(un)holy

Недавно выпавший снег хрустел под подошвами разношёрстных людей, стремящихся принять участие в богослужении в Соборе Мёндона. Сегодня для католиков важный день в их календаре — день Богоявления. Храм, построенный из красного и серого кирпичей, был ужасно огромен, что все эти люди рядом с ним были подобны крошечным муравьям, а его главный шпиль, под которым находились часы, был так высоко, из-за чего казалось, что он способен вспороть своим острым концом мутное небо над ним. Гости проходят в главный зал собора. Здесь параллельно друг другу возвышаются колонны, которые держат небольшие балкончики. Среди колонн по всему периметру зала стоят ряды длинных деревянных скамей. Окна, украшенные красивыми цветными витражами, преломляли блёклый свет с улицы, где солнце изредка выглядывало из-за серых туч, поэтому на колоннах горели свечи в старинных канделябрах для дополнительного света. Путь к алтарю был проложен специальной красной дорожкой, по которой проходили епископ и другие священники. На алтаре и клиросе также горели свечи, создавая на стенах и иконах причудливые тени. Зал был наполнен запахом благовоний из ладана. Гости усаживаются на скамьи, ожидая всего действия. На клиросе выстраивают певцов в чёрных мантиях и недалеко от него готовят духовой оркестр. Регент пересчитывает певцов, которых должно быть ровно 15, и он приходит в ярость, понимая, что не хватает одного человека, который занимает место почти в самой середине, и его отсутствие портит всю картину. До выступления остались считанные минуты и мужчина просит скорее отыскать потерянного парня. Пока все копошились в главном зале храма, тот самый парень находился в маленьком зале для переговоров, в который его затащили под шумок. — Хён, мне нужно уже бежать, — вздыхает Чон. Его шею нагло вылизывают и прижимают к стене, задрав мантию и шарясь под ней руками. — Отпущу, если выполнишь условия спора, ангел, — наконец оторвавшись от покрасневшей шеи, настаивает Чимин, лукаво заглядывая в тёмные глаза напротив. Парень под его руками плавится, растекается как жгучая лава, опаляя жаром молодого тела, но пытается оттолкнуть, упираясь цепкими пальцами в его плечи, уклоняется от поцелуев, показывая тем самым свой протест. — Неужели боишься? — хрипло посмеивается ему в ухо, кусая за проколотую мочку. — Вот ещё. Ты что принёс пробку на полном серьёзе? — нервно хихикает младший, надеясь, что это неправда. Но Чимин выпускает его из рук и из своей сумки достаёт синюю анальную пробку, вертя ею перед неверящим лицом Чонгука. — Если ты так спешишь, то скорее подставляй попку, — Пак ехидно скалится, предвкушая будущее представление. — Ты же сам сказал, что тебе не слабо спеть с пробкой в заднице, так отвечай за свои слова. Чонгук очень жалеет и ненавидит себя, ибо язык за зубами он держать не умеет, а старшему только идею подай для его извращённой фантазии. Он стыдливо отворачивается лицом к стене, упираясь руками и выставляя пятую точку. Чимин довольно хмыкает, вновь задирает длинную мантию, спускает штаны и трусы парня, нежно поглаживая задницу и чувствуя его возбуждённую дрожь. Дразня, надавливает пальцами на дырочку, а после добирается до яичек и члена, крепко сжимая его у основания. Чон шипит, загнано дышит и ругается, за что получает хороший шлепок. — Мы в церкви, не выражайся. — Да пошёл ты... — ещё шлепок и последующее за ним хныканье. — Ну, хё-о-он, пожалуйста, быстрее. Чимину это нравится и он возвращается к анусу, сплёвывает на пальцы и вводит сразу два пальца. Младший закрывает свой рот ладонью и мычит в неё, еле держась на ногах, пока его в резком темпе трахают пальцами. — Раз тебе так не терпится, — Пак меняет свои пальцы на пробку, вставляя её до упора. Чонгуку опять не получается сдержать ругательства, получая ещё порцию шлепков. Он кусает губы и тянется к члену, но его руку перехватывают. — Нет-нет-нет, не смей к себе прикасаться. Сейчас ты одеваешься и идёшь к своему хору, а я посмотрю на твою выдержку, ангелочек. Поверь, тебе будет очень весело и хорошо сегодня, — Чимин мажет губами по ушной раковине, поворачивая парня к себе. Он помогает ему натянуть обратно штаны, аккуратно заправить рубашку, поправив воротник, разгладить бедную