Неужели тебе не жаль?

Thom Yorke — Open again

Этих змей я вплету тебе в волосы. Станут они шипеть. Вот выходит невеста полоза навстречу своей судьбе. И корона, и платье впору ей, звезды падают за подол. И на расправу осень скорая тихо заходит в дом. Этих змей я вплету тебе в волосы, станут они шептать. Как была у меня надежда, а осталась лишь пустота.

То кипящее олово струится по магистрали вен, оно выжигает сладость опиума, губит спасительные иллюзии, и ей больше не за чем спрятаться. Укрытия нет, реальность обрушивается, словно груда камней — горы крошатся, крошатся, осыпаются до основания, погребая под собой её сердце. А лица касаются руки. Чужие тёплые руки, в них вся беда грядущего. Она стоит — тугая и несгибаемая тетива, и не может спустить ни одной стрелы. И они всё копятся-копятся, а потом устремляются внутрь. Вот она им и мишень, и колчан. Запястья беспощадных рук расчерчены голубым. Гермиона знает эти пути, её язык однажды касался этих карт. Стрелы всё множатся. — Как же тебе не жаль, — шепчет она, и слова, подобно бусам, с грохотом сыплются на пол. Они будут катиться вечно. Мольба, неведомая ранее, звучит жутко. Как предсмертная. От неё стынут окна и трескаются кости. Гермиона смотрит на неё и глаза её темнеют от отчаяния, блестящего на дне. — Ты отдаёшь меня ему. Корона из свитых между собой золотых змей — гоблинская работа — блестит в её волосах, бьющихся локонами по плечам, когда руки, хранящие жестокую память о прикосновениях, вынимают шпильки одну за другой. — Ты принадлежишь ему, — говорит та, другая, с судьбоносными руками. Она не смотрит ей в глаза, боясь узреть своё отражение в сиянии, какого она не заслуживает, в сиянии, которого она никогда не стоила. — Ты будешь носить его детей. Но Гермиона смотрит на неё и глаза блестят уже не от слёз, а от бездны, простирающейся внутри. И внутренности сдавливает эхо, множащееся бездной. И хочется выть, чтобы содрогнулись даже чудовища, чтобы даже ей стало невыносимо. Чтобы она не могла отдать её.  — Тебе, — тихо произносит Гермиона, молитвенно, почти скуляще, будто боясь, что эхо вытолкнутся из неё и разнесутся повсюду. — Я предназначена тебе. Поверь-поверь-поверь. Она хватает её руки, нависшие над головой, прижимает к груди. Руки, предавшие её, руки, носящие печать её поцелуев. Беллатрикс замирает, впервые глядя на неё, на невесту змея. На золотой отлив короны в её волосах, на плечи и шею, скрытые под ритуальными украшениями. Сколько их ночей осталось на этой коже, сколько клятв было нарушено под губами, клеймящими эту плоть? Ну и сколько же нам отпущено, сколько мы ещё возьмём? Как приходила ты ко мне жестокая, дикая, приручать меня злой рукой, и небо рушилось, раскалялись прутья, между лопатками соединив. Ты говорила со мной, потому что боялась молчания, а криков никогда не было достаточно, и тогда тебе захотелось большего, а мне — почувствовать что-нибудь ещё. И мы дышали — звериные, плотные, искаженные собственной жаждой, и оттого хотелось жить. И мы выжили. Выжили из ума. Гермиона тянется к ней, но Беллатрикс отворачивается от поцелуя и смотрит в сторону, будто ждёт, что Гермиона отпустит её руки, отпустит её и больше никогда не захочет. Она передаст её Тёмному Лорду, как обещало пророчество, и это спасёт их обеих от памяти, что они разделили, от чувств, каких не должно быть у таких как они. Таких как она. — Не делай так больше, — говорит Беллатрикс беззлобно, так она говорила, когда Гермиона впервые поцеловала её, в том подземелье, где всё казалось нереальным, потому и случилось. Беллатрикс схватила её за подбородок, потому что хотела, чтобы грязнокровка смотрела на неё, когда Беллатрикс говорит с