Голос ангела

Антонио Росси устало вздохнул, перешагнув порог гостиницы, и тут же его окружили братья во Христе, желая узнать подробности. — Ну что? Как брат Джузеппе? — Операция прошла хорошо. Врач сказал, к концу месяца он выпишет брата Джузеппе. — К концу месяца? — заволновались монахи. — А как же наше выступление? — Нам придется уехать? — Гостиница оплачена, нам вернут деньги? — Тише, братья, — брат Фернандо, старший после попавшего в больницу брата Джузеппе, поднял руки, призывая к тишине. — Я немедленно позвоню нашему настоятелю в монастырь и узнаю, как нам поступить. А теперь расходитесь по своим кель… комнатам, встретимся за ужином. Монахи, переговариваясь между собой, разошлись, а Тони не захотел идти в пустую комнату, свернул к гостиничной оранжерее. Все братья жили по двое. Брату Джузеппе выпало жить с Тони. Именно Тони забил тревогу и потребовал вызвать врачей, когда брату Джузеппе стало совсем плохо. Тони еще в дороге заметил, что ему нездоровится. Брата Джузеппе тошнило, температура поднялась, живот болел, но на все предложения показаться врачу, он лишь отмахивался и говорил, что это все от нервов. И вот, когда они заселились в гостиницу, он просто потерял сознание. Вывод врачей был прост — аппендицит. От него не застрахован ни старик, ни ребенок, и надо же было такому случиться, что брат Джузеппе тоже пострадал от этой напасти. Медлить было нельзя. Операция началась очень быстро, но у брата Джузеппе, уже далеко не молодого мужчины, было слабое сердце, так что реабилитация займет не меньше шести дней, и их выступление может сорваться, ведь брат Джузеппе был дирижером маленького церковного хора, в котором солировал молодой послушник Тони, в миру Антонио Росси. Гостиница, в которой остановились монахи, была небольшая и не слишком богатая, но в ней был чудесный зимний сад со стеклянным куполом и маленьким прудом, в котором мелькали золотые рыбки. Гостиница была выстроена в виде куба, центром которого и являлся зимний сад. Войти в него можно было с двух сторон: из ресторана и из холла. Тони только мельком успел заметить зелень сквозь широкие стеклянные двери в ресторане, где он обедал, прежде чем отправиться в больницу. Он бы с удовольствием остался рядом с братом Джузеппе сразу, как того забрали, но врач выставил его, заверив, что до окончания операции ему все равно никто ничего не скажет, пришлось уйти. После обеда он сразу ринулся в больницу, заверив остальных братьев, что всех их все равно не пустят, а он быстро все разузнает и вернется, благо до больницы всего полчаса пешего хода. Узнал. Вернулся. Только легче от этого не стало. Тони вошел в зимний сад, осторожно прикрыв за собой стеклянные двери, и словно оказался в другом мире, оказался… — В раю. Тони медленно шел по одной из дорожек, не желая, чтобы чудо закончилось слишком быстро. Десятки, сотни растений, значительную часть из которых составляли цветущие орхидеи. Разнообразные по цвету и форме, они поражали воображение. Несколько раз тропинку пересекал небольшой ручеек, и приходилось делать пару шагов по мостикам, а в воде сновали рыбки. Немного не хватало щебета птиц, чтобы это место действительно оказалось раем. Зато Тони нашел небольшую лавочку, скрытую в тени какого-то цветущего куста. Отсюда не были видны двери, и его нельзя было рассмотреть от входа. Здесь можно закрыть глаза и подумать. В детстве Тони считал себя счастливым. Они жили в небольшом городке, где все друг друга знали, расположенном у подножия горы, на которой стоял монастырь святого Бернарда. Потом его отец погиб и счастье кончилось. Мать всего три года проходила вдовой, и нашла себе нового мужа. Франко Романо был местным бизнесменом и завидным женихом, несмотря на развод и оставшуюся с отцом дочь. Две бакалейные лавки приносили хороший доход, отчим жадным не был, и новая семья ни в чем не нуждалась, но не сложились у Тони отношения со сводной сестрой Эленой, которая с первых же дней принялась изводить его. Элена была на четыре года старше Тони. На момент брака родителей ей исполнилось восемнадцать, она заканчивала старший класс и собиралась поступать в колледж по настоянию отца, только в голове у нее была не наука, а развлечения. В их городке развлекаться было практически негде, и мишенью для нее стал Тони. Жаловаться матери Тони было стыдно, он огрызался и отбивался как мог, но заканчивалось это всегда одинаково — поражением Тони. Постепенно он стал бояться сестру. Старался не оставаться с ней наедине, и даже вздохнул с облегчением, когда она отправилась на учебу. Долго Элена в колледже не пробыла, через полгода её отчислили за прогулы и неуспеваемость, пришлось девушке возвращаться домой. Для Тони вновь наступили трудные времена. Франко Романо отдал дочери один из магазинов, чтобы она хоть чем-то занялась, да и как приданое магазин вполне устраивал предполагаемых женихов, но и тут никто не спешил делать предложение языкастой язве, а виноват всегда и во всем оказывался Тони. Постепенно Тони взрослел и становился красивее, что еще больше злило Элену. Только красота Тони была не мужская. Он был невысокий, тонкий в кости, гибкий. Темные волосы и серо-синие глаза с длинными густыми ресницами, небольшой прямой нос, чуть пухловатые губы и подбородок с небольшой ямочкой посередине — делали его довольно миловидным для мужчины. Постепенно издевательства Элены приобрели несколько иную направленность. Когда Тони учился в старших классах, она начала все чаще и чаще зажимать его при любом удобном случае и… лапать. По-другому Тони это назвать никак не мог. Тут уж пожаловаться матери стало совсем невозможно. Не мог молодой парень рассказать, что его терроризирует и домогается девушка, а она не унималась и становилась все более изощренной. Даже намекала пару раз, что они могут стать супругами, ведь кровного родства между ними нет, да и отец Элены не усыновил Тони официально. От подобных предположений Тони становилось плохо, так что он научился сбегать и прятаться почти виртуозно. Увы, удача долго не продлилась. Тони, из-за постоянного террора со стороны Элены, девушек сторонился. Пару раз целовался, подначиваемый друзьями, но никакого удовольствия не получал, хотя все школьные приятели описывали поцелуи как нечто волшебное, невероятное, неземное. Для Тони это было мокро и неловко, никакого возбуждения он не испытывал, только неловкость из-за того, что он не такой, как все. Однако, чтобы не выделяться среди друзей, он показательно закатывал глаза, давая всем понять, как ему хорошо. Окончательно удача отвернулась от Тони в вечер выпускного бала. Выпускникам позволен был легкий алкоголь в виде эля, светлого пива, коктейля «Беллини», состоящего из персикового сока и игристого вина. Для преподавателей и пришедших на выпускной бал родителей были выставлены бутылки вина и лимончелло, но учеников к этим бутылкам даже не подпускали. Да Тони не очень-то и рвался. Попробовав все, что было можно, Тони пришел к выводу, что пиво и эль не для него, очень уж некая горчинка в напитках ему не понравилась, а вот коктейль он пил с удовольствием, пока не почувствовал, что земля начала как-то странно подрагивать, временами уходя из-под ног. Он даже не мог точно сказать, сколько выпил: три или четыре бокала, и предложение подвезти его домой, поступившее от родителей одной из соучениц, встретил с благодарностью. Дома не светилось ни одно окно, Тони решил, что родители с Эленой отправились в ресторан, как и планировали, поэтому до своей комнаты добрался без каких-либо опасений, плюхнулся на кровать спиной