помятую мантию и напоследок долго, сладко-тягуче целует любимого мальчика, который смотрит на него из-под ресниц своими глазами-безднами. Отпускать его нет никакого желания, он достался ему совсем непросто. Не успевает Чонгук выйти из комнаты, как его тут же хватают и забирают с собой. Чимин же мерным шагом доходит до главного зала и присаживается на своё привычное место, где ему было всегда удобно наблюдать за певцами в хоре, а если быть точнее, то за конкретным певцом. Оттуда ему отлично будет видно его выражение лица, как оно будет меняться, отражая интересный спектр эмоций — Пак не рассказал ему одну хитрость, чтобы не портить сюрприз. Увидев младшего на клиросе, он гаденько ему улыбнулся. Чонгуку было совершенно привычно видеть хёна на той самой скамье, привычно чувствовать на себе его животный взгляд, но сейчас всё было по-иному. Ощущения как острые иголки впивались ему в тело и его трясло от этого. Став сверхчувствительным на максимум, Чонгук старается стоять среди других ребят подальше, чтобы, не дай Бог, соприкоснуться с ними плечом или спиной. Член предательски сочится предэякулятом, из-за чего парень вцепился в мантию, вытягивая её немного вперёд, чтобы она не облегала его спереди слишком сильно, ибо пиздец как смущает. От горящих щёк кружится голова, но он сосредотачивается на гласе канонарха, после которого они должны вот-вот запеть. Все с замиранием сердца слушали священника, даже не представляя, какого сейчас парню вот так стоять перед ними, держа ровное лицо. Когда тот закончил, заиграл духовой оркестр и хор запел. Сначала всё было нормально и Чон даже ненадолго забыл о своей проблеме, но как только он посмотрел на Чимина, который улыбался ему, как ёбаный Чеширский кот из Алисы, почувствовал лёгкое вибрирование в заднице. Мурашки разбежались по всему телу, и от неожиданности парень чуть не подскочил на пятках и его голос еле заметно дрогнул. Тут же поняв, в чём дело, Гук запаниковал не на шутку, теперь полностью осознавая недавние слова хёна. Сжав сильнее натерпевшуюся мантию потными ладошками, он продолжал петь, как обычно. Но веселье только началось и на второй части куплета вибрирование усилилось. Чонгук невольно охнул после строк "Ты и Хранитель наш и Наставитель", покраснев пуще прежнего. Стоящий справа от него парень легонько толкнул его локтем в бок, чтобы он прекратил сбивать остальных. От этого контакта Чон дёрнулся и чуть не потерял равновесие. Тело всё вибрировало и горело, с виска текла тонкая струйка пота, а в глазах всё плыло. Парень молится Иисусу, чтобы другие не услышали вибрацию, доносящуюся от него, иначе он точно умрёт со стыда. Чонгук смаргивает и, когда взгляд проясняется, устремляет глаза на дьявола, который наслаждался шоу. Он непрерывно смотрел на него, после громко сглотнув, когда хён начал несильно толкать язык в левую щёку, неприкрыто намекая, о чём он думает на данный момент. Младший понимает, что ещё немного и он кончит в штаны, которые и без того мокрые насквозь, если это всё сейчас же не прекратится. Всё тело вспотело и от этого хочется телепортом оказаться в душе, но единственной его сверхспособностью является его выдержка. Ладан неприятно ударяет в нос при попытке вдохнуть воздуха в грудь и ему становится дурно. Осталось допеть ещё чуть-чуть, и тут вибрация начинает спадать, после совсем прекращаясь. Чонгук чувствует облегчение и что сейчас грохнется, если не найдёт опору. Он хватает за мантию того самого парня, что его пихнул ранее. К счастью, последние слова спеты и песня оканчивается. — Чон, с тобой всё хорошо? — шепчет Тэхён, позволяя ему за себя держаться. — Д-да, я в порядке, — запинаясь отвечает ему Чонгук, отводя стыдливо глаза. Епископ, подойдя к амвону, говорит свою завершающую речь, всех благословляет и прощается, отпуская всех людей. Пока все расходились, певцы стояли на своих местах и ждали, что им скажет регент. Тот сначала обговорил с епископом и ещё несколькими священниками, а потом уже вернулся к хору. — Все хорошо потрудились, епископ остался доволен вами, поэтому можете быть свободны, — парни начали разбредаться кто-куда, но регент продолжил, — все, кроме Чон Чонгука. Чон так и знал, что его оставят, так что он поблагодарил