Фартовая

      - Динь, откуда это? Где взяла, спрашиваю? - Тоном следователя допытывается Сурганова, держа в руке миниатюрную банку красной икры. В другой руке у нее консерва чуть побольше, блещет названием: "Камчатский краб".       - На рыбалку ходила, - пожимает плечами Диана, вручая ей также куртку и шапку. Пусть повесит на место, раз уж взялась хозяйство вести. Разувается с усилием, устала. И щеки отморозила, кажется.       - А варежки? Варежки где, потеряла? - Света на мгновение теряет нить допроса, в суете не найдя вязаных рукавиц, которые Динка терпеть не может. Колются!       - В левом кармане глянь, - бурчит она, недовольная этой сверхопекой. Никак не привыкнет, что живут вдвоем, и Светка на правах любимой девушки окружает ее своей заботой. Приятно, конечно, но как-то неловко. Присматривает за ней как за дитём малым, ей-богу!       - Потеряешь, новые на веревочке пришью, - заявляет скрипачка на полном серьезе, как будто прочитав ее мысли. Ничего удивительного: чересчур эмоциональная Диана скрывать своих чувств не умеет, и негодование у нее на лице написано.       Причем, она нарочно раздувает из мухи слона, надеясь отвлечь внимание от вещей поважнее. Чтобы скрыть воровство, например. Жаль, Светку просто так не проведешь. Сурганова по пятам следует за ней из коридора в общажную кухню, куда приходится зайти в поисках консервной отвертки, а заодно к рукомойнику. Все второпях, не привлекая лишнего внимания соседей. Не очень-то хочется делиться добычей, изголодавшись до чертиков. Света порывается продолжить разбирательство, но Кулаченко вовремя шипит на нее. Молчи! Сейчас налетят, как мухи на мед!       Вот уже второй месяц, с концами сбежав во взрослую жизнь, они мыкаются в промерзшем насквозь студенческом общежитии Магадана. К родителям Динка больше ни ногой. Даже видеться с матерью наотрез отказалась. Все равно сплошная ругань и придирки. Когда-то она позарез нуждалась в маминой поддержке, безуспешно пыталась заслужить любовь. А теперь уже поздно. Выросла девочка. У нее своя семья.       - Ну, признавайся. Стырила. Стырила, да? По обыкновению спокойные серебристо-серые глаза сейчас буквально мечут молнии. Подождав, пока дверь в комнату захлопнется, Светка звучно ставит консервы на стол. Коротко морщится, подчеркивая презрение к происходящему, но остается стоять на месте, и подруге не дает подобраться к трофею. Руки у обеих скрещены на груди.       - Ой, не нуди, кузнечик! По-человечески прошу! Не стырила, а взяла. В гастрономе. Не выдержав безмолвного минутного сражения взглядами, первой отступает Диана, плюхнувшись на неразобранный диван. Откинув голову назад, на мгновение прикрывает веки. Устала, чертовски устала за день на учебе, промерзла, часами раздавая листовки возле универмага – по просьбе знакомой, за смешную плату. К тому же, эта кража напоследок...       Даже в относительно отапливаемом помещении снять свитер нет никакой возможности. Тридцатиградусный мороз за окном, а она еще не отогрелась как следует. Вмиг продрогнет! И Света тоже тепло одета. А то слишком часто простужается. Не взирая на отговорки, пришлось одолжить ей кое-что из своих вещей. Пусть утепляется. Раздражаясь чужой заботе, Диана сама же порой проявляет недюженное беспокойство; в особенности, касаемо Сургановой. И в гастрономе, кстати, думала о ней. Чем бы угостить? Праздники все-таки. Но, кажется, Светка не очень-то благодарна.       - Мгм. Взяла. На какие средствА, интересно? И чтобы мы делали, если бы тебя в обезьянник загребли?       Ой, какая она смешная, эта питерская гостья, когда подражает Динке, выражаясь на дворовом жаргоне – и красивая, когда злится. Одно непонятно: сейчас-то зачем? Все ж обошлось. Никто не умер! Слово в подтверждение жизнерадостным мыслям, у нее тут же урчит желудок. Вон, сколько всего вкусного перед носом!       - Не боись, я фартовая! Ну Светик, не сердись, давай покушаем вместе. Ты же опять меня ждала. Проголодалась, небось.       