вниз, широко раскинув руки и ноги. И только когда кровать под ним взвизгнула и зашевелилась, понял, что не один. Метнувшись к выключателю, Тони зажег свет и оглянулся, чтобы потрясенно замереть на месте. Перед ним стояла обнаженная Элена. — Ну что же ты испугался, зайчик? Возьми меня. Тони только и мог, что беззвучно открывать рот, а вот Элена времени зря не теряла. В два шага она настигла свою жертву, тесня его в угол. Когда Тони выставил вперед руки, желая её остановить, Элена схватила его за запястья и прижала открытые ладони к своим большим, слегка отвисшим грудям. Тони испуганно замер, почувствовав мягкую плоть, и перевел на нее взгляд, невольно сжимая пальцы. Крупные темные соски притягивали взгляд, но никакого желания Тони не испытывал, только потрясение от того, что касался груди не просто женщины, а сестры. Между тем Элена отпустила запястья Тони, схватила его за пах и разочарованно ругнулась, поняв, что парень ни капельки не возбужден. — Ничего, это мы сейчас поправим, — заявила Элена и опустилась на колени, стаскивая с Тони штаны вместе с трусами. От нее ощутимо несло крепким спиртным, которое Тони почувствовал только сейчас, и это еще больше его испугало. Он вскрикнул, поняв к чему все идет, и попытался избежать прикосновения рта к своему пенису, но Элена оказалась умнее, заранее зажав его в углу, да еще и обхватив за бедра, чтобы удержать на месте. Деться Тони было некуда. Вырваться не получилось, и все что он мог, это протестовать, умолять сестру остановиться, но кто бы его послушал. Однако блестящий план по соблазнению Тони провалился. Сколько бы Элена не старалась, возбудить Тони ей не удалось. Она в порыве то ли страсти, то ли злости, чуть зацепила член Тони зубами. Он тут же представил себе, как Элена откусывает ему… его… — О нет, нет! — Тони задергался, буквально выдираясь из ненавистных объятий, какое уж тут возбуждение. Элена все-таки отпустила его, но уйти не дала, вскочила и, злобно выругавшись, перехватила за волосы на затылке. — Ты, оказывается, импотент, братец, — Элена оскалилась, — придется помочь мне по-другому. Комната у Тони была небольшая, от того угла, куда его загнала Элена до кровати было всего три шага, вот их они и проделали вместе, причем Тони шел согнувшись, ведомый сводной сестрой за волосы. Было больно, но еще больше страшно и… противно. Элена раскинулась на краю кровати и насильно ткнула Тони носом в промежность, давая разглядеть мокрую щелку с набухшими губами, покрытыми черными волосками, на которых поблескивали капельки выделений. Это стало последней каплей. Тони стошнило. Весь тот коктейль из разнообразной выпивки и легких закусок, что он употребил на балу, вырвался из него, пачкая постель и ноги Элены. Элена взвыла, с матами отбрасывая от себя Тони, а тот не мог остановиться. Желудок был пуст, а спазмы все продолжались и продолжались. — Ублюдок, — кричала между тем Элена, — я всем расскажу, что ты импотент, дрянь никчемная! И ведь рассказала. Через неделю Тони нельзя было пройти по улице, чтобы не услыхать шепотки за спиной. Одни ему сочувствовали, другие насмехались, и неизвестно еще, что было хуже, потому что за Тони начали ходить стайки девчонок. Ладно бы сплетничали или просто следили, они были полны намерений помочь ему, только помощь эта представлялась весьма… необычно. При любом удобном случае они вешались Тони на шею, чтобы поцеловать, в надежде пробудить в нем отклик желания. Увы, все было зря. Стоило Тони вспомнить то, что творила с ним Элена, как его начинало тошнить. Какое уж тут возбуждение. Две недели спустя, он вдруг узнал, от ехидно улыбающегося бывшего друга, что все делалось на спор. Девчонки просто поспорили, кто из них сможет возбудить Тони, и это стало самым сильным ударом, еще похлеще выходки Элены. В тот день, убитый новостью Тони шел по городу, сам не видя куда, и даже сам не помнил, как оказался перед дверями храма, где играл орган, хотя время для службы уже прошло. Состояние у него было такое, что хоть головой в петлю. Тони вошел в храм и сел на скамью, слушая переливы Аве Марии. Семья Тони не была слишком набожной, бывали воскресенья, когда они пропускали службу, но Тони всегда шел в храм с удовольствием, поскольку на воскресной службе пел хор из монастыря. Их голоса звучали так чарующе, что Тони казалось, это ангелы поют. Временами Тони мечтал петь так же, как они, а потом стыдился своего нескромного желания, где они и где он — простой парень с кучей комплексов и полный неудачник по жизни. Даже женщины теперь для него были недоступны. Импотент — какое страшное слово. Орган все пел и пел, плетя чудесную мелодию, в которой не хватало голоса. Очень не хватало. И вдруг голос появился. Он устремился в небеса, присоединяясь к сонму ангельского хора, возносящему молитву к престолу Божьему. Аве Мария отзвучала, только эхо еще жило под куполом храма, когда Тони открыл глаза. Перед ним стоял седой монах, глядя на Тони полными восторга глазами, да и сам Тони стоял, опираясь пальцами в спинку передней скамьи. — Мальчик мой, — благоговейно вздохнув, проговорил монах, — такой голос, такой… Истинный дар Господа. Только в тот момент Тони понял, что это пел он. Именно он! И этот момент решил всю его дальнейшую судьбу. Бог принял его, одарил голосом и Тони решил стать монахом. Брат Джузеппе, а именно он был органистом, привел Тони к настоятелю монастыря. Настоятель выслушал Тони, но решение стать монахом не одобрил, сказав, что слишком скоропалительно и плохо обдумано, однако остаться в монастыре позволил на правах послушника. Так Тони нашел свое место в жизни. Настоятель обещал, что к вопросу монашества они могут вернуться, но не раньше, чем Тони исполнится тридцать лет. Три года до назначенного срока уже прошло, осталось еще девять, когда им прислали приглашение на конкурс церковного песнопения, что состоится перед Рождеством, а в канун самого праздника пройдет финал конкурса, причем в присутствии самого Папы Римского. Деньги на дорогу, проживание и новые одеяния для монахов-хористов собирали всем миром. И вот восемь монахов, один послушник-солист и их дирижер — брат Джузеппе, приехали в Рим. Вечный город жил своей жизнью. На Рождество гостиницы бронировались заранее, так что им досталась не самая лучшая гостиница на окраине Рима, зато не дорогая. И надо же было такому случиться, что их выступление оказалось на грани срыва. Тони прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину зимнего сада. Тихо журчала вода, словно мелодию наигрывала, где-то разговаривали люди, но это было так далеко, что казалось нереальным, в отличие от музыки жизни, звучавшей вокруг него. И казалось, что все будет хорошо. Обязательно будет хорошо! Ведь после бури всегда выглядывает солнце, неся с собой свет и тепло. И слова сами сорвались с губ, возносясь к небесам. Chebellacosanajurnata 'e sole!.. N'ariaserenadoppo a natempesta… Pe' ll'ariafresca pare giánafesta… Chebellacosanajurnata 'e sole!.. Ma n'atu sole cchiù bello, oje né', 'o sole mio, sta 'nfronte a te… 'O sole, 'o sole mio, sta 'nfronte a te… sta 'nfronte a te! — Браво! Великолепное бельканто! — слова и мерные хлопки ладоней вырвали Тони из песенного транса. Он испуганно ахнул и обернулся, чтобы встретиться взглядом с мужчиной лет тридцати — тридцати пяти, смуглым, темноволосым, с темными глазами и легкой небритостью на лице. А еще был голос. Низкий и бархатистый голос, рождавший в груди непривычное томление. — Поистине, я слышал голос ангела. Могу я узнать ваше имя? Мужчина сделал пару шагов к Тони, а тот вдруг