все однажды поймет. Кёнсу только и оставалось, что надеяться на призрачное «однажды». Все четверо пили чай до самого рассвета, а любое начало беззаботного разговора затухало из-за волнения, невидимо витавшего в воздухе. Сухо заявился ровно в пять утра, с сигаретой в зубах, сверкающей улыбкой и бодрым голосом, не сочетавшимся с унылыми и уставшими лицами притаившейся в театре четверки. — Доброе утречко! Кого тут требуется спасти? — Меня, наверное, — поднял руку Чонин, явно обалдевший от своеобразного появления лидера повстанцев. — Понятно. У нашего лейтенанта губа не дура, — хмыкнул Сухо, прищурив глаза и разглядывая стушевавшегося Кёнсу. — Готов? — Не очень, — честно признался танцор. — Ну, оно немудрено. Не беспокойся, я тебя не оставлю до самой отправки в Штаты, но и там тоже тебя примут наши люди. Мои хорошие знакомые. В беде мы своих не бросаем. Тем более, раз уж наш поехавший лейтенант попросил тебя сберечь, — подмигнул Чонину Сухо. — Ну что, вы уже попрощались? — Да, — сказал Кёнсу. — Нет, — послышалось в это же время от Чонина. — Ясненько, — многозначительно сделал вывод Сухо, схватил Чанёля и Бэкхёна за руки и вытащил за собой на улицу. Чонин посматривал на него из-под челки, закусив губу и явно не решаясь о чем-то заговорить. Кёнсу же вообще разговаривать не хотелось. Слова и мысли спутывались узлами, комок в горле разбух до такой степени, что мешал языку шевелиться и не давал дышать. Сердце обезумело и прыгало под ребрами в сумасшедшем ритме, будто говоря, чтобы Кёнсу не вздумал отпускать Чонина от себя. Чтобы настаивал, чтобы доказал, что любит, чтобы не оставлял одного. Но Кёнсу так сильно боялся, что еще раз увидит то жуткое отвращение на чужом лице, что не позволял сердцу повлиять на давно принятое решение. — Твой пистолет, — Чонин протянул оружие и Кёнсу неосторожно схватил рукоять, мимолетно мазнув пальцами по чужой коже. Оба вздрогнули и отвели глаза. — Спасибо. — И тебе спасибо, — выдавил из себя Чонин. — Сухо кажется хорошим человеком. — Он такой и есть. — Тогда… до свидания? — Прощай, Чонин, — сипло проговорил Кёнсу, раздраженно моргая. Какая-то странная пелена мешала глазам и очертания всего вокруг из-за нее расплывались. — Не говори так. Скажи «до свидания», — возразил Чонин, вскинув упрямо голову. — Я хочу еще когда-нибудь… — Прощай, Чонин, — с нажимом произнес Кёнсу. — Не трать время. Тебе пора. — Кёнсу! — сердито донеслось в спину несуществующее имя, но его обладатель уже вышел из театра на улицу, попросив Сухо поторопиться. И так ни разу и не обернулся до тех пор, пока Сухо не увел танцора за собой в лабиринт серых пригородных переулков. Горло окончательно свело болезненным спазмом и в груди что-то дрожало и горело огнем невыносимо. — Что теперь собираешься делать? — шмыгнув носом, спросил Бэкхён, став рядом с Кёнсу и ласково задев его плечо своим. — Я слишком много знаю, чтобы дать пропасть этим знаниям просто так на складе в Дзэнра-хокудо. Как думаешь? — глаза Бэкхёна восторженно расширились, а губы проговорили беззвучно слово «поехавший». Кёнсу никогда не знал Корею без Японии. Но очень хотел бы увидеть. И показать ее однажды Чонину.

