Бабушкины именины

Снег покрывал землю-кормилицу белыми перинами с ночи до утра. И сейчас снежинки все сыпали и сыпали в мягком хороводе. Это был особый день. Бабушки Родушки праздник. Поляночка наряжалась с самого утра, собирала малых домовят да двух дочек на выданье. Агуша тоже решила с матушкой идти. Она уже женихалась, жила в своей избе и была полной. Живот её светился иногда золотым светом. Нарядили её в сарафан цвета солнышка и на голову платок повязали расписной. Другой платок, ещё краше, она несла на плечах Бабушке в подарок. Шла к ней за здоровьем и благоволением на ребёнка и счастье своему дому. Звёздочка и Мулька шли на праздник за здоровьем и благоволением на жениха хорошего. Малые бежали за сластями. — Девки-то понятно, чего идут. Малые тоже — за вкусностями. А тебя-то чего туда ветры несут? — Добромур сидел на печке и хитро оттуда жене улыбался. — Али я с делами мужицкими домовыми не справляюсь, благоволение спросить надобно? — Не твоё дело, кошак драный! — Поляночка запустила в мужа веткой сухих трав, из которых она собирала подарочный веник. — Молчу-молчу! — Добромур примирительно поднял лапки. Это и правда было не его дело. Праздник Бабушки Родушки состоял из трёх частей, как день светел Явий. Утро — для малых деток-домовят. Как восходит солнышко, так бегут они с мамками и сёстрами старшими к дому Бабушки. Целуют домовицу в щёки. Ведь все они пришли в этот мир с её помощью, всем им она добрая бабушка. Она дарит им сласти, которые готовит в хозяйской печке всю ночь: коровок, коньков да петушков, заговорённых на здоровье домовёнка да на долгие лета его семье человечьей. Днём — очередь домовиц молодых да тех, что полны уже. Те дарят подарки богатые, за то Бабушка одаривает их полотенцами, что шьёт и вышивает весь год. Молодых — с зелёными листочками, на жениха хорошего. А тех, что полны — с красным узором. В это полотно завернут они своего первенца. В него же поставят хозяйкин лапоть, в котором всех жён сыновьих в день сватовства в дом принесут. А ночь — это время матушек старших. Тех домовиц, у которых уже по три домовёнка да более. Соберутся они в избе Бабушки, будут мёд пить, сласти есть да говорить речи мудрые. Раз в год сей бабий совет собирается, и никому лишнему там делать нечего. В этот раз всё было, как и прежде. Сбежались детишки малые, и Бабушка Марфа одарила их. Пришли девки — и одарила их Бабушка, за щёки ущипнула. Полные тоже подошли, клала она им руки на живот и благоволила здоровья. Агуше обещала она сына крепкого. Когда уходили со двора все, Бабушка вслед рукой махала, сгибаясь под тяжестью даров. Она устала, ведь день уже шёл к закату. — Ну, вот и славно, — сказала она, когда последний из молоди покинул двор, — вот хороший день был. Звёздочки уж первые силою богов на небосвод сошли. А ну-ка, сёстры! Вытряхивайте меня из этого добра. Разговоры вести будем. Да серьёзные. Чинно расселись домовицы в избе за столом Бабушки. Пред этим каждая домовица подошла к лавке, на которой спала Бабушкина хозяйка. Повитуха, как и она. Так положено. Каждая домовица, что у Повитухи живет, сама становится Бабушкой Родушкой и малышей принимает. Немолода уже хозяйка, спит крепко в этот час. Каждая домовица ей здоровья пожелала и оставила подарок малый. И только потом сели все трапезничать да речи сказывать. — Плохи дела, сёстры, — хмуро сказала Марфа, — плохи. Каждый день божий их всё больше в мир приходит. Диких. — Может, в других деревнях, где домовиц мало, домовые и ошалели вконец, — пожала плечами Аганья, — но у нас-то хорошо всё. — Нет, сёстры, не от любострастья то, — ответила Марфа, — не от того. Как будто кто злой делает себе армию. На будущее. На далёкое будущее. Потому как