испугался, коротко всхлипнул и бросился прочь из зимнего сада. — Беги, ангелочек. Беги. Только от меня тебе не убежать, не будь я Доменико Моретти. *** За ужином брат Фернандо сообщил всем, что участвовать в конкурсе они все же будут. Он созвонился с настоятелем и тот обещал найти для них дирижера. — Десять минут назад настоятель перезвонил мне и сообщил, что мы встретимся с новым дирижером завтра на репетиции сразу после завтрака здесь, в гостинице, в бальном зале. Администрация гостиницы разрешила нам там репетировать. После ужина все разошлись по своим комнатам. Тони тоже пошел. Уснуть он смог не сразу, все вспоминал и вспоминал незнакомца из зимнего сада. Тони понимал, что поступил глупо, сбежав. Но кто бы на его месте повел себя иначе, почувствовав возбуждение от голоса незнакомца? Столько девушек целовали его — и ничего, а тут только голос услышал, и в штанах началось шевеление. Вернувшись в свой номер из зимнего сада, Тони взялся за молитвенник, но слово Божье далеко не сразу помогло успокоить проснувшуюся плоть. Он и после ужина, лежа в постели, читал молитвы, чтобы забыть, не вспоминать. Получалось плохо. Заснул Тони только под утро, явившись на завтрак с синяками под глазами, бледный и не выспавшийся. С трудом проглотив кусок омлета и запив его зеленым чаем, Тони немного посидел за столом, прикрыв глаза, и последовал за всеми в бальный зал, что располагался в левом коридоре между холлом и рестораном. Огромное пустое помещение рождало звучное эхо, отражавшее каждый шаг зашедших в зал хористов. В дальнем конце зала стоял рояль, вот к нему все и направились, обсуждая, кем мог бы оказаться их временный дирижер. Тони занял самый дальний уголок за роялем, прислонился к нему боком и прикрыл глаза, пытаясь хоть еще немного подремать, пусть даже стоя. Уверенные шаги от двери и уже знакомый голос, поздоровавшийся со всеми, заставили Тони встрепенуться. Он не ошибся, к ним действительно шел его вчерашний незнакомец, твердо печатая шаг. Тони едва не застонал, поняв, что его мучения совсем не закончились, а только начинаются. Как же он оказался прав в том, что касалось мучений. Новый дирижер сразу заметил Тони, хотя тот и пытался скрыться за роялем, и улыбнулся. Только улыбка была сродни той, как улыбался бы кот, предвкушая как съест целую миску сливок. Дирижер представился как Доменико Моретти. Он потребовал, чтобы каждый из них представлялся в ответ, начиная с басов. Пока старшие монахи представлялись, Тони пытался найти в себе силы, чтобы голос его не дрожал, как подрагивают колени. — Антонио, — выдавил из себя Тони, смущенно потупившись. — Брат Антонио? — внес ясность Доменико, но Тони отрицательно покачал головой: — Я послушник. Просто Тони. — Хорошо, Тони. Что вы должны исполнять на конкурсе? — Adeste fideles, — ответил брат Фернандо. — Рождественское песнопение «Придите, верные», знаю, хороший выбор. Давайте начнем с распевки. Распевку Тони выдержал, хотя голос временами и подводил, а вот потом… Тони забывал слова, запинался, заикался, вступал не вовремя, брал не ту ноту. Два часа мучений прошли, словно два года. К тому времени, как Доменико решил закончить, Тони был мокрым, как мышь. — Что же, не так уж плохо. Выступление завтра в полдень? Тогда после завтрака соберемся еще на одну репетицию, а потом сразу поедем в театр, где будет проводиться конкурс. Пока можете быть свободны. Тони, с тобой нам придется еще порепетировать. — Я хотел навестить брата Джузеппе в больнице, — встрепенулся Тони, поняв, что еще немного и он просто сорвется, настолько его нервировало присутствие Доменико рядом. — Ничего, Тони, мы сходим и передадим от тебя привет, — заверил его брат Фернандо и монахи вышли, оставляя Тони один на один с его страхом. — Почему ты меня боишься? — сразу взял «быка за рога» Доменико. — Я… не боюсь, — промямлил Тони, проклиная свою нерешительность. — Да уж, заметно. Голос дрожит, пальцы сцеплены в замок так, что даже побелели, губы синие, того и гляди в обморок брякнешься. В туалет хочешь? — Что? — от неожиданного вопроса Тони опешил. — Если хочешь, иди. У тебя двадцать минут, чтобы привести себя в порядок, потом вернешься сюда и мы начнем репетировать по-настоящему. И чтобы я больше не слышал того блеянья, что ты тут демонстрировал два часа подряд. Марш! И Тони пошел, чтобы через двадцать минут, освежившись и напившись воды, промочив уставшее горло, вновь перешагнуть порог бального зала. Доменико уже сидел за роялем, перебирая партитуры. Бросив взгляд на вошедшего Тони, он кивком пригласил его подойти поближе. — Присаживайся, — Доменико выдвинул из-за спины табурет и указал на него Тони, — побеседуем. — О чем? — Тони, потупившись, присел на табурет, сложив ладони на коленях, как примерный мальчик. — О тебе. Прежде всего, я должен отметить твой голос. Редчайший контртенор с диапазоном четыре с половиной октавы, при этом любая оперная дива с колоратурным сопрано будет посрамлена. Сколько ты занимаешься пением? И, прости меня за такой вопрос, но… ты кастрат? — Чт… что? — Тони невольно закашлялся. — Как вы можете такое… спрашивать? — Очень даже просто. Такие голоса как у тебя — величайшая редкость, и я вполне могу предположить, что в отдаленных районах нашей страны, где все еще встречаются дремучие фанатики от веры, могут лишить ребенка яичек, чтобы сохранить его голос. — Нет, ничего такого не было. У меня нормальная семья и даже не слишком верующая. А пою я всего три года. — Всего три? Поразительно. Кто ставил тебе голос? — Брат Джузеппе. Он услышал, как я пою и… пригласил в хор. — Обязательно познакомлюсь с твоим учителем. Он смог огранить алмаз, превратив его в бриллиант чистейшей воды. Но что ты забыл в монастыре? Тони смутился и покраснел, отведя взгляд. — Понятно, это личное, — Доменико хмыкнул и понимающе покивал, — постараюсь больше не спрашивать. А теперь спой мне. — Что спеть? — Тони непонимающе поморгал, пытаясь собраться. — Что хочешь. Я даже попсу согласен послушать. Это нужно, чтобы ты совладал с собой. Пой, только голос сильно не напрягай, пока это не нужно. Тони ненадолго задумался и спел детскую песню, некогда самую любимую. Дальше была еще одна песенка и еще, пока Доменико не остановил его, предложив… сходить на обед. Обед в гостиничном ресторане не блистал особым разнообразием, но, памятуя о посте, Тони выбрал овощной суп и салат, а заказанный Домеником кофе выпил почти весь одним глотком и только потом почувствовал привкус чего-то спиртного. — Это коньяк, — правильно истолковал Доменико вопросительный взгляд молодого человека. — Совсем немного, буквально столовая ложка. Он поможет тебе расслабиться. Если ты закончил, пойдем, прогуляемся. Часовая прогулка по городу завершилась у больницы, куда они зашли поздороваться с братом Джузеппе. Визит был кратким, мужчины познакомились и поговорили, пока Тони сидел у окна, разглядывая пустой больничный парк. В гостиницу они вернулись пешком. Тони чувствовал себя умиротворенным, так что короткая распевка после чашки горячего сладкого чая и повтор рождественского гимна прошли без нареканий. Тони был просто счастлив, когда у него все получилось. — Запомни это ощущение, и когда выйдешь на сцену завтра, постарайся его вспомнить. И не смотри в зал. Смотри на меня. Понял? Тони согласно закивал, счастливо улыбаясь, и Доменико улыбнулся в ответ, отчего сердце в груди Тони забилось чаще, а щеки окрасились пурпуром. — Теперь, поскольку до ужина еще далеко, а силы, потраченные на репетицию, нужно восстановить, я приглашаю тебя на бокал молочного коктейля… хотя