Goalposts

Когда Тео пил, он напивался до отключки. Когда Тео пил, он, по мнению Бориса, был чертовски похож на своего отца — виноватый и свою вину перед миссис Декер (которая точно будет разочарована, если узнает) прекрасно осознающий. Потому-то мистер Декер и оказался в Вегасе. Когда Тео пил, это было почти комично. По крайней мере, если Борис был в такой же степени опьянения и не парился, насколько близко Тео стоял к бассейну с заплетающимися ногами и путающимся под ними лающим Попчиком. Борис, кажется, в такие ночи баловался не только бухлом. Дорожки раздробленного викодина, случайные таблетки, пару граммов кокса, что ему удалось утащить у бойфренда мамаши Котку; дорожки снежно-белого, словно рассыпавшийся сахар на их грязном столике в Original Pancake House; дорожки словно с датских тюльпанных полей, которые видно с высоты птичьего полёта. Дорожки цвета одеяний римского императора, которого скоро предадут мечу. Он точно был слишком обдолбан, чтобы париться, потому что иначе он бы тут же оказался подле Тео, словно верный партнёр балерины, в очередном па отрывающей от паркета обе ноги. Но на самом деле это было жутко. Наблюдать, как Тео, на полфута ниже Бориса, залпом выпивал стопку за стопкой, пока в глазах не двоилось так сильно, что очки становились бесполезными. Видеть его перекошенное в замешательстве лицо, когда Борис упоминал те ночи и что Тео тогда вытворял. Борис честно не знал, чего он ожидал, когда Тео вновь протиснулся в его жизнь, меланхоличный и высокий, что твой жираф; вечно обдолбанный интеллигентный чертяга в своих дурацких свитерах и черепашьих очках. Им что, просто продолжить от того места, где они остановились столько лет назад, в полутакте, в полудвижении? Похоже, что так. Поэтому Борис делал то, что делал всегда. Он играл весёлого друга, всегда готового «швырнуться» и хорошенько покутить. Покатать его кругами с Юрием за рулем вокруг светящейся, словно рождественская ёлка, Таймс Сквер. Позволить Тео поплакаться о своих любовных злоключениях. Накачать его алкоголем и наркотиками, пока он не окосел настолько, чтобы простить предательство высшей степени серьёзности. Если бы Тео знал, что его одарили поцелуем Иуды тогда, в пустыне, стал бы он так просто приобнимать Бориса за плечи и молотить языком как в старые-добрые? Столько раз, работая на мистера Сильвера, Борис порывался наскрести денег на билет до Нью-Йорка, зная, что Тео там так и засел, — он планировал снова поменять учебник и картину местами и вуаля; проблема решена, больше никаких секретов, — но он никогда не набрался смелости. Было намного легче тянуть за собой эту картину хвостом, притворяясь, что она была всего лишь выгодным инструментом для проведения сделок, вместо того, чтобы признать очевидное. В России были времена, когда в нём ещё угадывался тот подросток из Вегаса; когда он отправлялся за картиной, чтобы доставить её какому-то зазнавшемуся богатому мудаку; в середине зимы, когда страну окутывал холод и мрак, Борис открывал портфель и смотрел и смотрел на эту маленькую печальную птицу, чьи цвета, словно огонёк церковной свечи, теплились, заключённые в чёрную кожу. Птица, в которой Тео видел свою мать, видел гудящие такси, видел пыль в углах их крохотной квартиры, изумрудные серёжки, рассказы о лошадиной ферме и китайские ресторанчики. Заставить себя тоже это увидеть Борис не мог. Вместо этого он видел два разных оттенка крови, пахнущий хлоркой голубой, рассвет в их неубранной комнате, мягкую щёку, которая была слишком близко, чтобы сфокусироваться. Он склонял голову к холсту, ближе и ближе, но не смея прикоснуться, согретый исходящей из неё надеждой, чего не удавалось его трём зимним пальто, двум шерстяным шарфам и ботинкам, набитым газетой. Сугробы расстилались на мили вперёд, слепя отражённым лунным светом. Почти как пустыня. Только когда снежинки ложатся на твои губы, они тают от тепла твоего дыхания; песок же остаётся. Песок забирается под ногти и в волосы. Он прилипает к слизистой твоих глаз, и тебе приходится каждое утро их протирать. Спустя столько месяцев после Вегаса Борис всё ещё находил следы расчленённой эрозией почвы на своей коже, и его поражало внезапной тоской. Когда Тео рассказал ему про свои курсы разговорного русского, Борис был уверен, что его сердце выпрыгнет у него из груди прямо в тарелку с маринованными огурцами. Он бы поднял его, вытер капающий с него уксус и предложил Тео. На, возьми. Положи его под кровать, где лежала твоя картина. Или разорви на кусочки, я заслужил. Мне всё равно; оно теперь твоё, оно всегда было твоим. Он не лукавил, когда говорил, что никогда не