Перерыв

Рабочая обстановка питает стены и заряжает воздух, накрыв комнату мыльным пузырём. Вдруг пузырь лопается от громкого стука. Генри ведёт головой в сторону двери, не отрываясь от чтения лежащих перед ним бумаг. — Войдите! После его приглашения серебристая ручка движется вниз, и дверь плавно отворяется, пропуская внутрь человека. — Можно? Уильям. Генри удивлён визитом Афтона, но одновременного находит его закономерным. Уильям практически не вылезает из своей мастерской, как паук, поселившийся в самом дальнем закутке, где его никто не отыщет и не станет докучать. Однако изредка он всё же выползает на свет и приходит сюда, ведь здесь есть Генри, с которым можно разговаривать, которым можно любоваться и иногда даже трогать. Эмили не знает, но Афтон часто ставит его в один ряд с горячо любимыми им роботами. — Надеюсь, я не помешал? — Вопрос — чистая, глупая формальность, но также ленивый повод втянуть Генри в диалог. Мужчина на крючок не ведётся, отвечая с опозданием машинальное: — Ты никогда не мешаешь. Афтон подходит ближе и останавливается подле стола, чтобы заметнее обозначить своё присутствие. Стул, специально отведённый для редких посетителей, он занимать не спешит. Тёмные зрачки блуждают по бесстрастному лицу, изучают, впитывают. Наблюдают за тем, как на нём появляются морщинки, когда Генри хмурится над прочитанным документом. Афтон подмечает мельчайшую эмоцию, питается ими, преисполненный нездоровым восхищением. Тишина между ними длится меньше, чем ему хотелось бы, не давая нырнуть в фантазии, но для Генри оно к лучшему. Эмили поднимает взгляд и вздыхает, разминая затёкшие плечи. Откладывает документы прочь, сложив их в стопку к остальным. Небольшой перерыв не повредит, к тому же Уильям тут — не отлипнет, пока у него очередная идея на уме. — Что там у тебя? От Генри не укрывается то, как Уильям подозрительно держит руки за спиной, пряча что-то. — Маленький сюрприз, — отзывается Афтон хитро, озаряясь присущей ему лисьей улыбкой. Он кладёт «сюрприз» на стол, разведя руки в торжественным жесте, словно фокусник, вынувший из шляпы кролика. Метафора как нельзя кстати: перед Генри действительно сидит плюшевый кролик. Свет потолочных ламп бликами отскакивает от его огромных пластиковых глаз. Грязно-зелёный мех навевает абсурдное впечатление, будто зверушку искупали в болоте и запамятовали отмыть. Пурпурная жилетка обрамляет пухленькое тело точно по размеру. Ткань украшают разбросанные тут и там звёзды, предавая одеянию сходство с ночным небосводом. — Бонни? Ты изменил дизайн? — Нет. Это новый. Тебе нравится? — спрашивает Уильям, в предвкушении ожидая одобрения. Эмили берёт кролика и пытливо рассматривает, пока маскот таращится на него в ответ. С одной стороны, кролик довольно милый, но с другой — не менее странный, словно противоречивый объект современного искусства. Генри замечает, что пуговицы на его жилетке пришиты слегка криво: Уильям явно торопился показать его коллеге. Размер кролика превосходит всех кукол, имеющихся у компании в продаже. Главным образом за счёт длинных ушей, торчащих, будто два локатора. А почему бы и нет, в принципе? Им давно пора обновить коллекцию и обзавестись каким-нибудь нестандартным экземпляром. На детей часто нападает восторг, стоит им увидеть пушистую игрушку, которую можно потискать. — Да. Уверен, он обретёт своих фанатов, — выносит вердикт Эмили, привыкший, что все творения Уильяма носят специфический, пугающий шарм. Афтона его оценка всецело удовлетворяет. Улыбка мужчины расползается по губам, обнажая передние зубы, на что Генри отпускает шутливый комментарий: — Раньше я думал, мне чудится твоё помешательство на кроликах. Теперь я в этом убеждён. Уже третий по счёту. — Закончу с этим и обещаю перейти на лисов, — отмахивается Афтон. — Я планирую научить его танцевать. Нам не хватает танцующих аниматроников, не согласен? Бренчанием гитары и скучными песенками мало кого удивишь, — жалуется он, по-театральному закатывая глаза. — Дети нынче такие привередливые, просто ужас. Вечно хотят чего-то более увлекательного. Более