нет, холодное тебе сейчас совсем ни к чему. Так что это будет чашка горячего чая и кусочек морковного пирога или рисового пудинга. Что больше любишь? — Пирог, — тут же решил Тони. Обед давно закончился, а ужин еще не начался, и в ресторане практически никого не было. Доменико и Тони заняли угловой столик за пальмой в кадке. Тони с наслаждением ел пирог, отделяя десертной ложечкой маленькие кусочки, которые с удовольствием отправлял в рот, щурясь от удовольствия и не замечая, с какой жадностью глядит на него Доменико. Наконец, когда последние крошки пирога исчезли с тарелки, Доменико заговорил: — Тони, твой голос — это то, за что передерутся все оперные театры мира. Нельзя хоронить такой талант в монастырских стенах. Ты ведь не всерьез думаешь стать монахом? — Я… думаю, — Тони немного растерялся от такого разговора, но того смущения, что преследовало его с утра в присутствии Доменико, не было. — Настоятель сказал, чтобы я даже не заикался об этом до своего тридцатилетия. — Правильно сказал. Мир огромен и ярок, не стоит хоронить себя от него раньше времени. — Что вы все «хоронить» да «хоронить»? Монастырь не могила. Я там могу петь на службах и в праздники. Городок у нас небольшой, но люди на службу ходят, так что я не боюсь зрителей. — Одно дело три-четыре десятка верующих в храме, и совсем другое — несколько тысяч в театре. Это то, что касается зрителей, а что касается «хоронить» — разве ты можешь дать иное определение своему нахождению за монастырскими стенами? Туда идут люди замаливать свои грехи. Какие могут быть грехи у тебя, ангелочек? Твой голос может слышать только горстка людей, и, будем честны, они не в силах оценить его по достоинству. Я сейчас не про деньги говорю. Тебе нужно учиться, есть много нюансов, которым тебя не научат в монастыре, а я могу. Твой талант требует зрителя, способного оценить. И я дам тебе его. Не отказывайся сразу, прошу, подумай хотя бы до конца конкурса. На некоторое время над столом повисло тягостное молчание. Доменико предложил проводить Тони до его комнаты. — Пройдем через зимний сад, — придерживая Тони стул, предложил Доменико. — Тебе там, кажется, нравится? Пруд с рыбками, до которого Тони так и не дошел в прошлый раз, располагался почти у выхода из ресторана. Они ненадолго остановились там полюбоваться на переливы алого, желтого и серебристо-белого в воде, прежде чем идти дальше. Тони вертел головой, разглядывая растения и цветы, пока они не оказались на одном из крохотных мостиков. Тут Доменико чуть придержал Тони за локоть, заставляя обернуться к себе… Тони целовался и раньше, он даже сосчитать не смог со сколькими девушками, если бы такая блажь пришла ему в голову, но такого с ним никогда не было. Рука, лежавшая на затылке Тони, нежно массировала кожу, в то время пока губы «обнимали» его, нежа и лаская, погружая в нирвану. И только далекие голоса случайно зашедших в зимний сад людей заставили их прервать поцелуй. Еще несколько секунд Тони стоял, переводя дыхание, и только потом понял, что только что произошло. Он потрясенно ахнул и отстранился, но все еще удерживающая его рука Доменика не дала Тони сбежать. — Это… так нельзя… — с трудом переводящий дыхание Тони готов был разрыдаться. — Это грех. Нельзя… — Что грех? Поцелуй? Не говори ерунды. Ватикан уже давно погряз в сексуальных скандалах. Педофилия, гомосексуализм — этим никого не удивишь. Так если Бог прощает своим служителям, неужели не простит одной чистой душе её искренний порыв? Твои губы, твой поцелуй — все равно, что прикосновение ангела. Его невозможно забыть, как невозможно отказаться. А сейчас — беги к себе, мой ангел, иначе, боюсь, я не смогу совладать с собой. Беги. И Тони вновь сбежал, только на этот раз его губы жгло от поцелуев, в паху болело от прилива крови, а сознание металось не в силах найти выход из создавшегося положения. Ему одновременно нравились поцелуи Доменика, его присутствие рядом волновало кровь, но в то же время он всю жизнь знал, что стремление к партнеру своего пола — это грех. Или Доменико прав и… — Что и? — шептал Тони, пока метался по комнате, словно зверь в клетке. — Я не смогу. Просто не смогу ответить ему взаимностью. Это грех! Грех! — Тони, — стук в дверь и голос брата Фернандо отвлекли его. — Пора идти на ужин. Тони отворил дверь. — Брат Фернандо, я… не голоден. Идите без меня. — Тони, я понимаю, что ты волнуешься перед завтрашним выступлением, но оставаться голодным — это не выход. Пойдем. Съешь хотя бы салат. Поняв, что идти все же придется, иначе его нежелание может вызвать вопросы, на которые он не был еще готов отвечать, Тони вышел, запер номер и послушно последовал за остальными братьями. Короткая молитва перед ужином аппетита не прибавила, но Тони все же сумел съесть салат и немного печеных овощей. Однако стоило Тони вернуться в номер, как к нему буквально ворвался Доменико, с коротким приказом: — Одевайся. — Что? Зачем? — Тони опасливо отступил. — В оперу поедем. Там сегодня дают «Волшебную флейту». Тебе будет полезно посмотреть и послушать. В оперу действительно хотелось, чего уж душой кривить, и долго упрашивать его не пришлось. Через несколько минут такси уже везло их по улицам к Римскому оперному театру, Доменико рассказал кое-что о его постройке и певцах, некогда блиставших на его сцене. Снаружи здание не особо впечатлило, но внутри… Тони даже задохнулся от восторга. Свет, красный бархат и позолота поражали воображение, а росписи на потолке заставляли глядеть вверх, разинув рот. Тони так увлекся, что едва обратил внимание, как Доменико привел его в ложу на третьем ярусе, усадил в кресло и вручил бинокль. В этот момент свет погас и зазвучала музыка. Тони пропал, погрузившись в мир музыки. Антракт пролетел почти незаметно. Они даже ложу не покидали, зато Тони смог выговориться, выражая свой восторг от всего увиденного и услышанного. На последних аккордах зал взорвался аплодисментами, и Тони тоже аплодировал стоя, безжалостно отбивая ладони. — И как тебе? — Чудо. Это просто чудо! — Тони быстро вытер невольно навернувшиеся на глаза слезы. — Это ты — чудо, ангелочек, — пробормотал Доменико, не отрывая взгляда от восторженного лица Тони. Все представление он просидел, глядя не на сцену, а на него, подмечая малейшие изменения в выражении глаз, лица и даже губ. Тони хмурился и улыбался, сочувствовал и радовался так открыто и искренне, что Доменико не мог им не восхищаться. За то время, что он вращался в мире театрального искусства, Доменико понял, нельзя доверять словам и выражению лиц актеров, поскольку жили они именно на сцене, а в жизни лишь играли свои роли. В Тони не было той наигранности и фальши, к которой он привык. Весь путь обратно в гостиницу Тони только и говорил о том, что видел или слышал, и даже остановившись на пороге своей комнаты, все еще не мог успокоиться. Доменико лишь улыбался, слушая все эти восторги, пожелал Тони спокойной ночи и нежно поцеловал на прощание. Тони ответил на поцелуй, даже на секунду не задумавшись над тем, что делает. Доменико был доволен. Тони перестал дичиться и не вспомнил о грехе, когда они целовались на прощание. Конечно, было не очень благоразумно делать это на пороге комнаты, но коридор был пуст, и Доменико был уверен, что их никто не видел. Зайдя в свой номер, предвкушая, что принесет ему следующий день, Доменико налил себе немного коньяка и, присев в кресло, улыбнулся. Да, Тони был поистине сокровищем, и выпускать его из рук Доменико не собирался, и дело не в том, что у Тони шикарный голос, молодой человек сам по себе