Когда ты уходишь, я на взводе, но делаю вид, что я в порядке. Так глупо. Underground — Adam Lambert

1991 год, Республика Корея, город особого назначения Сеул

— Прекрати! — строго прикрикнул Кёнсу, однако рыжее чудовище едва ли удостоило его вниманием, продолжая носиться по дому в странном возбуждении с задранным щеткой хвостом. Котяра перевернул лбом табуретку на кухне, задрал половицу в коридоре и вцепился зубами в большой палец Кёнсу, кусая не больно, но ощутимо, привлекая внимание. Кёнсу зыркнул на него, отвлекшись от перебирания стручков гороха — кот уставился в ответ желтыми глазищами, будто пытался о чем-то сказать. О чем-то хорошем. Наверное. За два года, прошедших со времени их вынужденного сожительства, Кёнсу так и не научился понимать, что творится в голове рыжего чудовища. Он лишь исправно кормил его, отчего и прежде широкая усатая морда уже еле проходила в дверные проемы. Котяру все устраивало, Кёнсу тоже — они заключили до поры до времени мирный договор и терпеливо выносили присутствие друг друга в пределах видимости. — Наконец-то завершились двухдневные переговоры коалиции азиатских стран, обсуждавшие возможность проведения публичных судов над военными преступниками, потворствовавшими наиболее ужасным и кровавым злодеяниям во время японского имперского режима, — важно бубнил маленький телевизор. — Президент Республики Корея, Ли Ёнбэ, сообщил об организации нескольких десятков специальных групп для проведения расследований, опроса свидетелей и составления самой масштабной и каталогизированной картотеки имперских преступлений за все прошедшие годы… Кёнсу все еще непривычно было слышать словосочетание «Республика Корея». Как, собственно, и смотреть в новенькое удостоверение личности, где значилось имя «До Кёнсу», а национальность «кореец» не выглядела позорным фиолетовым штампом на корке. В ноябре тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Япония неожиданно выяснила, что корейское Сопротивление лишь хотело казаться разрозненным и разбитым точечными операциями разведки и тайной полиции. На деле Сопротивление оказалось мощным штормом, прошедшим быстро и беспощадно по наиболее важным стратегическим объектам, заручившись поддержкой местного населения и организованно вытеснив неподготовленные к противостоянию японские войска. Восемь месяцев ушло на то, чтобы зачистить территорию Кореи, пока имперская армия разрывалась между Кореей, Китаем, где также вспыхнули восстания местных ополченцев и демонстрациям в самой Японии. Очередное покушение на императора оказалось успешным, метрополия погрузилась в кромешный хаос, а после и вовсе развалилась на куски под давлением нескончаемых восстаний и Третьего Рейха, который давным-давно уже превратился в номинальный союз независимых государств. Империя перестала существовать. Теперь никто никому не запрещал быть корейцем, а несуществующий раньше Кёнсу превратился в полноценного До Кёнсу, отправив Кацу Оду в бессрочный отпуск. Кёнсу не успел уехать по переводу в Дзэнра-хокудо. После побега Чонина три месяца длилось расследование всех обстоятельств задания военной разведки, заключавшегося в слежке за танцором. Первый помощник Миура рвал и метал, обещал Кёнсу веселую жизнь и был уверен в том, что побег не случился бы без участия военной разведки. Кёнсу вызывали на допросы каждую неделю, пытались поймать на не состыковках в показаниях, пробовали угрожать и давить, но не на того напали. Кёнсу чересчур хорошо знал методы работы полиции и разведки, чтобы легко им поддаться. За три месяца они добились целого ничего. Капитан Исикава добродушно улыбался, встречая Кёнсу в коридорах теперь враждебного ведомства и незаметно передавал записки с кратким описанием хода расследования дела Кацу Оды. Зато Кёнсу удачно подчистил все хвосты и ниточки, которые могли бы вывести дознавателей на Чанёля, Бэкхёна, Сухо. Лидера повстанцев так никто и не рассекретил до мятежа в ноябре, а кукольный театр продолжал собирать толпы визжащей малышни. А затем случился