живого. — Хм, ты прав, — Генри вяло кивает. Затрагивая тему работы, он всё чаще ловит себя на мысли, что порой завидует Уильяму. Они оба талантливые изобретатели, жизнь положившие на создание роботов и успешного бизнеса, вклад их обоих нельзя недооценивать, однако Уильям всё же другой. Громкое слово, но он буквально одержим. У него нет иной страсти, нет иных забот, а огонь энтузиазма в зрачках пылает во сто крат ярче, способный сжечь дотла. Для Афтона пиццерия без преувеличения исполняет роль второго дома. Он посвящает ей столько времени, сколько требуется. Никогда меньше и периодически гораздо больше необходимого. Лишь бы критики писали хвалебные рецензии, а клиенты из топа закусочных города без раздумий выбирали заведения франшизы «Фредди Фазбер». Но сильнее пиццерии Уильям обожает своих роботов. Ремонтирует их, внедряет дополнительные функции. Пытается довести до совершенства, не имеющего предела. У Генри теперь хотя бы есть семья. И у Уильяма она есть, но будто бы для галочки. Брак для него не более, чем фасад, за которым он скрывает правду. Маска среднестатистического обеспеченного американца, чтобы окружающие вопросов не задавали. — Ты всегда умеешь угодить детям, — ворчит Генри, игнорируя, как голос выдаёт его ребяческую обиду. Это даже не смешно, они оба взрослые люди, к тому же ему тоже дорог ресторанный бизнес, пускай и не столь сильно, чем прежде. Или это не обида вовсе, а зависть? Глупая, несвойственная зависть от того, что из них двоих Уильям впредь тот, кто блещет новыми смелыми идеями, не отвлекаясь на бытовые проблемы. Гений. Пример для подражания. Если бы Генри знал, что Афтон сам смотрит на него, как на идеал. Когда они познакомились, начали делиться идеями и развивать бизнес, «любовь» Уильяма вообще доходила до абсурда. Годами ранее Генри списывал его пыл и чрезмерное влечение на капризы молодости, а потом банально привык — углы разгладились, а подозрение о том, что чувства Уильяма нездоровы, извращены, волновало всё меньше, пока не умерло окончательно. У них обоих неправильные представления друг о друге. Генри протягивает игрушку обратно, но Уильям не берёт её, выставив преградой открытую ладонь. — Нет. Он твой. Пока в единственном экземпляре, между прочим. Так что береги его. — Хорошо, — Эмили посещает невольная улыбка. Былое недовольство, поверхностное, шаткое, растворяется туманом. — Кстати, раз уж ты здесь… Он сажает кролика на забитую до отказа папку, словно на импровизированный трон. Покопавшись в нижнем ящике, он выуживает на свет смотанные в трубку чертежи. Выбирает нужный и разворачивает, но, стоит отпустить чертёж, он скручивается в исходное положение. Решение Генри находит быстро, кладя на один край тяжёлые железные ножницы, а на противоположный — подставку для ручек. Уильям весь процесс борьбы с чертежом проводит неподвижно, немигающе следя за манипуляциями Эмили. Он догадывается, какой вопрос ему намереваются задать. — Клешни, Уильям? Серьёзно? — Генри подпирает подбородок и взирает на Уильяма, точно профессор, чей ученик притащил на научную выставку сконструированную на дому бомбу, чудом ещё не сдетонировавшую. Уильям подмечает перемену в настроении Эмили, озабоченность, скептицизм. Значит, надо давить. — Я рассказывал тебе о мороженном. Неужели, ты забыл? — Помню-помню, просто эта идея до сих пор не укладывается у меня в голове. Тебе не кажется, что она немного… — Претенциозная? — …небезопасная. Ты же знаешь, какие дети неосторожные и любопытные. — Да брось, — Уильям обворожительно улыбается, говорит складно и чётко, а щепотка настойчивости склоняет Генри в нужную ему сторону. — Это абсолютно безопасно. А даже если в процессе и всплывут огрехи, мы откажемся от этой функции, вот и всё. Афтон наклоняется к столу и касается чертежа длинными пальцами. — Видишь? Эта штука легко демонтируется, а если её снять, появится место, которое можно использовать иным образом. Два в одном. Взгляд Генри следует его движениям, останавливаясь на животе робота, изучает клешню и полую область в районе грудной клетки. Сбоку изящным почерком указаны