спал с другими парнями. Не то чтобы ему не хотелось. Тёмные клубы в Албании, Швейцарии, Латвии, какими заправляла мафия, несколько хреновых на вкус коктейлей. Достаточно боссов не брезгало компанией обоих полов и закрывало глаза на то, кого тащили в свою постель их подчинённые. Миловидные безделушки попадались Борису часто. Развязные студенты-завсегдатаи баров, коллеги по бизнесу, эскорт. Героиновая худоба на каждом из них. Мальчики подходили к нему и садились на колени. Лучше он, чем кто-то жирный и старый. Борис не искушался. Беспристрастные проститутки, нанятые для вечеринок и ходившие в блестящих штанах и ажурных чулках, которые были бы малы любому нормально питавшемуся человеку, но свободно болтались у них позади коленей, — они его не привлекали. Но ему нравилось чувствовать их на себе. Нравилось их тепло, их вес, пусть и такой малый. Класть подбородок на элегантный подъём плеча, прямо у шеи, и вдыхать кровавый запах цинги, сколь неприятный, столь и ностальгически знакомый. Иногда они ласкали его член, и у него вставал, и тогда Борис быстро расплачивался и уходил, пока всё не зашло слишком далеко. Почему-то это казалось изменой. Любить человека, с которым спишь, было его принципом. Он достаточно любил Астрид, чтобы она забеременела дважды. Он любил Котку в своих порывах мальчишества и желании найти родную душу. Он даже любил женщину, с которой потерял девственность, и в то время её готовность была достаточно веской причиной. Он правда любил Тео. Он так сильно его любил, когда Тео провёл всю ночь в обнимку с целой бутылкой текилы на одного и отчаянно поцеловал Бориса, приперев его к стенке, на которой до сих пор висели свадебные фотографии, и когда втрахивал его в кровать его антверповской квартиры, и когда проснулся наутро голый и злой, что Борис заставил его переспать с какой-то девчонкой, Борис не сказал ничего. От того, что Тео пил, зависело, будет он нежен в постели или жесток. Будет ли он утруждаться прелюдией или войдёт без предупреждения. После фруктовых девчоночьих коктейлей он с большей вероятностью называл Бориса по имени. После виски с содовой он игрался с его сосками и вообще не смотрел на его член. После стопок у Тео попросту не вставал. Лучше всего было, когда он напивался хреновым американским пивом. Тогда он снимал свои очки, чтобы быть насколько можно ближе. Тогда он был романтичным. Он обхватывал подбородок Бориса и медленно, медленно его целовал, оглаживая его поясницу, словно тактильного контакта хотелось больше и больше. Он позволял Борису раздеться для него, останавливая после каждого предмета одежды, чтобы он мог прочувствовать каждый дюйм обнажающейся кожи, упиваясь зрелищем, для которого он специально включал свет. Голодные губы на его шее. Зубы у его кадыка, едва царапающие кожу, неизменно вызывали в нём дрожь. Тогда Борис чувствовал себя привлекательным. Будто кто-то действительно может его желать. Ему бы хотелось сделать то же самое для Тео, отдать ему этот долг сполна, но он никогда не позволял, мгновение — и одежда на полу. Они упали на кровать, Борис автоматически раздвигая ноги и Тео позволяя своим рукам и рту хозяйничать по его телу, пока всё, что Борис мог чувствовать, было Тео, Тео, Тео, нервные окончания сходили с ума, член наливался кровью, но на него не обращалось ни малейшего внимания. Тео дразнился вокруг него, целуя внутреннюю сторону бёдер, его поджавшиеся яйца. Когда кончик носа Тео едва задел основание его члена, Борис, дрожащий от возбуждения, подумал, что тут же испустит дух. Тео затем перевернул его на живот, потянувшись за смазкой, и о его члене было забыто. Презервативами они не пользовались. Даже если бы Тео попытался, Борис бы его остановил. Тео растягивал его постепенно, словно нарочно медля, пока Борис не видел перед глазами звёзды, отчаянно желая кончить. Он подумал было, что Тео ему позволит, но тот, вытащив пальцы, предупреждающе шикнул, молчи, мол, терпи, хотя его собственная эрекция упиралась Борису в бедро. Борис покрыл его трёхэтажным русским матом — быть может, профессора в его коллеже научили его действительно полезным вещам, необходимым в разговоре с москвичом. В отместку Тео одним пальцем легко скользнул по его простате, вызывая болезненный импульс по всему позвоночнику, похожий на рой пьяных бабочек, прошедшихся своими щекотливыми крылышками по каждому его нерву. — [Трахни меня], — выдавил Борис, спрятав лицо в руках. — [Трахни меня]. Тео. В сексе быть принимающим: ближе по ощущениям только написание суицидальной записки. Интимность процесса. Проникновение. Абсолютное эмоциональное разрушение. Борис был уверен, что