Сорочий праздник

***

      Лю слышит напев ещё издалека, и от удивления мало не роняет туй-фа себе прямо под ноги. Хорош боец, нечего сказать, видел бы кто — стыда не оберёшься.       Впрочем, в положении Лю стыдиться уже решительно нечего — глупо, обривши голову, вздыхать о яшмовых гребнях, и тому, кто лежит, зарывшись в ил, на дне морском, выпасть из лодки уже не страшно.       — Растёт на горе ветвистая слива, в глубокой низине — дикие груши…       Жар полудня горячей ладонью давит на плечи — седьмой месяц в разгаре, а погода, милостью всех богов, третий день стоит очень ясная — бледно-голубой купол над головой гладок и пуст, как яичная скорлупа: ни облачка, ни единой морщинки на небесном сияющем лике. Душераздирающе пахнет нагретой лесной подстилкой, смолой и зеленью — налетел бы ветер, покачал бы стебли бамбука, но нет — зной вязок и неподвижен до того, что кажется — воздух ножом можно пластать. Кто же это там пренебрегает отдыхом в тени, да ещё и соловьём заливается?       Пение, между тем, приблизилось и стало отчётливее, а к нему добавилось неслышное дотоле позвякивание гуциня. Куда как уместные звуки для дворцового павильона, ну или хотя бы для приюта под ивами — но здесь, в глухом лесу?       Демоны с ним даже с цинем, хотя нужно быть поистине кудесником из числа парящих даосов, чтоб перебирать шёлковые струны на ходу, но ведь голос-то женский.       — Давно не видала я господина, и скорбное сердце как опьянело! — надрывается неизвестная певунья, и вдруг выныривает из-за поворота каменистой тропинки, полной горстью рассыпая впереди себя аккорды в стиле «гроздь черёмухи» — ни дать ни взять пьеса о несчастной любви, и отлично поставленная притом.       Загадка с музыкой разъясняется просто — деревянное тело циня пристроено обычным манером поперёк широко расставленных коленей, а сами колени эти обнимают круглые бока мохноногой лошадки — из тех, что могут вот таким задумчивым шагом брести добрую половину луны, и ни разу не остановиться на отдых. И всё же, сколь бы ленива ни была поступь лошади, всаднице, пожалуй, нужна немалая ловкость, чтобы совладать разом и с поворотами тропинки и с такими же прихотливыми извивами мелодии. Поводья, впрочем, зацеплены за луку седла, а значит барышня владеет искусством направлять коня одними лишь ногами, на северный варварский манер.       — Что же мне делать, что же мне делать? — горько жалуется она нависшим веткам горных сосен и пышным кронам павловний, а лошадь под ней согласно стрижёт ушами, и всё норовит цапнуть клок травы с обочины тропинки. — Забыл он меня, и наверно не вспомнит!       Лю понимает, что стоит с открытым ртом, словно деревенский дурачок, и спешит придать лицу более приличное выражение — счастье, что кусты дикого чая, давшие Лю приют, служат надёжным укрытием и, следовательно, корчить можно любые рожи совершенно без опаски.       Подивиться, конечно, есть чему. Украшенный перламутром гуцинь, летящие крылья рукавов, парчовая накидка, затканная золотыми лианами кудзу, великолепная алая юбка — сейчас, правда, безжалостно закатанная ради посадки в седло — изумительная сложная причёска, скреплённая частоколом шпилек-фениксов, нежнейшая кожа жемчужного лица и точёная яшма рук. Даже по-крестьянски поддетые под юбку штаны вышиты шёлком по шёлку, а крошечные изящные башмачки подобны рожкам молодого месяца. Не иначе обитательница Гуаньва, а то и сама фея реки Ло зачем-то показалась на глаза смертному!       И при этом — ни служанок, ни телохранителей, ни повозки, ни паланкина, ни заводного коня хотя бы! Одна, верхами, в дикой глуши, из поклажи только тючок, который верховая лошадь же и тащит, всей обороны от летнего солнца — притороченный к седлу бумажный зонтик, даже не раскрытый! Мыслимое ли дело? Где и когда в Поднебесной люди встречали этакое зрелище?       