ней. А она обхватила её запястье руками и прижалась губами к центру ладони, в самой горячей точке между линиями жизни и любви. Там и осталась. — Если он увидит, — произносит она с нажимом, и сердце предательски рвётся прочь из груди, — если кто-нибудь увидит, он убьёт тебя. — Нет, — отзывается Гермиона и отпускает её руки, — он убьёт тебя. А я буду возложена на алтарь. Потому что ты отдаёшь меня ему. Ты всегда отдаёшь меня. Гермиона смеётся, и золотые змейки в её волосах звонко звенят, а Беллатрикс дёргается от этого звука и маска возвращается на её лицо. А то, что внутри, Гермионе не видно, пусть так и будет. И без того тянет из неё слишком много, больше, чем когда-либо мог кто-то ещё. В отражении они снова смотрят друг на друга. Беллатрикс стоит за её спиной, но тепла от этой близости нет. Потому что она отдаёт Гермиону, она отдаёт то, что любит сама, ибо это её жертва лже-богу. Беллатрикс закрывает глаза, проклиная тот день, когда вошла в камеру, в которой остались заперты ночи, полные неистовства и того острого, пронизывающего чувства, которое оплавляло сердце и плоть. — Ты так красива, — шепчет Беллатрикс, руки её опущены и безвольны, она лишь смотрит на Гермиону снова, а застаревшее безумие вспыхивает в её глазах. И она почти прежняя, та Беллатрикс, что не умела любить, а только жаждать и брать. О, как она брала. Гермиона разглядывает тонкую голубоватую линию, пересекающую основание большого пальца на руке Беллатрикс, затем переводит взгляд на женщину, смотрящую из-за её плеча. Им только и остаётся теперь, что смотреть. Когда входит Нарцисса, Беллатрикс отступает на несколько шагов, суетливо возясь с оставшимися украшениями — ничего не подходит. Она рычит и смахивает шкатулку со стола. Нарцисса молчаливо проходит мимо рассыпанных драгоценностей, почти невесомо лавируя между ними. В её руках браслет из белого золота, инкрустированный изумрудами, соединёнными между собой более тонкими цепочками и образующими таким образом созвездия. Она ловит на себе взгляд Беллатрикс, когда она касается запястий Гермионы, глядящей так, будто она единственная, кто может что-либо изменить. Пальцы у Нарциссы холодные и мягкие, если бы это только была она, думает Гермиона, если бы это была она… Она никогда бы не отдала Гермиону, потому что такими руками не отдают. — Я не спасу тебя, — шепчет она с нажимом на первое слово, пусть Беллатрикс слышит. Гермиона тихо выдыхает. Нарцисса обхватывает левое запястье и ловко застёгивает браслет, не торопясь отпускать. Она поднимает глаза, встречая влажный блеск глаз Гермионы, и они смотрят друг на друга так долго, что Беллатрикс приходится встать между ними. Она прикасается к руке Гермионы, чтобы погладить золотой ободок. — Он был на тебе в день твоей свадьбы, Цисси, — говорит Беллатрикс, не глядя на сестру. В её голосе звучит что-то такое горькое, полынное, — реликвия Блэков. Очень щедро. — Всё ради Тёмного Лорда, не так ли? — ядовито отзывается Нарцисса. Беллатрикс лишь вздрагивает, не желая ни спорить, ни напоминать сестре о том, как глупо не следить за тем, что она говорит. Она придвигается к сестре, чтобы всё-таки что-то сказать, но Нарцисса опережает её. — Мне хотя бы жаль, — шипит она низко, и в глазах её плещется ярость, её слова будто делают всё ещё более безысходным. Ведь у них у всех нет выбора. Она уходит, бросив на Гермиону полный печали взгляд. А Гермиона остается стоять, словно фарфоровая статуэтка, только в сотни раз хрупче. И когда приходит время, Беллатрикс опускает серебрящуюся вуаль на её лицо и ведёт к проклятому алтарю. Факелы на стенах вспыхивают им вослед. Пожиратели смерти лютуют, смех рассыпается со всех сторон, беспощадно