Весенняя птица

- Знаешь, сын, а жизнь твоя будет счастливою, - сказал Отто Бюнц своему единственному отпрыску, когда они добирались по раскисшим от дождей дорогам из Эйнрехта в Олларию. Генрих удивился. - Это ты о чем? Вроде бы ни погода, ни дурные дороги, ни еще более дурные постоялые дворы не располагали к подобным заявлениям. Да еще и этот вызов из Талига, точнее от Королевского Совета. Вызов в школу оруженосцев - Лаик. На это Отто улыбнулся загадочно, морщины проступили на обветренном загорелом лице, а голубые глаза заискрились любовью к сыну.

***

      Три года назад был подписан мир между Дриксен и Талигом. Поначалу шаткий и хрупкий, он становился все прочнее и тверже год от года. Хексбергский договор (названный так, потому что был подписан в городе Хексберг) не предусматривал обмен учащимися, но Дорак на Высоком Совете вместе с послом Дриксен решили (точнее, решил Дорак, а посол кивал согласно), что для зародившегося мирного соглашения будет лучше, если юное поколение лучше узнает культуру и обычаи другой стороны. Кто поехал в Эйнрехт в военную Академию – этого Бюнцы не знали. Отто вообще мало интересовался политикой – для него весь мир был – море, «Весенняя ласточка» и его сын.       Бюнц женился очень рано, супруга его – хрупкая маленькая и тоже очень юная, не перенесла тяжелых родов. Она умерла, подарив жизнь сыну. Отто, несмотря на кажущееся безразличие, долго страдал, и пообещал вырастить сына достойным человеком. Генрих рос среди старинных домов Эйнрехта, в гулком холодном доме у самого моря. В бурные осенние ночи из спальни был слышен рёв прибоя и шум волн, что разбивались о камни. Все ветра продували спальню маленького Генриха, и от них никуда было не спрятаться. Так что оставалось лишь привыкнуть к ним.       Отец редко бывал дома, чаще он бороздил моря на «Весенней ласточке». Он надеялся, что корабль станет вторым домом для Генриха. Увы, этого не получилось. Бедняга так страдал от качки, что не мог переносить и небольшие путешествия морем. Генрих стойко держался, но морская болезнь изводила его, вопреки предположению отца и всей остальной команды, что надо привыкнуть. Он и рад был бы – не «привыкалось». И при виде зеленоватых волн и борта лицо Генриха тоже приобретало зеленоватый оттенок. Так что о карьере моряка можно было не думать.       Другая проблема, не кажущаяся отцу и сыну слишком уж значительной, был небольшой рост юного Бюнца. В свои шестнадцать мальчик выглядел, как одиннадцатилетний подросток. Это порой помогало в похождениях с портовыми мальчишками – проще удирать, пролезать в любую щель, да и небольшой вес выдерживает любая ветка. Ездить верхом малый рост тоже не мешал, не говоря уже обо всем остальном.       Генрих любил читать, и перечитал все книги, что были в отцовской библиотеке. Затем в его распоряжение попала библиотека пожилого эсператистского священника. Вопреки ожиданиям, там были не только Жития Святых и поучительные рассказы для детей. В свое время священник много путешествовал, так что на полках стояли книги о Бирюзовых Землях, о народах Севера, о диких племенах, населявших некогда южные земли, а также заметки его самого, подшитые и собранные в переплет. Все это Генрих перечитывал так часто, что почти заучил наизусть.       По утрам мальчик занимался фехтованием и потом обливался холодной водой. К этому приучил старый слуга, бывший некогда боцманом на «Весенней Ласточке», но после ранения уже оставивший морскую службу и отдавший все силы воспитанию сына капитана. Нед, так звали слугу, получил двухлетнего Генриха из рук кормилицы, и сердце старого боцмана отныне стало принадлежать мальчугану. Он и воспитывал мальчика крепким и сильным, в отличие от изнеженных дворянских детей. Приучил не бояться холода, есть, что дают, уметь неслышно пробираться по скрипучим половицам и лазать по плющу. При расставании Нед не смог сдержать слез. Подарил Генриху самое дорогое, что у него было – старую Эсператию в потрепанном переплете, да амулет на кожаном шнурке. И благословил в чужую страну. Для жителей Дриксен, несмотря на перемирие, Талиг был и оставался враждебным. Генрих не питал никаких иллюзий по этому поводу. Слишком уж долгой была вражда между двумя государствами. Да и еще королева Алиса со своими подданными, наводнившими страну во времена ее правления, не добавили симпатии к дриксам у талигойцев. Во всяком случае, отец не советовал общаться с кансилльером, хотя тот и соотечественник. - Лучше обращайся к послу Дриксен в Талиге. Где посольство, ты знаешь. Генрих кивнул: - Я сам сумею решить свои проблемы. - Не всегда можно обойтись без помощи. Генрих упрямо покачал головой. Кто не уверен в своих силах в шестнадцать?

***

      И вот перед путниками показался парк старого аббатства. В караулке долго проверяли все бумаги. Затем подъемный мост (Генриху казалось, он был тут еще Круг назад) опустился, кони прошли по нему и снова зашагали по болотистой дороге через мокрый унылый парк, мимо пруда, вокруг которого росли высоченные дубы и вязы. Парк был огромным, ограда Лаик терялась где-то в его глубине. Но сейчас исследовать заросли не было никакого желания. У ворот самого аббатства Генрих легко спрыгнул с коня. Ездить верхом он умел и любил. Потрепал его по гриве, и конюх увел гнедого в конюшню. Коня отца привязали у большой старой коновязи, где уже топталось несколько скакунов. Все выглядело старым, тусклым и унылым. Особенно само здание с крошечными окошками под потолком, каменными серыми стенами, способными выдержать осаду и потемневшей от времени массивной дверью. Но Генрих и не думал унывать. Он, спрятавшись от дождя под козырек над дверью, успел разглядеть карету с коронованным медведем на дверце. Слуга почтительно распахнул двери, и вышли человек средних лет, с сединой на некогда черных волосах, и высокий статный юноша, по-видимому, ровесник Генриха. Прошли мимо Отто и его сына так, словно не заметили. Генрих скорчил рожицу: - Талигойская знать.