Путь Жаворонка

Глава I К О Р А Б Л Е К Р У Ш Е Н И Е Н А Р Е Й Д Е О С Т Р О В А Ф Р А Й Г О Р Н Как прекрасны старые корабли! Будто жарким днем, в холодке квартир, Кружевницы гентские их плели, А точили резчик и ювелир. Грациозно выгнуто их крыло. И настолько тонкий на них чекан, Будто их готовили под стекло. А послали все-таки — в ураган. (Лишь обломки их под «стекло» легли…) Хороши старинные корабли! Были души: чистые, как хрусталь, Тоньше кружев, угольев горячей; Их обидеть жаль, покоробить жаль,— А ушли они — в перестук мечей, Словно к мысу Горн — корабли… Новелла Матвеева «Старинные корабли» Даже здесь, в закрытой бухте бушевал ураганный ветер, с каждым вдохом швыряя о причал тонны воды. На выдохе волны огромными мокрыми языками откатывались назад, а водяная пыль оседала на коже людей и мелким жемчугом усеивала грубый ворс их шерстяных плащей. Барон Фрайн, щурясь, вглядывался туда, где сливались вода и небо, и вполне мог представить, что творится на рейде, особенно там, где рифы преграждали вход в узкую горловину бухты. Было холодно и промозгло, и разумеется, барон предпочел бы пить горячее вино в жарко натопленном зале, но его присутствию здесь была веская причина. Четверть часа назад на рейде показался корабль. Опознавательные знаки или флаги снесло штормом вместе со всем такелажем, и теперь неуправляемый полый кусок дерева неумолимо несло на рифы. – Лоцмана у них нет, – заметил барон, – да и не помог бы им лоцман в такую бурю. Он прикидывал, стоит ли ему рисковать лодками и людьми для спасения экипажа неизвестного судна. С одной стороны, его предки испокон веков собирали «дары моря» – все, что выбрасывалось на берег после кораблекрушений, и ему, разумеется, не было выгодно сохранять жизнь законным хозяевам его новообретенной собственности. Но если бы он был только жаден, то и не двинулся бы с места из своего большого зала, грелся у огня и согревался огненным виски, и просто ждал бы, пока море выложит ему на берег его часть добычи. Но барон Фрайн хотел перемен. Уже много лет жизнь его представляла собой дурную череду пиратства и сбора дани с утопленников, она, эта жизнь, давно перевалила через зенит, и на ее горизонте ничто не брезжило. А между тем со смертью короля Грэма, правившего в Койре шестьдесят лет и не оставившего наследника, вне политики поставили себя только глупые или ленивые. Барон Фрайн тоже размышлял, что бы он мог выловить для себя в этих мутных водах. Опытным глазом он определил, что влекомый в его гавань корабль построен в доках Койры, и что заказчик на него не поскупился. Изящество и роскошь угадывались в обводах корпуса и, целый, он был бы сказочно красив. Зафрахтовать такое судно мог только человек со средствами или значительным положением при дворе. Барон отчетливо различал ватерлинию судна – корабль шел пустым. Недопустимая роскошь для купца, и на поживу рассчитывать не приходилось. Но просто так великолепные фрегаты по бурному морю в этих широтах не ходят, а значит, он везет человека. – Спустить шлюпки! – распорядился барон. Его люди покосились на своего предводителя с сомнением, но повиновались. По своей воле они бы сегодня в море не вышли, но в бухте волнение все же было не таким сильным. – Спускайте, я сказал! – гаркнул, поторапливая их, барон. – И выловите мне всех, даже если придется тащить их из лап морского черта! – Чудит старик, – буркнул кто-то. – А ты останься, Воробей! От тебя там какой прок? Подчиняясь окрику, как все, худощавый молодой человек, что собирался прыгнуть в лодку, вскарабкался обратно на скалу и встал рядом с бароном. – Все, – сказал он, глядя вдаль, – они крепко сели. Шлюпки спускают. – Недоумки, – отозвался барон без особого чувства. – Они видят землю, и это лишает их разума. Многовесельные лодки терпящего бедствие корабля были совсем не приспособлены к плаванию при подобном волнении, и если сидящее на рифах судно выглядело довольно надежно, то неуклюжие шлюпки переворачивались одна за другой. – Многие бедолаги отправятся к рыбам прежде, чем мы к ним успеем, – сказал Воробей с ноткой печали, замаскированной напускным безразличием. Ему не хотелось, чтобы барон высмеял его сострадание, но тот сказал только: – Надеюсь, тот, кто стоит мне этих хлопот, продержится дольше. Моряки барона втягивали в лодки тех, чьи потемневшие от воды головы вздымались и опускались вместе с волнами. Обратный их путь был все же немного легче: хоть и перегруженные людьми, шлюпки все же следовали естественному движению валов. – Проклятье,– мрачно прокомментировал барон. – Если б знать, кто стоит хлопот... Тот, кого прозвали Воробьем, промолчал. Он и впрямь был похож на взъерошенную птичку с острым носом-клювом и внимательными серыми глазами. Толстый шерстяной плащ, в который он кутался от ветра, делал его фигугу бесформенной, но не мог скрыть его небольшого роста. Заметив, что шлюпки подошли к причалу, он ринулся вниз, привычно прыгая с камня на камень. – Давай руку! – крикнул он приседая, чтобы спасенному удобнее было из шаткой шлюпки дотянуться до его руки. – Держи ее, Воробей! – крикнули снизу. Воробей дернул пассажира за руку и втащил на берег девушку. Лицо ее кривилось то ли от холода, то ли от досады. Молодой человек помог ей взобраться по камням наверх и вернулся к лодке. – Давайте следующую, – пошутил он. – Получай, коль просишь! Его протянутую руку сжали тонкие ледяные пальцы. Воробей потянул, и вторая девушка выбралась на прибрежные валуны. И в это мгновение, прямо тут, где стоял, на самом краешке земли, в перекрестье всех на свете лютых ветров Воробей подавил страстное желание стиснуть рукой сердце, пронзенное вспышкой мгновенной и острой боли. Он заглянул в лицо своей судьбе. Она стояла перед ним, до нитки мокрая, с белыми от холода губами, с русыми волосами, свесившимися на одну щеку. И глаза... Синие, как озера, в черных камышах ресниц, и дальше там такая глубина... Воробей не заметил, что пауза затянулась, и его приятели даже привстали в лодке, с интересом наблюдая за ним. – Эй вы, там! Дайте лодке подойти к причалу! Окрик заставил Воробья вздрогнуть. Он вскинул руки к пряжке у горла, расстегнул ее и, не отрывая взгляда от ее глаз, как будто боясь, что исчезнет или она, или очарование этого мгновения, торжественным жестом протянул девушке свой плащ. – Фалько поймал эту рыбку за платье, когда она пускала последние пузыри. Она не поблагодарила, – на благодарность у нее не было сил, – но плащ Воробья согревал ее, Воробья переполняла гордость. Она шагнула вперед, оставив на базальтовой шкуре валуна отпечаток мокрого ботинка,тут же скрывшийся среди множества брызг. У Воробья мелькнула и пропала мысль о краткости бытия. Он предложил девушке руку и повел ее вверх с церемонностью придворного. Усмешки вокруг попрятались в бороды – пираты Фрайна были привязаны к Воробью. На самом верху лестницы, ведущей к замку стояли барон Фрайн и та, первая девушка. Бейся сердце Воробья немного помедленнее, он непременно углядел бы, что барон стоит на ветру с обнаженной головой. Фрайн поспешил навстречу новой гостье. Юноша вдруг подумал, что никогда не видел кланяющегося Фрайна. – