Жизнь покажет

      Тео открывает глаза резко, на вдохе. Холодно, одеяла нет. А совсем рядом сонный шорох простыней – чёрной кляксой Борис, в серое тонкое одеяло закутанный, точно гусеница в куколке, ни сантиметра ткани для Тео не оставил – разместился близко-близко, а тепла полноценного Тео всё равно не перепадает, только сбоку чуть-чуть, слева, горячее, чем с правого бока. Одна холоднющая Борисова нога из-под одеяла вылезла (и так всё одеяло забрал, паршивец, а ноги всё равно леденющие, хоть ты тресни) и поперёк Тео лежит, худое колено острым белоснежным углом мутно выделяется в темноте. Тео хмурится и закрывает глаза.       Тео просыпается снова. В комнате уже почти светло, на часы без очков щуриться смысла нет. Дышать трудно, как будто мешает что.       А, ну понятно всё – не что, а кто: уже под самым носом чёрной пушистой шапкой шевелюра Бориса вырисовывается, волосы разной длины в разные же стороны торчат дегтярными тончайшими лучиками, кое-где вьются, змейками извиваются.       Палёным пахнут, пахнут огнём, как будто Тео подкинули под нос обожжённый воротник от меховой шубы. Он заставит Бориса запах этот вымыть – или сам вымоет, насильно, честное слово. А то как чёртов язычник на Иванов День. Лучше пусть пахнет ядрёным ментолом, чем палёной кошкой. И кошка эта бестолковая ещё и всё его, Тео, личное пространство заняла. Но Тео не привыкать.       Ещё месяца 3 назад, кажется, когда очередной хмельной вечер в тусклые окна борисовской квартиры в Антверпене заглядывал, они не были так близки. Или были, чёрт их возьми, сотни лет они уже были, тысячи вместе уже провели – у Тео с Борисом сбивается ощущение времени, и одновременно же с этим он ход времени после Антверпена теперь чувствует как ничто другое.       И когда, в какой момент начались, как он позволил им начаться – этим нескончаемым поцелуям – Тео понятия не имел. Помнил только, как однажды вечером очки яростно и тупо впились в переносицу, как почувствовал привкус водки и сока мандаринов на губах.       Вспышка, отпрянул, испуганные глаза Бориса напротив – того и гляди дёру даст. Приглушённый свет, бьющий по обонянию запах медицинского спирта и засохшей крови, быстрые шаги, лунное лицо в руках, кончается кислород, очки на пол летят подбитой птицей, а за ними и сам Тео куда-то летит: в тощие осторожные касания и объятья, в мокрые поцелуи, в слёзные слова любви, на русском, на украинском, на польском, на шведском...       Язык у Бориса – помело, конечно, но когда он Тео целует – в кисть художника превращается: широкими мазками по губам, по чужому языку, шее, ключицам – по его художественному маршруту можно анатомический дневник составить.       Бориса всегда много, от Бориса спасу нет. Наверное, поэтому в Вегасе Тео с ним себя не таким одиноким чувствовал – Борис обволакивал его пространство, как одеялом, Борис сам – пространство, Борис сам – весь мир, чернильно-угольный мир с блестящими глазами.       Тео аккуратно пытается рукой убрать вездесущие волосы Бориса от своего носа, примять, отвести подальше – ничего-то у него не выходит. Раздаётся недовольное фырканье, что-то неразборчивое ещё, запах перегара – помятое лицо Бориса у Тео на груди, подбородком куда-то в область ключицы остро упирается. Глаза сонные-сонные, брови друг к дружке сведены, зевает так широко, что глотку видно, и сразу же громко чихает Тео в плечо – хоть не в лицо, и на том спасибо.       Повернулся обратно, лицом к лицу, нос к носу, одна бровь недовольно вверх взлетает, чего, мол, опять не так?       – Сопли свои с меня вытри, будь добр. И будь здоров.       – Ага, ты ещё «rasti bol'shoi» скажи, – Борис просьбу пропускает мимо ушей и недовольно чешет нос. – Ещё раньше вскочить не мог, Поттер? Прям вот чтоб с петухами? А волосы мои тебе чем не угодили? Блох там нет, вшей тоже, я проверял. Позавчера!       – Да у меня на эту твою гарь скоро аллергия начнётся! Я ведь... – Борис резким крепким перегарным поцелуем ему рот затыкает. Тео готов кричать от возмущения, но кричать Борису прямо в рот, как в рупор, кажется не лучшей идеей.       – Спи ещё, говорю! – Борис опять кладёт голову на грудь к Тео, на этот раз лицом вниз (длинный нос неудобно Тео в кожу упёрся), цепкими пальцами его ладони сковав на всякий случай, чтобы к голове к его больше не лез. – А то вфё левыт, волофы фувые лапает. Бефпредел, фредь бела дня! – искажённо глухо бубнит он Тео прямо в грудь.       И как ни странно, Тео подчиняется. Слишком устал мотаться туда-сюда, слишком ему надоело вставать ни свет ни заря так часто. Все эти мистеры Эдисоны да Ньютоны совершенно точно должны заиметь привычку назначать деловые встречи не в самую рань, потому что после ночного самолёта собрать мозги в кучку не представляет, кажется, абсолютно никакой возможности. А тут вроде как и день полностью свободный, и он не один больше, хотя бы на какое-то время – Борис его то и дело по всей Америке то там, то сям нагоняет, хотя Тео и не просил, вообще-то. Но Борис есть Борис, он же как репейник комнатный. И Тео с ним легче, спокойнее, что ли. И это его, кстати, уже почти месяц абсолютно не пугает. Ну, или почти не пугает.       