нравился ему своей чистотой и некоторой… наивностью. Его глаза, искрящиеся в опере от восторга, просто не давали забыть или представить Тони как партнера для разового секса. Нет, Доменико не хотел заниматься с ним сексом, он хотел любить! Долго. Как говорится в брачной клятве: — Пока смерть не разлучит нас. Главное не спешить и не спугнуть ангелочка. *** Театр, в котором проходил конкурс, не был столь велик как оперный, но и там было на что поглядеть. Только Тони было не до разглядываний стен и потолка. Он волновался, нервно теребил рукава верхней кружевной туники, надетой на нижнюю кирпично-красную альбу, подпоясанную веревкой. Доменико крутился тут же, время от времени подбадривая своих подопечных, особое внимание уделяя побледневшему от волнения Тони. По жребию они должны были выйти восьмыми из девяти прибывших на выступление хоров. Долгое время ожидания только усугубляло нервозность Тони, тогда как остальные монахи были удивительно спокойны. Наконец, Доменико не выдержал и, извинившись перед остальными хористами, утащил Тони в дальнюю пустующую гримерку. Тони, прижатый к стене, и сообразить ничего толком не успел, как Доменико опустился перед ним на колени, вздернул вверх подол одеяний, стянул белье и… — Не надо, зачем? — Тони попытался отстраниться, но стена помешала, однако ноги подкосились, он едва не упал, инстинктивно ухватившись за плечи Доменико. — Не надо. — Тише, ты должен расслабиться. Алкоголь исключен, значит остается только одно. Я просто помогу тебе, ничего не требуя взамен. Не противься мне. Просто закрой глаза и чувствуй. Пальцы касались Тони осторожно, нежно, а когда начавшего наливаться члена коснулся язык, Тони застонал, прикрыв глаза. На мгновение мелькнули воспоминания о попытке Элены сделать минет, но те и эти прикосновения различались, как небо и земля. Никакого напора, только осторожная ласка и нежность. Тони невольно подался бедрами, позволяя взять себя настолько глубоко, насколько это было возможно. Долго минет делать не пришлось. Вскоре Тони кончил, с протяжным стоном, и вновь едва не упал. Доменико вовремя встал и подхватил его за подмышки, чтобы усадить на стул. — Ты как? — Хорошо, — Тони невольно улыбнулся, чувствуя себя немного пьяным. — Вот и замечательно, ангелочек. Приводи себя в порядок и пойдем, скоро наше выступление. И помни: смотри на меня и пой для меня. Только для меня. Больше Тони не волновался. Вернее, волновался, но не так… фатально. Он чувствовал, что пока Доменико рядом, ему нечего опасаться. Нужно просто выйти и спеть, значит, он выйдет и споет. На сцене Тони впился взглядом в Доменико, как тот и говорил, и пел для него, и когда зрительный зал взорвался аплодисментами, невольно перевел взгляд туда, за слепящие глаза софиты, на море из людских лиц. Это море волновалось, шумело, бурлило, кричало и хлопало в ладоши. Тони на мгновение замер, не совсем понимая, чего от него хотят все эти люди, а потом, словно очнувшись, поклонился и ушел со сцены следом за всеми хористами, с трудом переставляя «ватные» ноги. Доменико шел позади него, положив ладонь на правое плечо, отчего становилось немного легче, и то людское море, что осталось за спиной, уже не так пугало. Когда через некоторое время объявили трех финалистов, которые должны будут выступать на следующий день и петь перед Папой, их хор оказался в числе победителей. Тони едва не расплакался. Он увидит Папу! От радости хотелось прыгать и танцевать. И только когда они вернулись в гостиницу, на Тони обрушились новые страхи. Папа Римский — глава церкви, и что бы там не говорил Доменико, он согрешил, позволив другому мужчине касаться себя так… грешно, да еще и получил от этого удовольствие, тогда как с девушками не испытывал и сотой доли его. А если Папа поймет… А если… — Ты опять накручиваешь себя и паникуешь? — голос Доменико, раздавшийся от двери, заставил Тони испуганно подскочить, разворачиваясь. — Почему ты все время меня пугаешь? — Тони возмущенно притопнул ногой, отчего Доменико рассмеялся, запрокидывая голову. — Я не виноват, что ты все время витаешь в облаках и мне приходится опускать тебя на землю. Обед мы пропустили, пока были на конкурсе, но я предлагаю навестить твоего учителя в больнице и перекусить где-нибудь в городе. — Да, это хорошая идея, навестить брата Джузеппе, — Тони покивал сам себе и направился на выход, но Доменико его остановил: — Может, ты переоденешься? Тони взглянул на свое одеяние и вздохнул. Он так разволновался, что совершенно забыл снять одежду, в которой выступал. — Я быстро, подожди меня. Тони переоделся действительно быстро. Доменико даже не подглядывал, отвернувшись к окну, а то, что весь процесс отражался в оконном стекле ничуть не хуже, чем в зеркале — так он в этом совершенно не виноват. В больнице Доменико довел Тони до палаты и остался в коридоре, прекрасно понимая, что Тони нужно поговорить с учителем. Брат Джузеппе сидел у окна, поглядывая на пустующий зимний парк, а когда вошел Тони оглянулся и улыбнулся, радуясь приходу любимого ученика. — Брат Джузеппе, как я рад, что с тобой все хорошо. — А уж как я рад, — брат Джузеппе перебрался на кровать и похлопал ладонью рядом с собой, предлагая присесть. — Рассказывай, мой мальчик. — Ну, конкурс прошел хорошо, — Тони пожал плечами. — Мы победили и завтра будем петь перед самим Папой. — Я не про конкурс спрашиваю. В том, что вы победите, я не сомневался. Я про тебя спрашиваю. Вижу, что тебе поговорить надо. — Брат Джузеппе, простите меня, ибо грешен, — Тони потупился, складывая ладони на коленях. — Мыслями и делами согрешил я. Позволил себе желать запретного и богопротивного. Позволил… Тони всхлипнул и закрыл глаза, не зная, как сказать о своем грехе. Однако брат Джузеппе легко похлопал своей ладонью по его колену, подбадривая: — Ты не на исповеди, мой мальчик. Мы просто разговариваем. Думаю, пришла пора рассказать тебе кое-что. Брат Джузеппе немного помолчал, словно подыскивая слова, а потом начал свой рассказ: — Давным-давно жил на свете молодой пианист. Звезд с неба не хватал, но и последним в своем деле не был. И вот однажды он встретился с молодым певцом-тенором, красавцем и умницей с голосом ангела. Почти как у тебя, — брат Джузеппе грустно усмехнулся и сжал холодные пальцы Тони, делясь теплом. — Они поначалу все осторожничали, ведь в те времена так толерантно к однополой любви не относились, а потом закружило их безумие любви и ни до чего тем двоим дела не было. Сплетни? Ну и пусть. Их даже из театра уволить хотели, но потом одумались. Так они и прожили три года, пока певцу не предложили гастроли по стране, и если бы они прошли успешно, то он должен был ехать за границу, а пианист оставался бы в театре. Поссорились они тогда. В первый раз поссорились. Пианист очень не хотел отпускать певца, боялся, что тот найдет себе кого-нибудь другого и забудет о нем. Ревновал. Певец ушел от него, громко хлопнув дверью. Пианист тогда подумал, что тот к утру вернется. Подуется и вернется. А он не вернулся. Никогда больше не вернулся. — Так сильно обиделся? — Тони взволнованно переплел пальцы с братом Джузеппе. — Нет. Погиб. В ту ночь и погиб. Поехал на такси в гостиницу, а путь им преградил автомобиль. Водитель был пьян и не справился с управлением. Он погиб на месте. Пианист запил, виня себя во всем, ведь если бы мы не поссорились, Амато не уехал бы. — Как же ты?.. — Тони взволновано схватил ладонь начавшего отстраняться брата Джузеппе и сжал её обеими руками, поднося к груди. — Я? Пил несколько лет. Из театра меня выгнали. А потом я встретил