Шрам

— Открой свой грёбаный рот и сожри это уже, – совсем беззлобно бухтит Фэн Синь. Ругаться на Му Цина в последнее время почти невозможно. Привычка крыть друг друга бранью и впечатывать в поверхности даёт сбой. Наверное, многое в этом мире перевернулось, иначе как объяснить всю правду о Цзюнь У и то, что пришлось выдержать Небесам? И как только держатся... Но держаться надо, надо восстанавливать силы и поэтому Фэн Синь терпеливо сидит у постели Му Цина и пытается накормить того целебным отваром с рук. Подумать только, когда-то они точно так же заботились друг о друге. Да, это было хренову тучу лет назад, да, они ненавидели друг друга и казалось, каждого тошнило из-за одного лишь упоминания другого; однако, несмотря на все это, они доверяли друг другу свои раны, свои спины. Иногда враг становится лучшей опорой и Юго-Восточный бог войны с этим согласен как никто другой. Му Цин хмурится, неловко пряча в складках одеяла перебинтованные руки, но лекарство всё-таки выпивает. И молчит. Мать его, он все время молчит, и это почему-то ощущается больнее, чем все его удары и оплеухи: благодаря божественной сущности синяки и ушибы сходят за несколько часов, а здесь что-то другое, что-то совершенно незнакомое, но саднит в тысячу раз хуже. И непонятно, как это лечить. Надо что-нибудь сделать, что-нибудь сказать, только ведь это Яшмовый Генерал, и как он отреагирует, одному только...да никому не известно! Фэн Синь вздыхает и делает попытку расковырять муциновский панцирь, наверное, двеститысячную за сегодня: — Если хочешь меня ударить – бей, даже закрываться не буду. Заслужил всё-таки. — Захотел бы, уже сделал бы, – тихо откликается тот. Есть! Победа. Впрочем, на этом все и заканчивается. Они молчат, и эта тишина густая, виноватая, словно все невысказанные звуки свернули в тугой комочек и выкинули подальше от этих двоих, заменив какой-то дрянью. Эту гадость надо перетерпеть, переждать и Фэн Синь может поклясться на крови, что теперь понимает, отчего Му Цин такой. Всегда был. Тебя не слышат, не слушают и презирают, а все попытки доказать, что ты не такой и можешь быть лучше, проваливаются в яму из предрассудков. Хочется прошептать: "Прости меня", но Яшмовый Генерал даже плечами не поведет. Хочется сказать: "Я ошибался, и ты для меня уже что-то близкое до боли, дорогое до слез и необходимое, нужное. Ты всегда был рядом и делал все, что мог, спасал, прикрывал спину и огрызался на благодарности, которых не было". Хочется закричать... Теперь аукается своя же гордость, ставшая надменностью. Му Цин ведь пытался доказать, что тоже может стать вровень с Се Лянем и его телохранителем, что заслуживает доверия и уважения; из кожи лез, чтобы к нему начали прислушиваться, а благороднейший и справедливейший Фэн Синь считал все его действия расчетом, каким-то хитроумным планом человека из трущоб, случайным образом оказавшим не на своем месте. Вскоре этот пепельноволосый мальчишка и сам поверил, что замышляет все время какую-то подлянку и начал выковывать свой панцирь, с душой так, слишком быстро пытаясь спрятать все свои страхи и переживания внутри. Все его оскорбления, показная гордыня и морозная отстранённость, но вместе с тем неумение промолчать на выпады в свою сторону родились не на пустом месте, их люди взрастили, люди, а по большей степени сам Фэн Синь. В их первую встречу — тогда Му Цин был слугой — Фэн Синь натолкнулся на мальчишку с метлой, когда опаздывал к Наследному принцу; они покатились по полу и королевский телохранитель уже хотел накинуться с бранью на неуклюжего подметальщика, но застыл. Заколка вылетела из волос мальчишки и те рассыпались серой жемчужной рекой по плечам. А ещё так получилось, что Фэн Синь оказался придавлен к полу и серебристый водопад накрыл его. И какой-то еле уловимый, приятный аромат — тоже. Захотелось податься ближе, провести рукой по шёлку волос. Все это заняло несколько мгновений, а потом слуга вскочил и буркнул что-то вроде извинений и замолчал, прикусив губу, видимо ожидая взбучки. Фэнь Синь заметил, как тот внутренне поджался, а ещё — то, что у него гордая осанка, острый росчерк скул, бледная – яшмовая – кожа. И ругать не стал, умчался к принцу, вполне дружелюбно бросив: "Будь внимательнее, здесь много важных персон, они-то побьют тебя, если не будешь смотреть на дорогу". На самом деле, это ему стоило следить за тем, куда мчишься, только кто же перед прислугой признает свою ошибку? Если подумать, это был единственный раз, когда они не исходились ненавистью друг к другу. Через несколько месяцев Се Лянь