Тэ за беспокойство, прощаясь с ним, и пошёл к мужчине. — Я жду объяснений, где ты прохлаждался перед выступлением, когда все строились, и что с тобой происходило во время пения? — регент строго буравит взглядом мальчишку, скрестив руки и задернув подбородок. А тот неловко комкает свою мантию в руках и смотрит на него исподлобья, желая как можно быстрее убраться отсюда. — Извините, что я вклиниваюсь в ваш разговор, — Чонгук вздрагивает, встречаясь с лисьим прищуром и хитрой улыбкой. — Что такое, Чимин-щи? — регент направляет своё недовольство на Пака, но того это нисколько не пугает, как младшего. — Я услышал, что Вы спрашивали у Чонгука, и я хочу ещё раз извиниться перед Вами, ибо это я его задержал, — от чистосердечного признания хёна Гуку стало страшно. — Ах, вот как, — мужчина скептически осмотрел их обоих. — Я, конечно, позволил Вам общаться с моим сыном, но не во вред ему. — О каком вреде речь? Я же наоборот стараюсь заботиться о нём. Вот Вы только посмотрите на него, я уговаривал его не выступать сегодня из-за его температуры, но нет же, он не послушался меня, потому что не хотел расстраивать Вас, — Чонгук в ступоре, как и его отец, смотрит на Чимина, который так убедительно врёт в лицо, даже не краснея. — Чон Чонгук! — парень подпрыгивает от громкого обращения, — почему я узнаю о твоём состоянии от чужих людей? — П-прости, отец, я не хотел тебя беспокоить, — спохватывается Гук, чтобы мужчина ничего не заподозрил. — Не волнуйтесь так, регент-Чон. Я могу отвезти вашего сына домой и позаботиться о нём, пока Вы здесь, у Вас же остались ещё дела? — Пак кладёт ладонь на плечо мужчине, будто он его старый друг, но тот не оценил данный жест, отстраняясь. — Могу ли я Вам доверять? — Конечно, Богом клянусь, он поправится, — улыбается он так доброжелательно, что даже Чонгук поверил ему. — Хорошо, Чонгук, ключи у тебя есть, — ему кивают, — тогда можете ехать. Может быть, приеду к ужину. Они прощаются с мужчиной и ретируются из здания. Сев в машину, Чимин тут же трогается с места, чтобы поскорее добраться до дома парня, который тем временем ёрзает на сидении. Чон снял с себя мантию, кинув её на заднее сиденье, и погладил торчащий бугорок на штанах, но его хлопают по руке. — Не трогай себя, подожди немного, — просит Пак, сам еле держась, чтоб не накинуться на него. — Какого чёрта ты не сказал, что это ёбаный вибратор? Я чуть не обкончался там, — Чимин смеётся в голос, когда младший дуется, не зная, куда деть свои руки. Дальше поездка продолжалась в нервной тишине. Чонгук всё также ёрзал и охал, когда пробка надавливала на простату, а старший сжимал руль крепче. Кровь бурлила внутри, а голодный зверь рвался наружу, чтобы получить желаемое. Когда же они, наконец, добираются, Пак паркуется у многоэтажки. — Говоришь, чуть не обкончался? — Чонгук хмурится, не понимая, к чему тот клонит. — А я думал, что ты захочешь кончить, получив своё вознаграждение. У парня в сие же секунду загораются глаза и он кидается на него с поцелуями, прося его об этом, нет, моля его дать ему кончить. Чимин ухмыляется нетерпеливому мальчику и отодвигает его, наклоняясь к его паху. Он медленно расстёгивает ширинку, поглаживает твёрдый член под мокрыми трусами, после доставая его. Чон шипит от прохладного воздуха и дрожит, когда чувствует горячее дыхание на головке. Старший облизывает головку, пробуя на вкус, а потом вбирает её в рот, немного пососав и выпуская с характерным чмоком. Парень хнычет и стонет, перед его глазами звёзды взрываются, а за ними планеты, когда член проникает полностью в горячую полость рта. Чимин сосёт с любовью, глубоко вбирая, двигая головой вверх-вниз в размеренном темпе, сжимая член у основания. Чонгук теряет пальцы в мягких волосах Пака и похоже голос. Чимин успевает вытащить член изо рта, когда парень кончает с хриплым стоном и очень много, пачкая лицо хёна, свои брюки и рубашку. Пока он приходил в себя, Пак достаёт из бардачка влажные салфетки, избавляясь от белёсых капель. — Ну что продолжим в твоей комнате? — Почему мы не можем это сделать здесь? — без сил спрашивает Чонгук. Пак заботливо заправляет его рубашку и целует в приоткрытые губы, сплетая их языки. Младший ластится, обнимает за плечи и