монаха. Мы поговорили, и я уехал с ним в монастырь. Наш нынешний настоятель уже тогда умел убеждать. Истинный Божий посланник, — брат Джузеппе слабо улыбнулся. — Вот и теперь перед отъездом позвал меня к себе и сказал, что, если ты решишь остаться в миру, не препятствовать твоему желанию. И еще просил тебе передать, что ворота монастыря всегда будут открыты для тебя, и не важно, решишь ли ты вернуться или просто заедешь когда-нибудь в гости. От себя я хочу сказать: береги любовь. Господь не зря её посылает нам, как самый драгоценный дар, как благословение. Так разве можно считать ее грехом? Отказаться от любви — значит, отказаться от дара божьего, всю жизнь потом каяться будешь, а ничего изменить уж нельзя. — Спасибо, брат Джузеппе, — Тони с благодарностью поцеловал его пальцы и только тогда понял, что плачет. — Спасибо вам за все. — Иди, мой мальчик, — брат Джузеппе потрепал его по волосам, ласково улыбаясь. — Иди и будь счастлив, а я помолюсь за тебя. Когда Тони вышел из палаты, Доменико ждал его в коридоре, сидя на диване со скучающим видом. Стоило Тони оказаться рядом, как Доменико подхватился, с тревогой заглядывая ему в глаза. — Все хорошо, — Тони улыбнулся мужчине. — Ты обещал мне обед. — По времени скорее ужин, — Доменико улыбнулся, с облегчением переводя дыхание. — Куда хочешь пойти? Может, пиццу? — Лучше ризотто с грибами. Ранний ужин Тони понравился. Ресторан, куда Доменико привел его, был небольшим, очень уютным, и кормили там вкусно. Они дошли до гостиницы, Тони позволил проводить себя до номера. Стесняясь, отводя взгляд и краснея, предложил зайти. В ответ Доменико поцеловал пальцы Тони, чуть подрагивающие в его руках, и… отказался. — Рано, — прошептал он, все еще не спеша отпускать руки Тони. — Завтра, если ты не передумаешь, а сегодня — спокойной ночи, ангел мой. — Спокойной, — прошептал в ответ Тони, чувствуя облегчение и благодарность к Доменико, за то, что тот не спешил, давая ему привыкнуть к себе. Однако уснуть у Тони не получалось. Он ворочался, вставал, ходил по комнате и вновь ложился, чтобы опять начать ворочаться. Мысли крутились в голове, перескакивая от завтрашнего выступления перед Папой до Доменико и собственных чувств к нему. В результате около полуночи Тони не выдержал. Встал, оделся и пошел в зимний сад. Скамеечка, на которой Тони сидел в прошлый раз, нашлась не сразу, но все же Тони отыскал её в слабом свете узкого серпа убывающей луны. Звезды таинственно мерцали, словно подмаргивали ему, обещая: все будет хорошо. Тони улыбнулся им, мысленно благодаря за поддержку, и уже хотел прочесть короткую молитву, когда рядом раздались шаги. — Нет, так дело не пойдет. Если ты не выспишься, не сможешь нормально петь. Вставай и пошли со мной. — Доменико? Ты что здесь делаешь? — Тони поднялся, повинуясь повелительной интонации. — Пытаюсь позаботиться о тебе, ангелочек. Пойдем, — Доменико обнял его за плечи, делясь своим теплом и уверенностью. — Волнуешься? — Да, — Тони не считал нужным лукавить. — Все-таки завтра перед Папой петь. Это так… волнительно. — Ты от волнения хоть заснуть сможешь? Может, снотворного? — Не знаю, — все так же честно ответил Тони. Доменико развернулся, не дойдя до номера Тони всего несколько шагов, и повел его в другую сторону. Поднявшись на два этажа выше, Доменико отпер дверь в большой, богато обставленный номер-люкс: — Переночуешь у меня, если сам заснуть не в состоянии. Тони не сопротивлялся, когда его раздевали и укладывали в кровать, только зевал, сонно моргая, а когда Доменико лег рядом, тут же уснул, прижавшись щекой к его плечу и обхватив его руку своими, словно любимую плюшевую игрушку. Доменико улыбнулся, прислушиваясь к ровному дыханию, решив, если Тони так спокойно заснул, значит, доверился. Поверил! От этого Доменико самому хотелось запеть. Утром Тони проснулся первым, едва рассвет окрасил город за окном и номер гостиницы в бледно-розовый цвет. Рождество. Тони глубоко вздохнул, улавливая приятный аромат дорогой мужской туалетной воды, отголоски которой витали в номере Доменико. Мужчина спокойно спал на соседней подушке и Тони невольно залюбовался его лицом. Мужественный и по-мужски красивый, со смуглой кожей, тенью небритости, черными волосами и густыми, но не лохматыми бровями, а глаза… Тони замер, пытаясь вспомнить какого цвета они были. Темные? Доменико, словно услыхав его, открыл глаза цвета черного шоколада. — С добрым утром, ангел мой. Как спалось? — Прекрасно. С Рождеством тебя. — И тебя, ангелочек. А где мой подарок? — Эм, подарок? — Тони растерянно моргнул, пытаясь сообразить, чтобы он мог подарить, а потом улыбнулся и, пьянея от собственной наглости, потянулся за поцелуем, на который Доменико ответил с большим пылом. Постепенно поцелуи становились все жарче. Доменико откинул одеяло и начал выцеловывать узоры на теле Тони, спускаясь все ниже и ниже. Тони поначалу стеснялся, пытаясь не дать снять с себя трусы. Затем пытался прикрыться руками, когда белье все же оказалось спущено до колен. А когда его руки развели в стороны, вцепился пальцами в простыню и только ахал, не зная, как нужно реагировать на такие стыдные, но очень приятные ласки. Когда же его возбуждение достигло пика и семя вырвалось наружу, Тони протяжно вскрикнул, выгибаясь. — Как ты? — Доменико нежно провел кончиками пальцев по лицу Тони, пока тот с трудом переводил дыхание. — Хорошо, а ты? — Тони бросил взгляд вниз и зацепился взглядом за внушительный бугор в трусах мужчины. — Я могу… помочь? — Если тебе самому хочется, — Доменико улыбнулся, увидав, как азартно блеснули глаза Тони, и откинулся на кровать, повинуясь его рукам. — Я ничего не умею, ты говори, как надо, ладно? — Ангелочек, не существует единого рецепта, как доставлять друг другу удовольствие. Каждая пара находит его для себя самостоятельно. Дерзай. Я весь в твоем распоряжении. Тони на некоторое время замер, соображая с чего начать, робко поцеловал Доменико в губы и начал спускаться ниже, повторяя недавние действия мужчины, лаская его руками и губами, пока не добрался до паха. Сразу взять член в рот Тони не решился, но погладить пальцами, удивляясь одновременно твердости и нежности члена, поцеловать, облизать и подуть на влажную головку осмелился, потом еще ненадолго завис, раздумывая, как быть дальше, а затем обхватил головку члена губами, посасывая, как леденец, изредка проводя снизу кончиком языка. Доменико этого вполне хватило. Он только успел отстранить голову Тони, чтобы не напугать его, неожиданно разрядившись в рот, и большая часть спермы попала на живот Доменико и Тони на подбородок. — Спасибо, ангелочек, — Доменико коротко чмокнул Тони в губы, попутно стерев пальцем капли с его лица. — Давай теперь мыться и завтракать. Потом у нас будет короткая репетиция и мы отправляемся на выступление. — Ой, — Тони вдруг сообразил, чем они только что занимались, и испуганно сжался, садясь на кровати. — А как же… Папа Римский, а я… — Стоп, — Доменико накрыл пальцами рот Тони. — Отставить рефлексию. Ты умный, красивый, искренний и талантливый, никакого греха за тобой нет и быть не может. Ты выйдешь на сцену не сам, с тобой будет хор и я. Помнишь, как в прошлый раз ты пел? Вот и сегодня ты выйдешь и будешь смотреть на меня. Споешь для меня, ангелочек? — Спою, — Тони благодарно улыбнулся, и вскочил на ноги. — Чур, я первый в ванную. *** — Помни, смотреть только на меня, — Доменико ободряюще похлопал по плечу Тони, прежде чем хор вышел на сцену. Зрители замерли, и первые аккорды музыки полились по залу, а потом в музыку вплелись