точные параметры. — Если уберём клешню, ты собираешься класть туда что-то? — Читаешь мысли, — урчит Афтон и обходит стол. Встаёт позади Эмили, пускай и видит всё с прежнего ракурса. Он ведь лично проектирует свои игрушки, а потому помнит малейший нюанс. — Думаю, это пространство отлично подойдёт для того, чтобы, к примеру, прятать подарки. Или праздничный торт! — Афтон болтает, приобнимая Генри за плечи. Голос его опускается, приобретая заговорщицкие нотки. — Представь, как удивятся дети! Они точно не ожидают такого трюка от робота. Когда Уильям что-то рассказывает ему таким тоном — воодушевлённым, по-детски резвым — Эмили готов отринуть любые сомнения и нырнуть в бушующую реку, куда бы она не вынесла его тело. Пожалуй, это его главная проблема. Не замечает. Не видит. Ослеплён давней дружбой, преданностью и взаимными обещаниями. — Вряд ли туда можно будет класть торт… А в целом идея неплохая. Всяким лучше, чем выносить подарки из-за сцены. Губы Уильяма искривляются в ухмылку — пугающую, походящую на оскал, а не на безобидное проявление радости. К счастью для Генри, он и не догадывается об истинных намерениях Афтона. Устроить незабываемый праздник? Вероятно. Какой-то бедняга точно его не забудет. Никогда. — А ты не ошибся с расчётами? — уточняет Генри, придирчиво вглядываясь в чертёж. — Ты хочешь занять всё это место? Не многовато? — В самый раз. Если ты волнуешься о звуковом модуле, то не беспокойся, я перенёс его сюда, — Уильям ведёт пальцем по эскизу. На пути к листу его рука как бы невзначай касается руки Генри. Тот старается не обращать внимание на излишнюю близость и сконцентрироваться на том, что ему объясняют. — Так что она не потеряет свой чудесный голосок, а у меня будет простор для манёвра. — Уговорил, — вздох. — Составь мне тогда список деталей, если тебе не достаёт некоторых. Я оформлю заказ, и где-то к пятнице… Уильям утыкается носом в рыжие кудри, вдыхая знакомый аромат. — …их должны доставить. Генри чувствует усиливающееся давление на плечи. Афтон наклоняется к нему, целуя в шею. — Уильям? — Мм? — Тебе известны правила, — напоминает Генри, отчаянно пытаясь сохранить невозмутимый вид. Не поддаваться на провокации получается крайне никудышно. Он жмурится, когда Афтон прикусывает его мочку уха. Паршивец, знает, куда следует бить. — Ага. Именно поэтому их так приятно нарушать. У Уильяма в черепе шестерёнки, вместо костей металлический каркас, а вместо мышц провода. Вряд ли, конечно, — на ощупь вполне живой — но вот по остальному закрадываются сомнения. Мозг точно больше от робота, чем от человека, иначе не объяснить. Машина. Генри привык к этому на каком-то интуитивном уровне: вечно возился с неживым и напарника себе выбрал под стать. Кресло поворачивается с лёгким скрипом — слабый протест. С похожей лёгкостью Афтон крутит желаниями Генри, жонглирует ими, как разноцветными блестящими шариками, не давая перехватить. У Генри лишь иногда выходит. Когда они остаются наедине, всё скатывается в пропасть. Подростки в пубертате контролируют себя лучше, чем они. Каждый раз. Каждый. Чёртов. Раз. Сколько это продолжается? Генри уже и не вспомнит, но в одном он уверен — когда-нибудь Афтон станет его погибелью. В том или ином смысле. Ему часто стыдно перед собой, а особенно перед женой за то, что, даже расписавшись с ним, даже подарив ему самую очаровательную в мире малютку, она до сих пор не доползла до пьедестала, на котором Уильям воседает далеко не первый год. Они прокляты. С самого начала. Рука на подбородке, губы в губы. Ощущение, будто хвалят и одновременно ошейник вокруг горла затягивают. Но Генри отвечает, порой обращаясь с Афтоном похуже. Он прикрывает глаза, когда чужой язык проникает в рот, исследуя, словно впервые. Странно даже. Столько лет прошло, а они почти не изменились: Ульям всё так же настойчив, Генри всё так же мучается моральными дилеммами. Каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждая фраза, прошептанная на ухо, оставляют привкус горькой сладости. Похоже на зависимость, обоюдную, вот только Генри не признаётся, а Уильям