падая камнями на её пути. Среди них так много знакомых лиц, они смотрят на неё с восторгом и примесью отвращения, они завидуют её чести и презирают её участь. На мгновение ей кажется, что она видит Драко, но его здесь нет, он уехал ещё накануне, бросив кроткое «мне жаль». Мальчик, у которого не было выбора, искренне жалел её. Жалел до такой степени, что не посмел остаться. Ноги едва держат Гермиону, и она крепче обхватывает руку Беллатрикс. Зал богато украшен, у стены стоят два трона, один для неё, другой для змея. Сам змей стоит на возвышении, его жуткие глаза полнятся ледяным предвкушением. И взгляд полосует всё живое, что ещё осталось у Гермионы. Она чувствует себя красивой, красивой до ужаса, и от этого становится ещё страшнее. Голова идёт кругом, путь к алтарю кажется бесконечным, растянутым на тысячи километров, и всё же, всё же, в конце пути её ждет Волдеморт, с протянутой рукой, будто Беллатрикс и впрямь передаст её ему, как драгоценный трофей. Но она ведь и впрямь передаст, она разожмёт свои пальцы, вложит её руку в его ладонь, а затем отойдёт, потому что это её жертва лже-богу. — Выбери меня, — шепчет Гермиона, — пожалуйста, выбери меня. И Беллатрикс бросает на неё взгляд, не удержавшись, другой рукой она перехватывает пальцы Гермионы, стискивающие её рукав всё сильнее. И по дрожи рук Беллатрикс на мгновение Гермионе кажется, что она передумает, она заберёт её отсюда, как можно дальше, от мира, от войны, к покою. Но всё проходит, глаза Беллатрикс наполняются суровой решительностью, и внутри Гермионы обрушиваются стеклянные стены, торжественно, с грохотом, Гермиона едва сдерживает крик. Только горячий воздух толчками вырывается из её губ, тревожа вуаль, скрывающую лицо.  — Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, — шепчет она, зажмурив глаза, шепчет неистово, как последнюю молитву. Люблютебялюблютебялюблютебя. Это звучит внутри Беллатрикс, раздваивается миг за мигом, и вот под рёбрами у неё легионы слов с одной-единственной истиной. Разве она отдала ему недостаточно? Разве понимает он, как много берёт? Ему ничего не нужно, ибо ничего у него никогда не будет. Но что нужно ей? На самом деле? Они приближаются и уже стоят перед ним, как стояла она на коленях прежде. Она подносит ему свой самый драгоценный дар, зная вкус жизни и каково её сердце изнутри. Она сдаётся, даже не подумав о борьбе, даже не подумав возмутиться. Стоит ли он того? Стоит ли он того, что она держит в руках, что всё ещё её? — Беллатрикс? — его лицо искажается в недоумении, он не понимает, что идёт не так и лишь потому бездействует. Он не готов. А она замирает, держа руку Гермионы над его рукой. Замирает лишь на мгновение, чувствуя накативший поток надежды, отвратительный и сокрушительный. А затем вкладывает руку Гермионы в раскрытую ладонь, видя, как мрачнеет лицо Нарциссы, её глаза, полные разочарования. Она чувствует, как осыпается внутри Гермиона, теряя последний оплот надежды. Но всё так, как должно быть. Беллатрикс отступает, и в груди будто стальной кулак, сжатый до скрежета. Она знает, что он больше никогда не разожмётся. Тёмный Лорд поднимает вуаль, расшитую серебряными змеями, и смотрит на свой трофей с приторным обожанием, конечно, ведь она приведёт его к величию. Гермиона стоит с ним, но смотрит на Беллатрикс. Пустота в её глазах не даёт Беллатрикс пошевелиться, в ушах стоит гул, как после взрыва, и всё вокруг будто в руинах. Они смотрят друг на друга, чужие и разъединённые руками Беллатрикс. Как же тебе не жаль?Ты отдала меня ему. Мне жаль. Руки, сплетённые против воли, Беллатрикс обвязывает чёрной лентой. Цвет траура и торжества. Невеста змея печальна и пуста.