Для пущей скромности опустив глаза, Диана едва сдерживает ослепительную улыбку. Сработало! Светка сколько угодно может дуться на нее, кидать свои косые взгляды, но, как говорится, война войной, а обед по расписанию! Ну, то есть ужин.       Спустя несколько минут, сидя друг напротив друга, обе уплетают гречневую кашу и бутеры с маслом. С маслом – это сильно сказано. Так, маргарин обыкновенный. А гречка и подавно Динке поперек горла. Надоело это однообразие. По поводу закуски все же намекнуть не решается. Слишком суровое у Светы выражение лица. Ничего, наестся – подобреет. Вообще-то, Диана исключительно против, чтобы ее дожидались по вечерам, не касаясь к еде. Что за ненужные церемонии? Нечего Светке морить себя голодом только потому что кое-кому пришлось задержаться.       И все же каждый раз нежность пробирает душу, как подумает, сколько между ними таких моментов. Несущественных, но каких-то очень личных – они сближают, привносят ощущение родства. Вот вроде бы совсем недавно живут под одной крышей, а уже действует семейный устав, согласно которому ужинают и ложатся спать всегда вдвоем, рядышком. Вне зависимости от обстоятельств. Даже поссорившись. Это не обсуждается.       Следующий пункт: говорить правду, даже самую хреновую, и поскорее. Напряжение грозовой тучей повисло в воздухе. Отодвинув тарелку, Света выжидающе постукивает пальцами по столу. Что, аппетита нет? Диана наяривает ненавистную кашу как ни в чем ни бывало, в надежде отсрочить казнь, хотя понимает – ей не выкрутиться.       - Добавки? - Неожиданно интересуется Сурганова с присущей заботой в голосе. Кивок. Неужели обошлось?       Диана нервно сглатывает и глазам не верит, когда прямо перед ней на блюде появляются бутерброды с икрой. Аккуратно, один за другим Света штампует их в своих изящных руках, не жалея содержимого консервы. Каждый ломтик хлеба тоненько промазан маслом и щедро сдобрен поверху яркими бусинками. Икорка блестит, ненавязчиво источает вкуснейший аромат, от которого слюнки текут. Не удержавшись, Диана тянется к угощению, но тут же одергивает себя.       "А ты?" - Как бы вопрошает взор по-детски распахнутых изумрудных глаз. Это происходит машинально, на уровне импульса: все самое лучшее – Светке! Сердце решает прежде, нежели она успевает подумать. Тем острее в следующее мгновение жалит демонстративный отказ. Сурганова, покачав головой, отходит к окну. Нет, ни за что. К ворованному даже не прикоснусь. Ешь сама, раз такая дурочка! Света не произносит ни слова, но Диана почему-то уверена, что именно так она и решила. Это заметно даже по ее горделивой осанке у окна на фоне ночного города. И у кого еще строптивый характер!       - Свет, а Свет... Ну что с тобой, ну иди сюда. Что ты, как маленькая, - примирительно тянет Диана, а у самой на душе кошки скребут. Да разве ж она хотела ее обидеть! Не выдерживает: - Светлана Яковлевна, не молчите на меня! А в ответ презрительный хмык и тишина. Только за стенкой гремит Led Zeppelin. Видимо, сосед совсем охамел и решил устроить дискач на ночь глядя. Нет уж, при виде Светки такой холодной, безразличной к ней, никакая икра в рот не полезет, и чувство такое, как будто петля на шее затянута! Делать нечего, капитан идет на абордаж.       - Так и есть. Мааленькая. И вреднющая! - Заявляет она Сургановой на ухо, приблизившись вплотную. Обнимает за плечи, жмется к ее спине, словно нашкодивший зверек. Вины своей не понимает и не признает, но всеми силами заглаживает ситуацию. Искренне, с юмором. Готовая взорваться от возмущения, Света поджимает губы. Ей вовсе не смешно.       - Ладно, хочешь, я завтра же пойду туда и сдамся с поличным? Так и скажу – украла. Под курткой вынесла две банки консервов. И пусть вызывают ментов. Чтоб по-честному. Думаешь, мне слабо, да?       