не любит сравнения. В такие моменты Генри просто не хочет думать. Не в полную силу. Он хочет отпустить штурвал, будь что будет. А будет Афтон. Нежный и противоречиво грубый. Афтон, который предугадывает все фантазии наперёд. Если бы ни плиточные стены, усеянные яркими плакатами, он бы не стал останавливать коллегу. Уильям, безусловно, рад устроить бесчинство на территории детского заведения, но они договорились не переступать условную грань. Не хватало слухи распустить. Максимум при коллегах — мимолётные взгляды да по чашечке кофе в перерыв. Черёд остального наступает в мотеле или когда дом кого-то из них пустует, тогда Генри расслабляется по-настоящему, откидывая мысль о посторонних. В конце концов, никто так и не прознал об их романе. — Уильям… — нерешительный шёпот. Не попытка, а скорее напоминание самому себе. Генри приобнимает Афтона, испуская жадный вздох. Тот наклоняется к Эмили, покусывая кожу в районе шеи и вновь целуя. Ловкие пальцы расстёгивают верхние пуговицы рубашки, а затем принимаются за галстук. Ослабляют и развязывают, откидывая назад бесполезной тряпкой. Генри с благодарностью замечает, что более не ощущает давления на горло. Ему и без того жарко, чтобы добровольно терпеть эту офисную удавку. Из-за подступившего возбуждения воздуха в лёгких катастрофически не достаёт. Он откидывается назад, подставляясь под ласки. Из груди вырывается приглушённый стон, какой он проглатывал до последнего, но не устоял. Он берёт Афтона за талию, притягивая к себе. Руки действуют на автомате, вместо спасительного разума подчиняясь чувствам. Гладят, цепляются за шёлковую лиловую ткань. Он понимает, что нужно срочно заканчивать, пока, ведомый Уильямом, он полностью не лишился способности рассуждать трезво, но прекратить всё сию секунду он не в состоянии. Ему до безумия нравится запретная близость. Нравится, как Афтон нависает над ним, вдавливая в жёсткую спинку кресла. Нравятся поцелуи, насквозь пронизанные страстью и в невообразимом коктейле смешанные с укусами. Когда Афтон забывается, оставляя на его теле багровые отметины и пуская кровь, ему и то нравится. Настолько, что он буквально сходит с ума. — Уильям, мы на работе, — бормочет он, скорее для самого себя, пытаясь вернуться в реальность. Вернуться к тому факту, что они, как никак, в общественном месте. — Ты не особо против, я погляжу, — раздаётся язвительно, и Генри слышит усмешку. — К тому же я запер дверь. Афтон опускается на колени, пристально глядя на Эмили снизу вверх, впитывает его эмоции, как паразит, не имеющий своих собственных. Он кладёт ладони ему на ноги, вынуждая раздвинуть их. Руки обследуют внутреннюю сторону бёдер, неспешно устремляясь выше, к ремню. Афтон берётся за холодную пряжку и расстёгивает её с мягким щелчком. Генри ненавидит себя. Ненавидит то, как легко поддаётся, то ли Уильям наделён даром убеждения, то ли у Генри слишком много уязвимых точек — крохотных кнопочек, куда тыкают, заводя программу по вкусу. Уильям приспускает его брюки, смотрит в глаза с насмешкой, за которую его хочется избить, уделив щедрое внимание лицу. Генри мерещиться, что за спиной Уильяма виляет раздвоенный, алый хвост, точно у назойливого, шебутного инкуба, влекущего к греху. Губы смыкаются на кончике. Уильям начинает с языка: проводит им по головке, дразня невесомыми прикосновениями. Затем плавно опускается, облизывая ствол и целуя. Генри прикусывает губу, наблюдая за тем, как Уильям вылизывает его, словно грёбаный леденец, и будь Генри проклят за одно только это неуместное сравнение. — Ульям, у тебя нет совести, — выдыхает он с преувеличенным раздражением и касается его волос, перебирая спутавшиеся пряди. Едва одёргивает себя, чтобы не сжать их сильнее, не подтолкнуть. Уильям фыркает, но не отвечает — рот его занят более интересной вещью, чем слова. Он наконец заканчивает с мучительной прелюдией и переходит к активным действиям. Так Генри кажется по началу. Но даже здесь Афтон, чёрт бы его побрал, растягивает каждую секунду до минуты. Он берёт неглубоко и медленно посасывает, будто намеренно просит, чтобы