объявил, что Му Цин теперь тоже ученик и его личный слуга. И все покатилось по наклонной. Фэн Синь был оскорблен: дружбу принца, эту драгоценность, получил один из прислуги, кто-то, выросший на грязных улочках, не получивший должного образования и не знающий ничего о морали, долге и том, что является привилегией высших слоев общества! А ещё было обидным и то, что Му Цин оказался ничуть не хуже; его способности, сила и другие достоинства оказались равны фэнсиневским и где-то даже превосходящими. Это сейчас ясно, что бывший слуга всеми силами пытался объяснить, что не зря его выделили среди остальных; черт, он ведь даже пытался подружиться с телохранителем Его Высочества: приводил в порядок его вещи, выполнял часть поручений. Фэн Синь однажды застал того с собственным луком в руках, наорал, выхватил оружие и сказал, что убьет, если ещё раз такое увидит, мол, слуги не должны пачкать вещи тех, кто милостиво отнёсся к ним. Му Цин сверкнул глазами и убежал. Только потом дошло и сложилось: коробочка с полировкой, тряпка в растворе на столике, пятна на руках мальчишки и внезапные слезы, блеснувшие в уголках глаз. Мать его, он хотел сделать ему приятное, но не знал, что свой лук Фэнь Синь даже принцу в руки не давал, вот и получилось все так. Поспешные выводы всегда делал Фэнь Синь, а вот проблемой Му Цина было неумение общаться с людьми. По-нормальному. Через рот. Словами. Хотя, если бы он и попытался что-то сказать, его не стали бы слушать, Генерал Нань Ян не стал бы, ни тогда, после падения Сяньлэ, ни в детстве. Сейчас же Фэнь Синь готов, он постарается понять абсолютно все, что скажет Му Цин; все нападки стерпит, колкости. Поздно. Рано или ещё раньше люди, боги — да кто угодно, кроме, разумеется, Собирателя Цветов Под Кровавым Дождем — все разочаровываются в ком-то или в чем-то, поэтому можно даже не надеяться, что Генерала Сюаньчжэнь пробьет на откровения. Наверное, как только Фэнь Синь уйдет по делам (всё-таки он бог и про свои обязанности забывать нельзя, а так хочется), Му Цин опять попробует сбежать. И опять его сгребут в охапку и аккуратно вернут на место, в кровать и примутся лечить ожоги. Именно поэтому Генерал Нань Ян продолжает игнорировать все сообщения по сети всех нуждающихся в нем. Не сейчас. Он занят. — Вали уже, я же слышу, что тебя ищут. Не сдохну без тебя,– шипит Му Цин. Или хотел прошипеть, но выходит слишком...виновато? — А я сдохну. Ну вот. Недуг Яшмового Генерала передался и ему. Фэнь Синь давно все для себя решил. Нет, не так. Понял он все давно, а решил только тогда, когда увидел, как капли лавы попадают на серебристые пряди, сжигая все великолепие. Когда смерть, не смотря на то, что они! Бессмертные! Небожители! Подступила под бок. Мало. Того, что он сказал, совершенно недостаточно. Надо продолжать. — Я сдохну, если с тобой что-то ещё случится. Ты, – черт возьми, как сложно, оказывается, выражать то, что дерет грудную клетку, впиваясь старыми шрамами в новые, свежие – ты для меня.. Тут Фэнь Синь запинается. Как что? Как кусок души? Почти все, что есть в этом мире? — Ты для меня как лук. Му Цин закатывает глаза. Уж чего-чего, а оскорблений овощами он не ожидал. А Фэнь Синь говорит дальше, чувствуя, что его щеки заливает нежная краска и то, что ему очень страшно будет после всего посмотреть на человека напротив: — Ты как то, что всегда есть и ощущается само собой разумеющимся; как доспехи, потому что я был уверен в себе только тогда, когда ты где-то в стороне рубил и кромсал всех своим мечом.. — Не мечом. Саблей, – как-то тепло вздыхает Му Цин. И внимательно ждёт продолжения, если молчание может быть заинтересованным. — Хорошо, кромсал саблей, а потом оказывался рядом и орал на меня, когда металл лязгал слишком близко от моей шеи; как что-то, от чего я всегда бежал и все равно возвращался. Вот. Теперь все сказано, но коряво и глупо, так по-муциньи. Тем не менее, Фэн Синь говорил от души, подбирал слова так, как никогда до этого не делал. Похоже, напрасно. Теперь можно пойти разгребать божественные дела, и даже если он потом не найдет Му Цина здесь, все правильно. Наконец-то он поступил правильно, но не потому что так надо, а потому что сам хотел. — Забудь. Лучше вставай, сейчас надо сменить повязки, а то шрамы будут. Больной вытягивает вперёд руки, а когда доктор наклоняется, чтоб размотать бинты, тащит его на себя. Серая жемчужная волна накрывает Фэн Синя, потому что Му Цин вдруг нависает над ним и выдыхает в самое ухо, щекотя теплым дыханием кожу: — Ты мой самый большой шрам. А потом, смеясь, ещё: — Люблю.