Незнакомка же, не ведая о присутствии поражённого зрителя, извлекает из циня широкий небрежный аккорд, и заводит новую мелодию, ещё жалостливее прежней:       — Ясный месяц на небе, белый и яркий-яркий…       Вяло бредущая кобыла уже почти поравнялась с нависшим уступом, и Лю видит всадницу так близко, что чувствует запах сандалового масла от её волос и различает каждую ресничку, обрамляющую совершенные миндалины глаз.       Если волей неба ты находишь кусок бесценного нефрита, лежащий на дороге, будет поистине неблагодарным оставить его валяться в пыли.       Медленно-медленно Лю поднимается на ноги, туй-фа скользит в ладонь обратным хватом — как жаль, что лук сейчас бесполезен, Лю предпочитает именно лук: быстро и чисто, но хладнокровно убить благородную даму совсем не то же самое, что втихомолку подстрелить одного-двух невезучих бродяг…       — И в тоске и печали я глаз уже не смыкаю…       Лю делает полтора шага по краю скального карниза и ещё полшага в пустоту, приземляется на дорожку. Лошадь, до морды которой осталось меньше чжана, предсказуемо шарахается, стукнув копытами по камням. Гуцинь издаёт жалобный вскрик, но не падает; не падает и всадница, только накидка соскальзывает от толчка с плеч, обнажая шёлк белоснежного жу. Дивное зрелище — было бы, в другой обстановке.       Лю, не в силах сопротивляться порыву, кланяется; дубинку, впрочем, держит на виду, как и нож в левой руке. Лошадь пятится и недовольно мотает головой. Барышня же, наново утвердившись в седле и вернув ноги в стремена, разражается смехом.       — Молю грозного господина о пощаде! Ничтожная не имеет защиты, кроме вашего милосердия, а потому сжальтесь!       По виду её, тем не менее, в последнюю очередь назовёшь испуганной. Ну и ну, можно подумать — наткнуться в одиночестве на разбойника на самом деле не опаснее, чем на комара или муху. Лю хмурится.       — Досточтимая госпожа, верно, искала дорогу к Жёлтому источнику, если решилась скитаться по здешним дорогам совсем одна? Из всех бед, что вы могли тут повстречать, уверяю, я — наименьшая.       Цинь исчезает в расшитом чехле, а девица оглаживает почти успокоившуюся кобылу по шее.       — Неужто встреча с таким обходительным юношей непременно грозит мне бедой? Как известно, даже тем, кто промышляет на дороге, не чуждо понимание Пути, а истинная добродетель что вьюнок — укоренится и на голой скале, коль скоро семечко упало в трещину!       «Надо было прыгать на круп, и сразу по башке бить», — мрачно думает Лю, а вслух отпирается от собственной предполагаемой добродетельности:       — Благонравие, увы, недостижимо для тех, кто обуреваем страстями, а моё положение столь бедственно, что пригоршня риса затмевает в моих глазах жемчуга мудрости. Сожалею, прекрасная госпожа, но если желаете выкупить свою жизнь и свободу, придётся поделиться со мной хотя бы связкой монет, не то — кто знает, до каких недостойных деяний я могу пасть в отчаянии!       Красавица качает головой:       — Милосердная Гуаньин, как это вас угораздило избрать столь низкий удел? Ни ваши руки, ни осанка, ни — особенно — ваш язык никогда не дадут вам приписать себе подлое происхождение. Как ваше имя? Или мне называть вас господин Цяо?       Лю опускает взгляд на свои ладони — ну ладно ещё выправка, но в них-то она что разглядела? — и отвечает неохотно:       — Иной раз наша судьба отнюдь не в наших руках, и драгоценная яшма может оказаться в мусорной куче, коль скоро её вымели вместе с сором. Зовите меня Си Шан, раз уж настаиваете на знакомстве.       — Наша встреча сулит огромную удачу, господин Си, — воркует девушка, и доверительно сообщает, — моё имя — Мэйшао Цы. Как видите, яснее знака и быть не может.       — Для меня, — парирует Лю, порядком устав от этого разговора. — Поскольку снабдит средствами продлить свою жизнь. Для вас, госпожа Мэй, удачи в этой встрече не заметно.       — Ну почему же, — улыбается барышня, — гораздо вернее вы обретёте то, что желаете, если согласитесь сопроводить вашу недостойную служанку к родным. Да и я, находясь под защитой столь доблестного мужа, буду покойна.       «Ну, хвала святым и небесным мудрецам, наконец-то добрались до дела», — радуется Лю про себя, и понукающее нетерпение подсказывает спросить:       — Ваша несравненная красота и прелесть наверняка дорого ценятся вашей семьёй. А вы что же, живёте где-то поблизости?       — В долине за перевалом, — поясняет девушка, — мы с братьями часто охотимся в здешних местах и я, признаться, не в первый раз теряюсь. Но в первый раз меня ищут так долго. Ну так что, согласны? Спустя ещё четверть стражи Лю тащится по тропе, держа поводья кобылы, а госпожа Мэй развлекает спутника светской беседой — подробный пересказ жизнеописания всех её пятерых братьев плавно перетекает в оду тем яшмовым покоям, что представляет собой их загородная усадьба (в столице, само собой, есть ещё одна, да и не только в столице) — и всё это щедро перемежается стихами, как старинными, так и сочинёнными тут же, что называется «за семь шагов». Лю, чья голова уже кружится от болтовни, пытается по временам вставить слово-другое, но больше молчит и думает — как так вообще случилось, что похитили скорее самого разбойника, чем барышню Мэй? Ответа на сей вопрос найти не получается.       Солнце проносится по небосводу с ошеломительной скоростью и падает за горизонт, а Лю за мороком беспечного разговора только тогда замечает наступление часа Свиньи, когда сумерки накидывают серую вуаль на заросли по обе стороны тропы, и снежная вершина за перевалом вспыхивает отражённым закатным заревом. Лю встряхивает головой и вдруг понимает, как сильно гудят усталые ноги, как ломит спину и как хочется пить. Сколько же ли осталось позади? И где они сейчас?       — Почти на месте, — говорит Мэйшао, и смотрит искоса — томно, почти кокетливо. — Я уже узнаю местность, мы совсем близко к усадьбе. Даже странно, что никто ещё не попался навстречу.       — Все ищут вас, видимо, — отвечает Лю вяло. Разговаривать не хочется, хочется прилечь прямо не сходя с места и проспать дня три. — Мы не можем продолжать двигаться в темноте. Если через полстражи не выйдем к домам, придётся заночевать в лесу. Госпожа Мэй, успокойте меня — вы не ошиблись?       — Нет-нет, уже близко, — щебечет Мэйшао. Лю протирает глаза, тщетно гоня усталость, и рассеянно удивляется — что это зажато в кулаке?       Оказывается — поводья. Потревоженная их рывком кобыла поворачивает, и её потный бок оттесняет Лю прямиком в кусты ежевики. Кусты, обрадованные вниманием, вцепляются в волосы и в ткань халата. Мэйшао хихикает, закрывшись рукавом — не обидно, но всё-таки Лю краснеет. С языка уже готовится соскочить какая-нибудь колкость, когда краешек глаза вдруг выхватывает…       Да нет.       Быть не может.       Померещилось!       Лю медленно поднимает руки к затылку, ощупывает причёску, словно бы ища застрявший лесной мусор, и, прикрывшись локтем, смотрит туда, где…       Хвост.       Рыжий пушистый кончик хвоста виднеется из-под парчовой расшитой накидки, и Лю продирает ознобом ужаса, особенно чувствительным поскольку не одна лишь лошадь сильно вспотела дорóгой.       — Драгоценная госпожа, — говорит Лю, и голос звучит будто со стороны, хриплый и чужой, — не лучше ли будет вам подбодрить лошадку и добраться до дому, покуда ещё хоть сколько-то видна дорога? Там пришлёте слугу с лампой, а я подожду здесь.       Лю отводит взгляд, а когда набирается смелости снова посмотреть на спутницу — хвоста больше не видно. Всё выглядит нормально, благопристойно, но…       — Вот уж не думала, что доблестный муж утомится быстрее меня, ничтожной, — тянет Мэйшао, и глаза её ярко блестят в подступающем сумраке. — Не бойтесь, осталось совсем чуть-чуть.       Тени внезапно кажутся Лю живыми и голодными. Над вершинами сосен видна острая улыбка Луны, так похожая сейчас на улыбку Мэйшао. «Цисицзе», — некстати приходит на ум. Седьмой день седьмого месяца, ночь умений, день рождения седьмой сестры, сорочий праздник. Праздник любовников, что разлучены навеки.       