Света смотрит на Диану вполоборота как на сумасшедшую. Совершенно чокнутую. Невменяемую. Общественно опасную личность. И кажется, верит ей на слово! В глазах мелькает тщательно скрываемый страх. Не за себя, конечно. Не потому что стыдно. Просто она не может позволить Динке совершить очередную глупость. Чувствует себя ответственной за нее с самого начала. Желает ей только добра. Никому не отдаст на съедение. Уж лучше возьмет на себя все грехи. Она, все-таки, старше! Пытливо закусив губу, Диана глядит на Свету исподлобья, угадывает разразившуюся в ней борьбу. Ага, вот и пошатнулись хваленые принципы!       - Не нужно. Только не делай так больше, хорошо? Мы взрослые, адекватные люди. У нас есть руки-ноги и голова на плечах. Мы сами в состоянии заработать себе на еду. И на все остальное тоже. Обязательно заработаем. Ты меня поняла? Не унижай себя...       Тут надо бы возразить, что в их семье за адекватность отвечает Светка, Диана на такую фигню не подписывалась, и вообще у них предельно противоположные моральные устои. Все, что неприятно задевает за душу скрипачку, вполне приемлимо по мнению магаданской нечисти, и наоборот. Но может, они потому и вместе, чтобы научиться друг у друга чему-то новому? Например, Диньке не мешало бы немножко посерьезнеть. Спуститься с небес на землю. А то как-то даже тревожно за нее, дичайшие поступки порой выдает! Бесшабашная слишком. Импульсивная, как ребенок.       И этот ребенок учит Свету иначе смотреть на мир. Относиться ко всему проще, разбавив черно-белые тона ноября июльской палитрой красок. Рисковать поминутно. Получать удовольствие от жизни, чистейшее эгоистичное удовольствие, и не испытывать угрызений совести на сей счет. Жизнь одна, времени у них не так много и никому они ничем не обязаны. Ну, кроме злосчастного гастронома, разумеется, за нанесенный ущерб в размере двух банок рыбоконсервной продукции. Но это поправимо. Рассчитаются как-нибудь. Подумаешь, еще месяцок на гречке. Света неприхотливая, однообразие в еде не удручает ее. А чтобы Диана не голодала, завтра же подыщет себе вторую работу.       - О чем задумалась, кузнечик? - Шепчет та, целуя подругу куда-то в затылок. Не упускает случая приласкаться. Нежно водит носом вдоль шеи. Пыхтит нарочно, как ежик. Чувствует, что Светка больше не сердится, совсем-совсем. И сразу будто камень с души!       Сурганова восхищенно кивает на снегопад за окном в золотой веренице фонарей. Посмотри, как красиво, Динечка! Обычно Диана не разделяет подобных чувств. Ну что такого некоторые находят в этой унылой зиме? Да снег на севере лежит по полгода! Надоест еще! Но сейчас, находясь в желанных объятьях, даже ей приятно полюбоваться сквозь морозный узор на сугробы и звездную даль магаданской ночи. Время позднее, на улице ни души, только ветер свистит в водосточных трубах, поднимает пургу. Торчать у окна подолгу неуютно, вон, у Динки уже нос холодный, поэтому Света, как бы очнувшись, ненавязчиво тянет ее за собой:       - Чудо мое, пойдем чай пить, а? А через полчаса, веселые и в кои-то веки сытые, они беззастенчиво целуются в тусклом отблеске настольной лампы. Светкины губы теперь не только нежные, но еще и маслянистые, очень аппетитные – с привкусом икры и юношеского адреналина, который до сих пор стебет Динку при мысли об этом сумасшедшем ограблении. Она, если честно, сама не поняла, что на нее нашло и как так получилось. Прям мороз по коже! Сурганова словно озвучивает ее чувства, лукаво усмехнувшись:       - Что, Динь, теперь будет, о чем вспомнить в старости? И сама же снимает с нее очки – в качестве приглашения продолжить поцелуй. Диана от такого нахальства мгновенно краснеет. Этот жест прекрасно ей известен. Он обезоруживает, заставляет чувствовать себя как под арестом. Дабы успокоить нервы, она надкусывает еще один бутерброд. Половинку протягивает Свете. Так вкуснее.       - Крабов есть не буду, - неожиданно объявляет с набитым ртом. - Мне по-гороскопу не положено. Света прыскает со смеху, покачав головой. Господи, Динка! Выдумщица! Верит во все и ни во что одновременно. Сущий скептик вроде бы, а ведется на каждый астро-прогноз в журнале. Ну, хотя бы потому что это модно. Стоит надеяться, что воровство в духе киношных гангстеров у нее в моду не войдет.       - А мне, значит, положено?       - Тебе? Вполне. Меня же постоянно норовишь укусить! Диана и сама еле держится, чтобы не заржать, настроение хорошее, а тело пробирает дрожь. Она старается не глазеть на Свету, но постоянно ощущает ее взгляд. Этот прищур с хитринкой, который тоже изучила. И руку на пояснице, нежную и нахальную в своих поползновениях под одеждой. Сурганова!       - Можно подумать, ты против, - шутливо цокнув языком, Света наслаждается замешательством Динки перед выбором: признать очевидное либо съязвить? - И вообще, у меня на севере дефицит витаминов, персик. Сказала – и сразу пожалела. Занервничала Динка. Все как всегда поняла превратно. Сейчас решит еще апельсинов ей притаскать! Но вместо этого уже через секунду ухо обжигает очумелый шепот:       - Тогда будем восполнять! И Динка седлает ее, буквально вдавив в хлипкий диванчик. Нетерпеливо елозит бедрами, приноравливаясь, вообще ведет себя беспокойно, пока не шлепнешь как следует. Торопится, истосковалась. А поцелуи долгие, тягучие – они оседают патокой в средине живота, щекочут нервы. Небольшая лампа на тумбочке сбоку, - единственный источник света в комнате, - внезапно начинает барахлить, мигая тревожными вспышками, и наконец, гаснет окончательно, оставив в кромешной тьме целое общежитие – это сразу выясняятся по недовольным возгласам в коридоре и на лестнице. Рыжеватый луч уличного фонаря на стене тоже исчез, а вместе с ним, как по заказу, лишились электричества еще несколько многоэтажек. Вот те на! Только снег за окном все метет и метет.       - Не ходи... Без нас разберутся, - шепчет Диана, совершенно выпав из реальности. По инерции встрепенувшись на шум, Света обратно льнет к ее губам, не имея ни желания, ни возможности разорвать цепкие объятья. Это даже хорошо, что темно и дверь заперта на ключ – никто их не потревожит, можно не скромничать, поддаться звериным импульсам. Чувство единения, отрешенности от внешнего мира накрывает их одновременно, когда уже полураздетые изучают друг друга на ощупь. Холодрыга в общаге стоит несусветная, особенно по ночам – аж вода замерзает в кранах, но у них на двоих бесконечное лето. ...Воздух раскален до предела, на висках проступают капельки пота – Динька сцеловывает каждую, блуждает юрким язычком за ухом, пока Светка млеет на боку, абсолютно беззащитная, раскрытая навстречу ее пальцам. Они дразнят ее, нежно скользя вдоль чувствительных складок, размазывая влагу вокруг клитора, и только после длительных, своебразных ухаживаний проникают вглубь. Свободной рукой Диана как в бреду накрывает упругую девичью грудь, уместив аккурат посреди ладони затвердевший сосок. Сурганова извивается, хнычет ей в рот, нарочно потираясь ягодицами о лобок – ну просто кошка, мартовская кошка в постели. Здесь не нужно слов, ее тело говорит само за себя, требует разрядки – и пальцы безостановочно движутся ему в угоду, нещадно пронзают сочную плоть, но в какой-то момент и этого уже недостаточно. У обеих напрочь срывает башню от происходящего.       - Будь хорошей девочкой, веди себя тихо, - выдыхает не своим голосом Диана, нечаянно сглотнув на полуслове. Ей мало, ужасно мало. Света для нее как воздух – никогда не насытится ею сполна. Одеяло откинуто, трусики робко спущены до колен. Она только теперь стягивает их окончательно, попутно награждая поцелуями манящую округлость бедер. Поглаживает, расслабляет всячески, убеждает довериться. Чувствует, как Света замирает от предвкушения, вполне осознавая, что и как сейчас будет. А вот она действует интуитивно, во многом доверишись телу. В голове сладчашее безмыслие, внизу живота – комок сахарной ваты. И