А вообще, иногда Тео стал сниться Вегас. Их дом, в котором порой бывало так тихо, что, если крикнуть, как Борис любил говорить, эхо в ответ пошлёт тебя куда подальше. Или если всматриваться в темноту, темнота посмотрит на тебя в ответ. И как же сильно потом, лёжа на кровати Велти, тщетно пытаясь заснуть, Тео хотел, чтобы темнота взглянула на него, как и прежде, пронзительно-блестящими родными глазами.       Глаза эти у него на подкорке были, как на кассету, записаны, там же и остались. Только глаза эти теперь снова следят за ним неустанно. Глаза Ангела-хранителя, глаза беса божьего.       Утро только тогда хорошее, говорит Борис, когда начинается в обед. Но и этот срок, они, как выясняется, благополучно prosrali. Впрочем, не в первый раз уже.       – Поттер! Трусы мои не видел?       Трусы? А трусы где-то в углу лежат, бесхозные. Они у Бориса, кажется, как ненужная роскошь ещё с Вегаса.       – Там, где ты от них вчера благополучно избавился, – ворчит Тео, пытаясь сообразить, все ли свои вещи он в чемодан уложил или забыл чего.       – Нам завтра уезжать.       – Ты такой догадливый.       – Вещи-то хоть мои простирнёшь? – Борис лежит на кровати в одном полотенце на бёдрах, каналы на телевизоре торопливо перещёлкивает.       – Трусы свои сам, блять, будешь стирать.       Борис со всего маху серую, оживлённо-помятую подушку швыряет Тео прямо в лицо.       – Получил в хлебальник? А то трусы ему мои, понимаете ли, не нравятся! – заливается Борис лающим своим смехом и вскакивает с кровати. – Вообще без них ходить буду! Как в старые-добрые!       Ответная подушка не заставляет себя ждать, вот только до цели ей далеко – Тео сантиметров на десять левее Борисова уха промахивается.       – Руки у мастера золотые, растут откуда только – непонятно! – у Бориса случается чуть ли не припадок истерического смеха, он весь пополам складывается, обхватив тощий живот обеими руками.       Тео цокает языком, «идиот», мол, что-то недовольно бубнит и отворачивается, чтобы галстук завязать.       И почти сразу на него сзади Борис напрыгивает, обхватывает шею руками длинными, вездесущими. Тео пытается его стряхнуть, матерится – и наконец опрокидывает его спиной на гостиничную кровать, но Борис тут же его за собой и утягивает, подминает под себя, победно скалится.       – Снимай стекляшки – бить буду! – встряхивает спутанными волосами, над Тео нависает, любуется.       Целовать и целовать, как обезумевший, как сумасшедший – только бы успеть, не отпустить, только бы ни один участочек, пусть самый маленький, кожи не упустить. Какой там, к чёрту, галстук, если и только что надетая рубашка уже закинута куда-то в угол самый дальний, самый тёмный?       Горячее дыхание, прерывистое дыхание, дыхание на коже, по всему телу. Бледный свет от бесполезно занавешенного окна, тёмный угол со злосчастной рубашкой без пуговицы.       Под тканью брюк быстрыми аккуратными руками, длинными пальцами. Как будто и не было всех этих лет, как будто ничего не было – всё иллюзия, обман, и они прямо из Вегаса, взявшись за руки, шагнули во взрослую жизнь вместе. И каждый раз по ощущениям как первый чувствуется, только опыта (да и уверенности, наверное) побольше.       Борис и сам, кажется, впадает в какой-то транс, как только выражение лица Тео видит. Как глаза закрываются, как с тихим стоном и какими-то всхлипами выдыхает часто-часто, как слезинка находит свой путь по щеке из-под опущенных ресниц.       От Бориса не скрыться, не уйти, и Борис это прекрасно знает. И как же он рад, как доволен, ведь он видит и знает и то, что с ним Тео эмоции скрывать совсем не умеет, хоть и пытается, изо всех сил ведь пытается. Но заветная секунда с любой девушкой с Борисом в тысячелетие превращается, кутает время наслаждением и сладкой истомой, затмевает собой белый свет прозрачной слёзной пеленой.       И Борис не оставит его, не отвернётся, Борис сцелует каждую слезинку, расцелует лицо, ему дорогое. С каждой сцелованной слезой он наполнится силой, энергией, для Бориса это награда, повод вновь и вновь становиться спасательным жилетом, который плотно прилегает к телу, на дно не даёт уйти, держит руками-ремнями крепче крепкого.       И всё равно, даже без встреч, ни один день у них спокойно не обходится – там заселились, оттуда уехали, «Можно Ваш паспорт, пожалуйста?», холодный кофе и промозглый дождь, тёплая водка и приветливое побережье. Учтивые переговоры, Борисово «Nashe Vam, s kistochkoy!», учитывая тот факт, что клиенты ни слова по-русски не понимают.       И всё не так плохо, и кажется, что жизнь наконец идёт в гору. Всё как надо, всё на своих местах. А правда это или нет… Ну, жизнь, наверное, покажет.