домового, что исторг дитя неправильное, убивают. — Великий Велес, — Поляночка от ужаса закрыла рот рукой. — Да где?! Да когда?! Другие домовицы в страхе великом зашептались. У всех сыновья малые. И как ты им ни говори, всё одно по дворам да по баням шастают. Это как же, спокойно дома сидеть, не задирая дворового да банника? — Всего лишь три дня назад, сёстры. Прям за околицею. Лежал пришлый домовик. Меня банник позвал, что там живёт. Силы мне дал, чтоб я могла дом покинуть. Но я ничем не смогла тому домовому помочь. Но злодей дитя его не забрал. Малыш от испугу великого улетел в баню. Сунулся злодей туда, да банник — он мужик с норовом. По мордасам от души отходил зверя тёмного. И говорит, не понял даже, какого тот роду-племени. То ли домовик, то ли бес какой. Убёг чудище. — А дитёнок? — Поляночка приложила руку к сердцу, представив в скорби великой, как лучик света золотого мечется у печи каменной да у лавок. — Да что нам до него? — сказала одна из домовиц, — Он же дикий. Не из чрева материнского. Какого роду-племени — неизвестно, от кого зачат — неведомо. В лес, небось, улетел. Будет как обычно: сядет какому ягоднику в туесок али лесорубу за рубаху — и будет так шататься по жизни. Они же дом не чуют совсем. — Все ли так считают, сёстры? — спросила Марфа, обведя их пристальным взглядом. Потом открыла сундук, что у ног стоял. Она положила его на стол. Все домовицы затаили дыхание. Была их деревня хорошей да правильной. Никто раньше дичку не видел. Тот был больше домовёнка, что из чрева вышел, и формы не обрёл. Намного больше. И пылал он так сильно, что сделалось в избе от света золотого светло, как днём. И дрожал. — Почему он в дитя не превращается? — тихо спросила Анфиса. Было у неё аж пятнадцать домовят, и уж кому, как не ей, знать, как быстро свет, что из чрева выходит, превращается в малого горластого домовёнка, которому, что дитёнку человечьему, сиську подай и днём, и ночью. — Потому что чудо рождения людей от яви идёт, сестры. А наше — больше от Прави да от Нави, от благоволения богов. Наши маленькие больше из памяти произрастают. Видим мы хозяйкиного кроху — и наши малыши поэтому что человечьи, только с ножками пушистыми да коготками на пальчиках. А у него мамки не было. Увидит войну — станет богатырём. Увидит медвежонка — будет медвежонком. Лавкой банной не стал — и то богам слава. Так что же, сёстры? Выбросим мы дитя это, в боли и крови, в ненависти и смерти зачатое и рождённое, на мороз? Марфа снова обвела домовиц задумчивым взглядом. Она не имела права их просить. Но она уже была стара, и труд её не позволял вырастить домовёнка. Да и знали они прекрасно, каким своенравным, странным может вырасти дичка. Даже если никто не скажет ему, кто он и откуда пришёл. — Не выбросим, — твёрдо сказала Поляночка, — у меня полон дом ребятни. Добромур их уже и не считает. Давай мне, Матушка. Не голодаем мы. Выращу. Марфа протянула Поляночке свет, дрожащий и переливающийся. Поляночка взяла его в руки и охнула. Свет обратился в смешного толстенького домовёнка, который тут же захныкал и, ухватив со стола пряник, стал жадно есть. — Ну, хоть молока не надо, — улыбнулась одна из домовиц. Разговоры за столом пошли веселее. Никто не забыл ни о смертельной опасности, ни о странных домовых. Но когда дичка превратился не в чудище какое, а в обычного домовёнка, в души домовиц вернулся покой. — Как мальца кликать будешь? — спросила Марфа. — Нафанею, — ответила Поляночка, дёрнув сына за белые волосики. Тот слопал целый пряник и сейчас мирно посапывал у матери на руках, замотанный в вышитое полотенце. Дарованное, как и положено, новорожденному домовёнку. — Доброе имя, — кивнула Марфа, — для настоящего домового.