его властно схватили и толкнулись в узкое горло. Генри одолевает любопытство, кто из них сорвётся раньше. Он косится на дверь, молясь всем богам, что Афтон действительно закрыл её. В крайнем случае он толкнёт его под стол, но не факт, что никто не пострадает в процессе. Генри смотрит вниз и — ошибка — сдерживаться становится всё сложнее. Уильям заглатывает глубже и помогает себе рукой, в награду слушая сдавленные стоны и участившееся дыхание. Он не упускает, как Генри прикрывает рот ладонью, пытаясь быть тише, чтобы подчинённые не услышали компрометирующих звуков из кабинета начальника. Осторожность вызывает усмешку. Хриплый смех Уильяма отдаётся вибрацией, и Генри прошивает волной. — Уилл… — шипит Генри, предупреждая. Стискивает подлокотник кресла, хотя сильнее всего желает стиснуть чужие плечи. Сдавить, направить, задать темп. Афтон прерывается на миг. — Хочешь что-то сказать? — сама беззаботность. Проведя по члену языком, он чуть сжимает его у основания, оттягивая момент. — Да. Что ты невыносимый засранец. — Мм? Стараюсь ради тебя, — Ульям поглаживает его по всей длине, почти лениво, и снова берёт внутрь. — Да? А по-моему, ты специально делаешь так, чтобы нас застукали… Постепенно удовольствие затмевает опасение, отодвигает вне зоны досягаемости, и Генри целиком фокусируется на стройном мужчине, стоящим перед ним на коленях. Он всё-таки берёт его за затылок и насаживает глубже. Толкается внутрь, задевая заднюю стенку горла. От неожиданности Уильям едва не кашляет. В уголках глаз выступают слёзы, но он быстро приходит в себя, подстраиваясь под темп. Смотрит на Генри из-под ресниц, смотрит с одобрением. Эмили кончает, вцепившись в растрёпанные пряди и не сдерживает ругательства. Грубое слово смешивается в кашу с гортанным, низким хрипом, и Генри откидывается на спинку кресла. Вздыхает. Вздох красноречив, полон мук совести и одновременно понимания, и смирения. Кадык Уильяма дёргается, когда он шумно сглатывает. Генри слышит этот звук и видит этот похабный жест — как язык медленно скользит меж линии губ, словно смакуя вкус недавней близости. Генри чертыхается, адресуя в сторону Уильяма нелестный эпитет. — Чтоб тебя… — буркает он. Уильям невозмутим — лишь смеётся, забавляясь двойственностью эмоций в голосе любовника. — Тебе понравилось, не отрицай. Всегда нравится, — заявляет он, урча. Афтон тянется к Генри и вновь обнимает его, поглаживая. Отдаться ему, взять его — неважно. Он мечтает об этом с того момента, как переступил порог. Однако у Генри планы: через полчаса ему нужно будет уйти в главный зал, он не появится там в непотребном виде. Эмили останавливает Уильяма, перехватывает худые запястья и отстраняет от себя. — Генри? — Сейчас не время для этого. У меня работа. Мгновение Уильям всерьёз размышляет о том, чтобы связать ему руки, и взгляд невольно скользит по полу в поиске злосчастного галстука. — Обычно ты не отказываешься, — упрекает он. Напускает обиженный тон, ожидая реакции. Метод по-детски наивный, в лоб, но с Генри позволительно. — Я хотел сделать тебе приятное, только и всего. Ладно, я, наверное, пойду. — Не говори мне, что ты правда обиделся на это. Я всё равно не куплюсь, — Генри усиливает хватку, удерживает Афтона подле себя, не разрешая уйти. — Неужели ты не потерпишь пару часов до конца смены? Уильям кладёт голову к Генри на колени, склонив её на бок. Эмили дотрагивается до фиолетовых волос, приглаживая их и поправляя выбившуюся на лоб чёлку. Кошачьи глаза Уильяма неотрывно следят за его жестами и мимикой, чуть сузившись, будто душу вскрывают, раздирая плоть и добираясь до потаённых закоулков. — Хорошо, — соглашается Афтон после недолгого молчания. — Но учти: вечером ты от меня не отделаешься. Я приду. Твои ведь в отъезде сегодня, не так ли? Естественно, он знает. Он всегда всё знает — Генри практически не удивлён. — Да, вернутся через три дня, — подтверждает Генри, продолжая гладить мужчину по волосам. Пальцы убирают их в бок и дотрагиваются до одного из шрамов на коже — кривого, отпечатанного кольцом вокруг шеи. Уильям отзывается глухим