этот комок растет, трепещет, сверкает всеми цветами радуги, по мере того как ее язык изводит нежнейшую пылкую плоть. Вопреки собственной просьбе, она планомерно оставляет влажные отзвуки, постанывает в исступлении – глухо и неровно, насколько позволяет тесное пространство меж ног, а также судорожно сжатая ладонь на макушке. Это Сурик, в качестве ласки скользнув петярней ей в волосы, то и дело оттягивает, направляет, сама же вжимается в ищущий рот, четко обозначив правящую позицию. У Динки от этих властолюбивых замашек соски стоят колом. С трудом приподнявшись на локтях, Света лепечет ее имя как заклинание, как молитву:       - Динка, Диня, Динечка... Нежные стенки спазмируют изнутри. Она заметно дрожит, впитывая вязкие соки. Пальцы движутся по инерции еще какое-то время – всего несколько секунд, но по ощущениям целую вечность, прежде чем, отдышавшись, Диана валится сверху. Зеленые омуты лихорадочно поблескивают, на губах хитрющая улыбка. Малейшую ответную инициативу моментально пресекают ленивым поцелуем – погоди, не шевелись, дай пообниматься. И вот они лежат в обнимку, соприкасаясь ненасытными телами, с гулко бьющимся сердцем – то есть не различая свои сердца.       - Что там с электричеством? Починили? - Подает осипший голос Кулаченко, кивнув в сторону двери. Спору нет, отличный вопрос после оргазма. Как раз вроде тех, что обсуждают семейные парочки в постели. Например, не пора ли затеять ремонт?       - К утру наладят, - обещает Света с такой уверенностью, как будто лично находилась в гуще событий. И так во всем. Динка верит ей, как ребенок, что бы ни случилось. Сразу успокаивается. Знает: раз Света сказала – значит, так тому и быть.       - А как ты думаешь, в двухтысячном будет конец света? Ну вы даете, Диан-СергЕвна! Впрочем, удивляться нечему, по ночам у нее вечно повышается любопытство. Что, как и почему – все ей расскажи. Снисходительный поцелуй в макушку:       - Не будет, не надейся. Нам с тобой еще большую сцену покорять. Диана тихонько смеется, натянув одеяло до плеч; возится, устраиваясь поудобнее: так, чтобы тепло и уютно было обеим. Она не станет разубеждать Свету. Не сегодня. В конце-концов, эти наивные мечты о будущем – все, что у них есть, кроме них самих. Они дают силы жить.       - Свет, а вот... Как бы тебе хотелось умереть? - Никак не угомонится Динка, очевидно, настроившись на болтовню. На часах половина первого – самое время для задушевных бесед. - Ну, чисто теоретически! Очень интересно, - спешно добавляет она, уловив некое замешательство. Боится спугнуть?       - Мне? - Сурганова в задумчивости медлит, окинув взглядом белесый потолок. Вместо звездного неба воображает на мгновение крышку гроба. Холодный саван вместо Динки под боком – он окутывает ее, повергает в непроглядную тьму. Так себе фантазии, но зато сразу становится ясно: она любит жизнь, она будет жить. Лет до ста, если повезет. А о смерти лучше вообще не думать. Какая разница, как это будет? Разве тут подгадаешь? У каждого своя судьба.       - Скучный ты человек, Светлана Яковлевна. Философ! - заявляет Динка, выслушав ее нескладные мыслишки на сей счет. - А я предпочту расстрел. Но чтобы легко и красиво! В самое сердце, навылет. Где-нибудь у воды, под зимним солнцем. Хочу держать тебя за руку, и еще...       Диана замирает на полуслове, довольно жмурится от ощутимых происков под одеялом. Суррганова! Опять сбивает с толку, пробегая трепетными кончиками пальцев вдоль ребер прямо к позвонку. Провоцирует россыпь мурашек, невзначай захватив мочку уха губами. Последний штрих – влажная дорожка поцелуев в шею. Ну как тут уцелеть?       - Не выйдет. Не-а. За банку икры больше трех лет не впаяют. Фартовая ты моя!       Пару секунд на осмысление, и вспыхивает натуральная борьба, в которой смех, отборный мат и нежные слова соединяются воедино, образуют чувство безграничного, ослепительного счастья. Магадан утопает в снегу.