Взгляд в лицо Мэйшао даёт понять — она уже обо всём догадалась. По запаху, наверное, а может ещё что-то выдало. Надо бы закричать, заметаться, но нет сил даже ресницами шевельнуть.       — Почти дошли, — говорит ху-яо, и голос у неё полон мелодичных переливов, словно пение циня, а зубы мельче и острее, чем положено человеку, — можем сесть рядом в седло, раз уж вы так устали, господин Си — вы спереди, я сзади… или желаете наоборот?       «Вот и всё», — отстранённо думает Лю, и растущая вялость топит в себе порыв стремглав убежать в лес. Смерть в расшитой накидке освобождает одно стремя и глядит призывно, поводя слегка рукавом. Лю перекидывает ремень колчана через голову, сдвигает лучную перевязь на грудь, и садится, неудобно притиснувшись к изгибу седла — спереди от лисицы.       Та берёт поводья, попутно окутывая Лю шёлком своих одежд, и к шее прикасается влажно-горячее звериное дыхание. В разрыве между деревьями видны первые звёзды — ночь в горах тороплива. Воздух пахнет лесной сыростью.       У госпожи Мэй острые когти — халат и раньше был похож на сито от долгой носки, а теперь ему точно конец. Да и гуй с ним. Холодная рука крадётся за пазуху, и Лю думает: это — чтобы вырвать сердце.       «Хорошо. Так будет быстро».       Но тут…       — Господин Си, — говорит вдруг Мэйшао совершенно обычным голосом, голосом молодой язвительной женщины, воспитанной в богатом семействе, а от колдовских лисьих интонаций не осталось и следа, — ужели глаза меня обманули, и вы из тех, кто полирует бронзовое зеркальце? Право же, как неожиданно!       — Глаза смущённого сердцем видят то, что хотят увидеть, — отвечает Лю придушенно. Вся жуть разом отхлынула, но осталось цепкое объятие и две руки — теперь уже вовсе не холодных, совсем даже наоборот — под одеждой. Лошадь вздыхает в темноте, но бредёт, не останавливаясь, а поводья, похоже, свалились куда-то ей на голову. Косица у Лю почти расплелась, едва-едва держится, волосы растрепались.       — Вы сразу мне пришлись по сердцу, — интимно произносит Цы-цзе в самое ухо, и ухо загорается, будто от невыносимого стыда, — оттого мой взгляд оказался пристрастен. Нижайше прошу прощения. Однако я была права — столь грубая жизнь, какую вы ведёте, скитаясь по лесным дорогам, совсем вам не пристала. Подумать только — в мужской одежде грабить с дубинкой случайных путников, да ещё и в одиночку!       Лю стискивает пальцы на первом попавшемся предмете, которым оказывается край лисьей накидки. Щёки пылают тяжёлым румянцем, и хорошо, что этого не видно той, что сидит позади.       — Нужно, по-вашему, обязательно разбойничать в шайке?       — Безопаснее, — строго замечает Цы-цзе, а её рука, сменившая острые когти на круглые аккуратные ноготки, вдумчиво исследует то место, где у мужчины должен бы крепиться янский жезл — и где у Лю его, разумеется, нет. Лю закрывает глаза. Открывает. В траве ползают светлячки, лошадь мотает хвостом. Тропа ощутимо идёт вниз — перевал, наконец-то, позади.       — …как стерпеть, не оглянуться, покидая мост сорочий? — мурлычет себе под нос Мэйшао. Привеска-колокольчик на поясе звенит тихо, тихо. Под лошадиными копытами плещется вода — раз, другой — потом стучат, катясь, камешки. Ручей.       — Лю. Меня зовут Лю. Раньше звали Силю, теперь вот так.       — Моё имя ты знаешь… сестрица.       Звёзд становится всё больше — точно просо высыпалось из мешка. Кто-то кряхтит в самой чаще, и чёрное небо над головой чертит быстрая чёрная тень — сова.       — Значит — «охочусь в здешних местах», вот как?       — Увы мне, недостойной, но это занятие трудно назвать иначе.       — И насчёт братьев — правда?       — Чистейшая. Не терпится вас познакомить.       — А «усадьба» — это на самом деле нора в лесу?       — Не оскорбляй дом моих предков — они ведь и обидеться могут!       — И в мыслях не было, госпожа, что вы.       На заповедную долину непроницаемым пологом падает ночь.

__________