ноябрь, вспыхнувшие восстания по всей Корее и Кёнсу пошел сражаться за собственную свободу. Ему удивительно легко далось это решение. Иного варианта не было, а Сухо принял его с распростертыми объятиями, давно уверенный, что рано или поздно Кёнсу придет к повстанцам. Чонин сыграл в этом не последнюю роль. Точнее, воспоминания о нем. Больше Кёнсу ничего не осталось. Ну, если не считать противного кошары, конечно. Все восемь месяцев Кёнсу вместе с группировкой Сухо зачищали Кэйдзё и всю провинцию от остатков японских войск. А по ночам Кёнсу тешила мысль о том, что однажды Чонин сможет вернуться в уже свободную Корею и вновь блистать талантом на сцене театра родного Кэйдзё, который теперь среди повстанцев и обычных корейцев все чаще называли Сеулом. За две недели до того, как Япония вывела все войска с территории Кореи, Кёнсу поймал пулю в левое плечо и месяц провалялся в госпитале. Пуля зацепила нерв и теперь он не мог шевелить большим и указательным пальцем — Бэкхён, навещая Кёнсу в госпитале, постоянно сокрушался по этому поводу, однако Кёнсу с улыбкой говорил, что все могло бы быть куда хуже. Потому что парню, шедшему рядом с ним, выстрелом снесло полголовы. От Чонина не было вестей, но Сухо поклялся, что за ним в Штатах обязательно присмотрят, поэтому Кёнсу не волновался. Только бесконечно скучал и подыхал от тоски. Особенно в военном госпитале. Ночью постоянно просыпался от того, будто ощущал запах лимонного мыла и терпкий аромат кожи самого Чонина. Каждый раз пробуждения оказывались очередным разочарованием. После выписки из госпиталя Кёнсу получил очередную грамоту — уже от правительства Республики Корея, — а еще внушительную премию, на которую купил дом в пригороде Сеула с порядочным участком земли, где принялся выращивать овощи. Рыжему чудовищу дом понравился. Чунмёну тоже — тот теперь каждую пятницу заявлялся без приглашения с бутылками соджу и навязчивыми разговорами. Конечно, Кёнсу только для виду бурчал на Чунмёна — пожалуй, без него было бы хуже. И без Чанёля с Бэкхёном. Эти двое тоже наведывались к нему регулярно — Бэкхён все же подался в театр, параллельно посещая актерские курсы, а Чанёль пошел диктором на первое сеульское корейское радио. Оба сияли от счастья. Они были вместе и Кёнсу, давно подозревавший, что так и должно в итоге произойти, был искренне рад за них. — От Чонина нет вестей? — осторожно спрашивал Бэкхён. — Нет. Я даже и не надеюсь, честно говоря. Я — всего лишь горькое воспоминание для него, Бэк, — с дрожащей на губах улыбкой отвечал Кёнсу. — Так лучше для нас обоих. — Ну кому ты пытаешься врать, дурашка. Я же вижу, что болит. Он был прав. Болело сильно. Но поделать ничего было нельзя. Кёнсу боялся писать или звонить, хотя Чунмён сообщил ненароком адрес своих знакомых, которые на первых порах присматривали за Чонином. Тот клочок бумаги так и лежал в ящике стола под замком. Кёнсу боялся встретиться с отвращением Чонина. Или с абсолютно незнакомым ему человеком. — Сейчас как дам! — он, притворно разозлившись, замахнулся ладонью на рыжее чудовище, но тот опять нагло куснул за палец, а в следующую секунду рванул к входной двери, потому что в нее кто-то постучал. Кёнсу мельком глянул на время — для Чунмёна или Бэкхёна с Чанёлем рановато. Может, госпожа Чхве принесла на пробу помидоры, которые обещала? Открыв дверь, Кёнсу увидел блестящие ботинки, пыльный серый чемодан рядом с ними, длинные ноги в черных брюках, светлую рубашку с двумя расстегнутыми пуговицами. Смуглые ключицы, острые скулы, ямочку на щеке, несмелую улыбку, широкий нос и сощурившиеся глаза под отросшей челкой. Сердце буквально остановилось на вдохе. — Привет, — сказало видение с лицом Чонина и его бархатным голосом. — Помнится, мы два года назад в одной крохотной квартире кое-что начали, но так и не продолжили. Я пришел стребовать обещанное с некоего До Кёнсу, — в глазах Чонина блестели искорки и игривые звездочки, а улыбка так и требовала поцелуя. Сердце Кёнсу на следующем вдохе забилось вновь.