слова рождественского гимна на латыни. Тони пел не голосом — душой, не отводя взгляда от Доменико. И голос его возносился к небесам, поддерживаемый хором, словно крыльями. Когда музыка и голоса смолкли, зал на несколько секунд погрузился в мертвую тишину. Тони даже испугаться не успел, решив, что зрителям не понравилось, как все люди поднялись в едином порыве и зааплодировали. Тони перевел взгляд на зал, на этот раз чувствуя не страх перед людским морем, а восторг от того, что все они хлопали ему. Да, не ему одному, а всему хору, но ведь от этого радость победы не стала меньше. Папа Римский в своей ложе тоже встал, хлопая в ладоши, и Тони, увидев, схватился за сердце, настолько оно трепетало в груди потрясенное зрелищем. Между тем хористы поклонились и начали уходить со сцены. Тони тоже ушел, но зрительный зал не смолкал, все шумел и шумел, пока Доменико не схватил Тони за руку, вытаскивая обратно на сцену. — Они просят тебя спеть еще. На бис. — Но… — Тони с сомнением обвел взглядом зал, в котором люди прекратили хлопать и кричать, и начали усаживаться на места, предвкушая новую порцию удовольствия. — Что мне петь? И музыка… Мы же больше ничего не репетировали. — Тони, — брат Фернадо и остальные хористы стояли в кулисах и улыбались ему, — спой Аве Мария. — А капелла пой, — брат Джузеппе, неожиданно вынырнув из-за спин братьев, вышел на сцену и обнял его за плечи, стараясь поделиться своей силой и уверенностью. — Брат Джузеппе, — Тони ахнул и схватил его за руки, — как вы здесь?.. Откуда? — Сбежал, — просто ответил брат Джузеппе, улыбаясь. — Очень хотелось тебя послушать. Спой для нас всех, Тони. — Мы поможем, — тут же закивали братья. Доменико одобрительно кивнул ему, понимая, что именно сейчас решается судьба Тони. Если решится выйти один на один перед публикой, не испугается, споет, быть ему на сцене. Сцена и восторженная публика — это тот же наркотик. Раз попробовав его, очень трудно отказаться, и тут главное, чтобы душа осталась такой же светлой, и не поддалась на заманчивый блеск славы. Доменико в Тони верил, а потому лишь кивнул, приглашая выйти к публике. Тони благодарно улыбнулся братьям и Доменико, молча благодаря за поддержку, сделал шаг к зрителям, закрыл глаза, вслушиваясь в воцарившуюся тишину, и запел. «Аве Мария» Бочелли зазвучала в зале, заставляя души людей трепетать от восторга. Ave Maria Gratia plena Maria, gratia plena Maria, gratia plena Ave, avedominus Dominus tecum Benedicta tu in mulieribus Etbenedictus Et benedictusfructusventris Ventristuae, Jesus. Ave Maria Ave Maria Mater Dei Ora pro nobispeccatoribus Ora, ora pro nobis Ora, ora pro nobispeccatoribus Nunc et in hora mortis Et in hora mortis nostrae Et in hora mortis mortisnostrae Et in hora mortis nostrae Ave Maria В зале повисла тишина, прежде чем начались хлопки и одобрительные крики. Тони стоял перед зрителями и чувствовал, как восторг наполняет его сердце. В радостном порыве он ринулся за кулисы, схватил за руки Доменико и брата Джузеппе и буквально вытащил их на сцену, на поклон. Наконец зрители начали успокаиваться и отпустили хористов. Оказавшись за кулисами, Тони прижал обе ладони к сердцу, пытаясь хоть немного сдержать его бешеный бег, но улыбка не сходила с его лица. — Это так… так… — Тони не находил слов, но брат Джузеппе и Доменико его прекрасно понимали. — Так что, остаешься? — по-доброму улыбнувшись, брат Джузеппе обнял Тони за плечи, заглядывая ему в лицо. — Я… наверное, — Тони поймал взгляд Доменико и уверенно кивнул. — Остаюсь. Мне еще многому нужно научиться. — Вот и молодец, — брат Джузеппе одобрительно потрепал его волосы и обратился к Доменико: — Смотри, береги нашего малыша. И сам его не обижай. — Никогда не обижу, — заверил Доменико, получив благословение от монахов и руку Тони, вложенную в его ладонь братом Джузеппе. Тони на это только потупился, стыдливо раскрасневшись, а Доменико рассмеялся. Больше всего на свете ему хотелось расцеловать эти алеющие щеки, но при монахах это было невозможно, пришлось поумерить свой пыл. Вместо этого Доменико пригласил всех монахов на торжественный ужин в гостиничном ресторане. Поскольку обратные билеты у монахов были на поздний вечер, все согласились отметить успех перед отъездом. Тони сидел на праздничном ужине рядом с Доменико, слушал поздравления и пожелания в свой адрес, и… грустил. Расставаться с братьями не хотелось. Они стали частью его прежней жизни, и будущее без них немного беспокоило. Доменико, почувствовав накатившую на Тони легкую панику, сжал под столом его ладонь, подбадривая. Вскоре братья собрали свои вещи, распрощались с Тони и отбыли, оставляя его с Доменико на крыльце гостиницы. Брат Джузеппе, уезжая, отдал Тони все его документы, благоразумно прихваченные им из монастыря, за что получил новую порцию благодарностей. Когда автобус, увозящий монахов на вокзал, скрылся за поворотом, Доменико прижал Тони к груди, носовым платком вытирая его лицо. Только тогда Тони понял, что плакал, а Доменико отдал ему свой платок, чтобы он мог высморкать забитый нос. — Поехали домой, — видя, что Тони немного успокоился, произнес Доменико. — А куда? — Тони шмыгнул носом в последний раз и глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Все же не на другой планете он будет жить, сможет съездить в монастырь, погостить и поблагодарить всех за участие в своей судьбе. — У меня в Риме своя небольшая квартира, недалеко от оперного театра. Тебе понравится. — А почему тогда ты жил в гостинице? — Тони удивленно поморгал, отстранившись. — Это же дорого. — Не дорого, поскольку гостиница эта моя. — Как твоя? — Тони уже ничего не понимал. — Ты же хоровой дирижер? — Дирижер. А еще композитор и преподаватель в консерватории, так что денег мне хватает. Гостиница мне досталась в наследство от дядюшки три года назад. На прошлой неделе дома пришлось делать небольшой ремонт, трубу прорвало, а поскольку я не люблю суету и шум, съехал на время в гостиницу. Ремонт был уже окончен, и я собирался вернуться домой, когда встретил тебя в зимнем саду. Тогда я решил задержаться в гостинице. Мне позвонил друг отца и попросил помочь одному небольшому хору из монастыря. К тому времени я уже знал кто ты и воспринял эту просьбу как божье провидение, согласившись. — О-о, — Тони чуть прищурился, сопоставляя некоторые факты, — а вчера в зимнем саду ты меня как нашел? — Очень просто. Я попросил администраторов сообщать мне о твоих передвижениях. Мне сразу позвонили, когда ты среди ночи пошел бродить по саду. — Понятно, — Тони задумчиво пожевал нижнюю губу, обдумывая все услышанное. — И что будет дальше? Чего мне… ждать? — Прежде всего, ты переедешь ко мне. Я обещал позаботиться о тебе и не собираюсь нарушать свое слово. Ты поступишь в консерваторию, поскольку тебе все же нужно учиться, а дальше… Дальше будет видно. Я не люблю загадывать так далеко. Могу только сказать, что никуда тебя одного не отпущу и никому не отдам, мой ангел. Поехали домой? — Поехали. Квартира, в которой жил Доменико, оказалась совсем не маленькой, как думал Тони, а большой студией, занимающей весь этаж и оформленной в стиле хай-тек. Огромная комната была разделена на зоны с помощью декора. Ближний правый угол занимала кухня. Полы в этом месте выглядели как шахматная доска, а на бело-черной мебели были вырезаны шахматные фигуры. Это место поражало блеском стекла и хромированной стали. Обеденная зона была отделена барной стойкой от кухонной. Кроме стола и стульев в бело-черной гамме, здесь имелся мягкий уголок, при необходимости быстро