стонет в поцелуй, когда пробка вновь даёт о себе знать. — Нет, мы пойдём к тебе в комнату, я так хочу её увидеть, когда мне ещё такой шанс предоставится. Они выходят из машины и идут к подъезду, после поднимаясь на лифте на нужный этаж. В лифте никого кроме них и Чонгук позволяет себе шалость — обнять любимого хёна, как можно сильнее прижимаясь, позволяя рукам оглаживать бёдра. — Там нет ничего интересного. — Как же нет? А твои детские трусишки? — Чон несильно бьёт его, а Чимин не сдерживает смеха. Выбравшись из лифта, Гук достаёт ключи и открывает дверь, впуская их в тёплую квартиру. Чимин осматривает жилище, присвистывая, отмечая про себя, как хорошо нынче зарабатывают священники. Комната Чонгука и правда была совершенно обычной, но Паку она всё равно доставляла такой восторг, ведь здесь живёт его мальчик: за этим столом он делает домашнюю работу, в это зеркало он каждый день смотрится, в этом шкафу хранит свои вещи, а на этой кровати спит и видит сны. Чимин садится на постель и она прогибается под его весом. Ему это безумно нравится, он проводит ладонью по одеялу, а после падает на подушку, вдыхая полной грудью запах. Наслаждение накатывает на него с головой, чувствуя знакомый и любимый аромат. — Какой же ты извращенец, хён. Постыдился бы. — Я не извращенец, я чонгукофил, — он хватает его за руку и парень падает на него сверху, удобно устроившись на его груди. — Мне стоит бояться? — хихикает Чон. — Это мне нужно бояться, что я так помешан на тебе, — их губы встречаются в страстном поцелуе и голодный зверь наконец-таки вырывается наружу. Чонгук оказывается снизу и уже без рубашки. Холодные пальцы рисуют незамысловатые узоры на теле, заставляя рой мурашек разбежаться под выпирающими рёбрами. Оторвавшись от набухших от долгого поцелуя губ младшего, Чимин выцеловывает его шею, спускаясь к веткам острых ключиц, оставляя укусы. Он скручивает его соски, наслаждаясь всё ещё хриплыми стонами. — Разденься, — приказывает Чон и тот выполняет беспрекословно. Чонгук искусывает губы и проводит пальцами по груди Пака, собирая электрические заряды на кончиках. — А теперь живо вытащил из меня пробку и вставил свой хер. Чимин улыбается такому настрою парня и вновь слушается его, мучить его уже приравнивается к мучить себя. Гук шипит и извивается змеёй, когда ощущает свободу. — Можешь ругаться, — забавляется старший. — Иди в задницу к сатане. — Хорошо, дьяволёнок, сейчас я тебя отдеру, а потом скажу твоему отцу, что лечение прошло успешно, — Чимин подставляет член ко входу и смеётся с закатанных глаз Чонгука. — Ты невозможен, ах, блять, да! Чимин толкнулся и стал вбиваться в желанное тело остервенело, кусая чужие губы, сжимая его бёдра до посинения. Парень закидывает голову и сходит с ума, а Пак от него. У Чонгука прорезался голос, когда он вошёл глубоко и замер так на мгновение, после перейдя в ленивый темп, надрачивая ему и лаская стройное подтянутое тело. Видеть Чонгука таким бесстыдно открытым, стонущим его имя и изгибающимся так грациозно-мило — божественное зрелище. А ведь Чимин просто наблюдал за ним в церкви, когда тот пел о Иисусе, каждый божий праздник. Он восхищался его волшебным голосом, он не мог поверить в то, как тот красив среди икон, как прекрасно невинен и свят, но любопытный мальчик сам приблизился к дикому зверю и попался в его лапы. Как же младший сумасшедше красив в колено-локтевой, выгибая спину по-кошачьи. Пак всегда целует его ямочки на пояснице, он их так обожает. Он прижимается грудью к его спине и кончает, простонав в его ухо. Чонгука бьёт дрожь и он кончает следом, весь сжимаясь. Чимин выходит из него и укладывается рядом, обнимая руками и ногами. Младший довольно мурчит и почти засыпает. Вдруг они слышат, как ключ поворачивается в замочной скважине входной двери. Чонгук с непередаваемым испугом взглянул на Чимина, в мыслях уже прощаясь с этим миром, потому что отец не простит, ни за что не простит. И их застают одевающимися и такими открытыми. Чонгук ещё никогда не видел столько разочарования в глазах отца, в них будто свет померк и они стали бездушно стеклянными и такими страшно холодными. Он смотрит на полуголых парней, на которых чёткие следы секса, которые нет смысла оправдывать. — Я