заплачет в первый раз, когда это произошло. Было больно. Было слишком, и было недостаточно. У Бориса была безумная, кровавая фантазия разрезать кожу у Тео на спине, чтобы просунуть под неё ладонь, когда они занимаются сексом, или хотя бы вытащить у них обоих по зубу, чтобы кровь смешивалась в их ртах, когда они целовались. Эта фантазия сводила Бориса с ума. В Вегасе они всего лишь дрочили друг другу. Когда наконец Тео вошёл, он вошёл с такой нежностью, которую Борис не чувствовал никогда в жизни, ни от какого другого человека. Он был животным, устойчивым и сильным, ведомым инстинктом. Воздух разом вышел из его легких, когда Тео лёг на него, грудь к спине. Борис схватил его руку и прикусил до крови ладонь. Тео двигался невыносимо медленно. Он двигался, будто у них впереди вечность. Капли дождя застыли на стекле, замерли стрелки часов, светофоры навеки остановились на красном свете, звёзды — на полпути к суперновой. Его член был зажат между телом и матрасом. Ему так хотелось кончить, он думал, его голова взорвется, но для этого ему был нужен Тео, и потому он страдал, извиваясь, заглушая свои беспомощные вскрики в подушке. Обычно Тео молчал в это время, но когда он начал двигаться, он прошептал, пьяно и будто лениво: «Ты чувствуешь меня? Ты чувствуешь меня внутри себя?». Каким-то образом его имя превратилось в «детка», потом в «милый мой», потом в «дорогой», пока Борис не почувствовал себя любимой секс-игрушкой, вещью, которой восхищаются и берегут от прямого солнечного света и перепада температур. Красивая поделка, и синяки на его шее, вокруг сосков, вокруг члена были подписью мастера, помечающего своё произведение. Тео размазывал свои ласки по его шее, напряжённой спине, кусаясь и зализывая укусы, сажая поцелуи на холку и выступающие лопатки. «[я так тебя люблю].» Борис не мог сказать то, что ему правда хотелось. Ты понимаешь меня? Научили ли тебя те курсы чему-то полезному? Знал ли ты, как я желал сказать тебе это той ночью? Что я люблю тебя, Тео? Что солнце вернулось в мою жизнь вместе с тобой? Что я снова убью ради тебя? Абсолютно беспомощный, Борис позволял Тео заниматься с ним любовью в его доме. Дом, который не был домом, пока Тео не отправил их, обоих, вещи в стирку, пока не затушил свою сигарету о подоконник, пока не надел его халат после душа, мокрые волосы прилипли ко лбу, очки запотели и покрылись конденсатом. Пока он не окрестил их спальню оглушающим оргазмом, думая о том, как Тео однажды снял свою рубашку и штаны после того, как они попали под ливень, и его влажное бельё горячо обнимало его задницу, так что Борис мог видеть, как его мягкий член двигался у него между ног, когда он пошёл в ванную за полотенцами. Борису бы хотелось лежать на спине, чтобы он мог целовать Тео снова и снова. Борису бы хотелось, чтобы Тео знал, что он его лучший друг и сколько это для него значит. Борис цеплялся за простыню, ладонью Тео заглушая свои стоны, дрожащие у него на губах; волосы на ногах Тео терлись о него; вставшие соски о его спину. Его дыхание пахло хмелём. Пот, даже в середине зимы, блестел на их телах, из-за чего держаться друг за друга было трудно. Они двигались ожесточённее, хватались сильнее, оставляя царапины и синяки. Борис вонзил ногти в ягодицу Тео, заставляя войти до упора. Он чувствовал с мучительной чёткостью, как закрывается его горло под чужой ладонью. Кости таза Тео, выпирающие уже меньше под мускулами и годами нормального питания, вбивались в него жёстче и жёстче, когда Тео ускорился, прижимая Бориса ближе к себе, чуть не задушив его в предоргазменном исступлении. Когда он кончил, он не вышел, заполнив Бориса до конца. Сперма стекала по внутренней стороне его бёдер, член, не тронутый, болезненно стоял. Борис задыхался; глаза резануло от жёлтого света ламп, когда Тео наконец его перевернул. Тео упал на него, лаская его плечи, бока. Его рука проскользнула меж их тел и обхватила его. Тео отдрачивал Борису намного лучше, чем он сам. Он знал Бориса намного лучше, чем он сам. Он был намного добрее к Борису, чем он сам. Он заканчивает работу быстро, спрятав лицо в его шее, украшая её засосами и укусами в своей вызванной оргазмом нежности, пока Борис прижимается к нему и кончает с жалким полувздохом. Борис часто гадает, каково было бы заняться сексом с трезвым Тео. Он полагает, что сначала было бы хреново, но потом лучше и лучше. В любом случае, он боится узнать. Борис ненавидит себя каждый раз, когда они заходят в бар и Тео на своём начальном датском заказывает первый напиток вечера. И всё же он в унисон произносит их тост и вслед за ним топит свою печаль на дне стакана.