превращающийся в спальное место, занимающий дальний правый угол. В этом месте внимание к себе приковывали две яркие подушки, красная и желтая, и огромное обзорное окно, частично прикрытое римскими жалюзи цвета темного шоколада. Слева от окна, перпендикулярно ему, располагалась мебельная стенка с зеркальными дверцами и большим плазменным телевизором. Она отгораживала жилую зону от дальнего левого угла, в котором располагалась зона рабочая. Компьютерный и письменный столы стояли под углом друг к другу, рядом находился большой музыкальный синтезатор на подставке. Кресло на колесиках позволяло легко перемещаться между этими тремя рабочими местами при необходимости. За письменным столом имелось огромное обзорное окно, близнец первого, только жалюзи на нем были светлыми, почти белыми. Но больше всего в этой квартире Тони потряс левый ближний угол. Поначалу Тони решил, что это зимний сад, поскольку за стеклом плотной стеной стояли различные экзотические растения, густо увитые лианами, но когда Доменико открыл совершенно незаметную на первый взгляд стеклянную дверь, оказалось, что это… ванная комната! Растения были окружены стеклом с обеих сторон, подсвечены сверху светильниками дневного света, а кое-где в грунте, между камешками, проглядывали кусочки пластиковых труб, обеспечивающих полив для живых растений. Пол и дальняя стена ванной комнаты были отделаны темно-зеленой и белой плиткой под мрамор. Вся сантехника, в том числе большое джакузи, так же были темно-зеленого цвета с белыми хромированными деталями. — Это… Это… — Тони просто развел руками, не зная, что еще можно сказать. — Это всё слишком… Слишком большое. Слишком прекрасное. У тебя все слишком! — Так уж и все, — рассмеялся Доменико, запрокинув голову, и только тогда Тони понял, насколько двусмысленно прозвучали его слова, но отступать он не собирался. Некуда ему было отступать. — Всё. Даже ты слишком… шикарный для меня. Ты один тут живешь? — Конечно, один. Жил. Теперь нас тут будет двое. Ну, что будем ужинать, спать, или хочешь принять ванну? Я потру тебе спинку. — Ванну, — слега покраснев решил Тони, прижимая к груди свою сумку с вещами. — Тогда пошли, я дам тебе полотенце и покажу, как там все работает. Через десять минут Тони лежал в бурлящей теплой воде с ароматной солью, наслаждаясь покоем. Оглядываясь вокруг, можно было представить, что лежишь в озере посреди джунглей, откуда в любой момент может появиться опасный хищник. И он появился, неслышно ступая, обнаженный, прекрасный и… возбужденный. В руках Доменико нес небольшой поднос со стаканом апельсинового сока, небольшими бутербродами с сыром и мясом, а так же гроздь белого винограда. — Пост закончился, и нет необходимости морить себя голодом. Ни на минуту не задумавшись, Доменико влез в джакузи, благо там можно было удобно расположиться вдвоем, и протянул Тони легкую закуску. Поначалу растерявшись, Тони принял подношение. Сок выпил весь и сразу, пить очень хотелось, бутерброды и виноград они разделили поровну. Доменико помог Тони вымыться, и хотя сам он был явно возбужден, попыток приставать не делал, действуя осторожно и деликатно. Он нежно промокнул тело Тони большим мягким полотенцем, и предложил свой халат. Размер, конечно, был велик для Тони, но он так приятно пах туалетной водой Доменико, что Тони с удовольствием завернулся в него, вдыхая аромат, уткнувшись носом в воротник. — Если есть больше не хочешь, иди на диван, там всё застелено, ложись. Я скоро приду. Поняв, что Доменико хочет ненадолго остаться в ванной один, Тони хитро улыбнулся, прекрасно осознавая, для чего мужчине понадобилось побыть в одиночестве, и, бросив взгляд на возбужденное естество Доменико, послушно пошел в указанном направлении, но не лег под одеяло, а направился к окну. Ночной Рим жил своей жизнью. Миллионы огней, подсвечивающих не только улицы, но и здания, были хорошо видны с пятого, самого верхнего этажа. Огни никогда не спящего вечного города не давали увидеть звезды, но и без них Тони было на что посмотреть. Доменико тихо подошел к любующемуся ночным городом Тони и, встав позади, обнял его, прижимая к груди. — Как же тут красиво, — выдохнул Тони, почувствовав, как губы Доменико касаются его макушки. — Но ты прекраснее во сто крат. Позволишь себя поцеловать? Тони ничего не ответил, просто повернулся и привстал на цыпочки, потянувшись за поцелуем. Сладкая игра губ и языков так заворожила Тони, что он и сам не понял, в какой момент Доменико избавил его от халата и уложил на постель, нежа и лаская. Доменико прекрасно понимал, что для Тони это будет первый настоящий секс с проникновением, а потому не спешил. Он долго и со вкусом ласкал податливое тело Тони, наслаждаясь каждой секундой близости. Когда Тони достаточно возбудился, Доменико принялся готовить его к главному, растягивая пальцами сфинктер, в то время как рот ласкал член Тони, то играя языком с чувствительной уздечкой, то беря его так глубоко, как только было возможно. Когда же анус смог легко и безболезненно принять три пальца, Доменико отстранился, а потом передвинулся выше, нависая над Тони так, что возбужденный член касался подрагивающей звездочки входа. — Тони, посмотри на меня, ангел мой. Пока я еще могу остановиться, скажи, чего ты хочешь? — Тебя, — едва слышно произнес Тони, обвивая шею Доменико руками. — Хочу тебя. — Спасибо, ангел мой, — Доменико надавил головкой на анус и тут же замер, заметив, как поморщился Тони. — Потерпи, Тони. Потерпи, — прошептал Доменико и тут же резко двинул бедрами, проникая сквозь податливую преграду. Тони вскрикнул, выгибаясь, но Доменико уже замер, боясь пошевелиться, а его поцелуй заглушил крик боли, словно стараясь забрать её себе, и Тони вновь утонул в накатившем удовольствии, постепенно расслабляясь. Вскоре он уже не помнил ни о какой боли или дискомфорте, инстинктивно обвив ногами Доменико вокруг талии, чтобы слиться с ним как можно плотнее. Движения Доменико поднимали его на волнах любви все выше и выше, пока они оба не достигли солнца, сгорая в его лучах и возрождаясь вновь, подобно фениксу. Доменико с Тони лежали тесно прижавшись, переводя дыхание после любовной игры. Тони лежал на мужчине, закинув ногу на его бедра и удобно распластавшись на его груди, время от времени ластясь, потираясь щекой о плечо. — А ты оказывается не только ангел, но еще и котенок, — Доменико довольно хмыкнул, а Тони вдруг грустно вздохнул и чуть отстранился. — Эй, ты что? Сейчас же ляг обратно, мне без тебя холодно! Доменико обхватил Тони руками, не давая отстраниться. Тони лег, как и раньше, только теперь не ластился, а водил пальцами по груди, о чем-то размышляя. — О чем печалишься, ангелочек? Поделись со мной своей бедой, и она сразу станет меньше. — Это не беда, это… Ты все время называешь меня ангелом, но это не так. Я должен рассказать тебе о себе, ведь начинать жизнь со лжи — плохая примета. — И что же такого страшного ты успел натворить, ангел мой? Тони немного помолчал, собираясь с силами, и рассказал о себе все. О родителях, сестре и о том, почему оказался в монастыре. — И что в этом такого страшного? — как только закончился рассказ, спросил недоумевающий Доменико. — Ты же не просил сестру заняться с тобой сексом, не лгал и не совращал никого, а те глупые слова об импотенции… Наплюй и забудь. Как страшный сон забудь! А я помогу тебе в этом, ангел мой. Доменико повернулся, подминая Тони под себя, и впился в его рот поцелуем, прогоняя все страхи и забирая боль души, а солнце, встающее за окном, благословило их зарождающийся союз.