могу объяснить... — начинает Пак, но его обрывают. — Мне больше не нужны Ваши объяснения, просто убирайтесь из моего дома и больше не смейте появляться на моих глазах. И я запрещаю Вам видеться с Чонгуком, только попробуйте ещё хоть раз подойти к нему. Младшего лихорадит от гнева отца и его глаза застилают слёзы. Чимин, не желая спорить с мистером Чоном, решил молча собрать остальные вещи и уйти, зная, что навряд ли тот его послушает вообще когда-нибудь. Гук смотрит то на отца, то на Пака и не понимает, что ему делать. Это всё так глупо и заезженно, так попасться просто феерически тупо. Он не может это всё пустить на самотёк. Словив Чимина за локоть, он останавливает его, и на него уставились удивлённые пары глаз. Чимин ловит убийственный взгляд мужчины и просящий парня, улыбаясь ему. И его улыбка такая грустная, отвратительно несчастная, уголки губ подрагивают, но он, чёрт возьми, улыбается, чтобы поддержать, глазами прося не отчаиваться. Чонгук кажется теперь знает, что ему делать. — Он никуда не уйдёт, пока я тоже не соберу свои вещи, — уверенным голосом произносит Чон, смотря в лицо своего родителя. Тот в ужасе топчется на пороге комнаты, искренне не понимает, что вытворяет его сын. — Я не думал, что ты падёшь так низко. Этот, — он опустил ругательство и продолжил, — тебе дороже, чем собственный отец? — Я люблю тебя также сильно, как и хёна, ты просто не понимаешь! И да, я не такой святой, как ты себе представлял всё это время! — Чонгук выдохнул, посмотрев на Пака, который крепко держал его руку, но заметно нервничал и чувствовал вину. — Если ты не сможешь смириться с этим, то уж извини, но и я не собираюсь мириться с тем, что ты изолируешь меня от него. Пойми, ты этим меня не убедишь, что моя любовь к нему всего лишь заблуждение и я глупый ребёнок. Но я давно уже не ребёнок, пап, и тебе пора бы понять это, мне скоро 20 и я не буду вечно петь в твоём хоре. С минуту они молча смотрели друг на друга, Чонгука наконец-то перестало трясти и он успокоился. Ему и правда надоела эта гиперопека отца, хоть он его прекрасно понимает, но когда-то этому нужно будет поставить точку. — Что ж делай, что хочешь, да будет с тобой Бог. Теперь он твой единственный отец, а я всегда буду ждать тебя в исповедальне, — мужчина отвернулся и ушёл, оставляя их одних и тяжёлый осадок внутри после своего присутствия. — Ты уверен, что не пожалеешь потом о своём решении? — уточняет Чимин, следя как младший одевается и собирает чемодан. — Ты же не дашь мне пожалеть об этом? — улыбается Чонгук и за эту улыбку Пак готов жизнь отдать. — У нас хоть и не вышло всё как в рекламе с Orbit, но потом я могу твоему отцу отправить посылкой жвачку, чтобы он сильно не расстраивался. Он любит мяту? Чонгук отрывается от складывания одежды и оборачивается на хёна, серьёзно смотря на него, а потом засмеявшись в истерике. Он подходит к нему и целует горячо и грязно, кольцом обхватывая его шею. — Ты невыносим, Пак Чимин, — хихикает парень, всё ещё не выпуская его из рук. — Я хочу, чтобы ты всегда так заливисто смеялся и не смел больше плакать, понял меня? — ему кивнули. — Отлично, — поцелуй в лоб, — а теперь давай сюда свой чемодан, тебя больше здесь ничего не держит. Перед тем как покинуть квартиру, Чонгук бросает взгляд на запертую дверь комнаты отца, который, наверняка, молится за него, и оставляет ключи на полке в прихожей. Его больше здесь ничего не держит. Выйдя на улицу, Чонгуку показалось, что даже воздух ощущается как-то по-другому, и он прикрывает глаза, вдыхая его и растворяясь. — Щас без тебя же уеду, — слышит он и тут же бежит к машине Пака. — Ну, нет, ты так просто от меня не отвяжешься. Машина трогается и отец Чонгука из окна провожает глазами уезжающий автомобиль. — Раз так, тогда предлагаю тебе отправиться в путешествие, которое я называю "Пак Чимин отвезёт вас в любую точку мира только попроси или лучше отсоси". — Концовкой всё испортил, придурок, — подхватывает заразных смех Чонгук, качая головой тупой шутке. Он смотрит на проплывающие дома и высотки, а потом на любимое лицо, удостоверяясь, что его решение верно и здесь не нужны никакие доказательства. Он не святой, а его парень сущий дьявол — всё просто идеально.