шипением, но не отстраняется. Генри единственный, кому Афтон разрешает касаться их так легко. — Но до вечера не появляйся здесь, понятно? — голос Генри становится твёрже, и он бросает на Афтона строгий взгляд, приструняя его. — Веди себя прилично. Уильям цыкает с досадой, но не спорит, подчиняясь. — Ладно-ладно, как скажешь. Он встаёт, одёргивает рубашку и принимает деловой вид, словно и не позволял себе минуту назад послать к чёрту все рабочие рамки. — Я занесу тебе список завтра. Почти все детали у нас есть, не хватает всего парочки. Ах да. Ещё бы запасной корпус пригодился. Последний поступил с браком, — воркует Уильям. Поднимает галстук и протягивает коллеге. — Да, хорошо… — Генри откликается с паузой, занятый попыткой наиаккуратнейшим образом перевязать галстук. Зеркало в кабинете явно бы не помешало. Уильям выручает его, выверенными движениями завязав аккуратный узел. — Благодарю. — Рад услужить. Уильям подходит к двери и прокручивает замок, который умудрился закрыть в начале своего визита. В отдалении из тускло освещённого коридора доносятся шаги и нарастающий гул. Обед близится к завершению, и работники, растягивая мгновения свободы, возвращаются к своим обязанностям. Прежде, чем удалиться, Уильям оборачивается через плечо: — Придумаешь ему имя? Он кивает на кролика. Генри машинально отвлекается на игрушку. Когда он вскидывает голову обратно на Афтона, того уже нет в кабинете. Афтон неторопливо направляется в мастерскую, насвистывая незамысловатую мелодию, услышанную им утром по радио. Грандиозная задумка окутывает воображение, врезаясь прочными стальными лесками в мозг, а перед взором проплывают красочные, кровопролитные видения. Если всё пройдёт удачно, ему удастся отнять чью-то невинную жизнь. А может и не одну — будет зависеть от обстоятельств и настроения самого Уильяма. Однажды он изловчился поймать в западню двоих разом. Неслыханное удовольствие. Их до смешного просто удалось одурачить — дети на то и дети, никогда не отличались выдающимся умом. Капкан захлопнулся, и мужчине лишь оставалось довести дело до логического финала. Да, развлекаться с двумя несоизмеримо интереснее. Редкий шанс, но стоит каждой минуты. Можно с упоением наблюдать, как невольный свидетель задыхается от ужаса, пока ты разделываешься с его другом: дробишь кости, выкручиваешь конечности, рубишь и режешь. Они бессильны, беззащитны, словно зашуганные мышки, брошенные в лабораторную клетку. Уильяма опьяняет принадлежащая ему власть. Он контролирует этих детей, он контролирует Генри, водит его за нос, сплетая вокруг незримую, но прочную паутину. Ох, бедный Генри. Он и не догадывается, что тоже находится в ловушке, балансирует на краю адской бездны, которая грозиться вот-вот разверзнуться ещё сильнее и поглотить его без остатка. Но Уильям не убьёт его. Нет. У него есть конкретная жертва на примете: он давно нацелился на дочурку Эмили. Да, с её кончиной Генри перестанет быть таким бодрым, зато в его прелестном мозгу освободится много места для Уильяма. А Уильям, как хороший друг, придёт на помощь и скрасит его горе своей компанией. Уильям возненавидел Шарлотту ещё до её рождения, когда Генри впервые обмолвился о том, что станет отцом. Если с его жёнушкой он смирился, то ребёнок — грань, знак стоп. У Эмили не должно быть «нормальной» семьи, ему должно быть достаточно Уильяма. Войдя в мастерскую, Афтон щёлкает выключателем. Лампочка коротко мигает, наливаясь теплом и очерчивая светом устеленное мраком помещение. С заваленных полок на него таращатся металлические головы с глазами, абсурдно напоминающими человеческие. Он осматривает их по очереди, любуясь и восхищаясь, а после обращает внимание на робота, стоящего в дальнем углу. Каркас. Голый эндоскелет. Но вскоре она обретёт облик и душу и обернётся его орудием. Уильям тихо смеётся. Он ещё не знает, никто не знает, что это ознаменует начало конца. Пока он уверен в другом — его и Генри ждёт ещё не один прекрасный день. А сейчас пора сосредоточиться на работе, она не терпит отсрочек. Тяжёлая дверь со скрипом затворяется за убийцей.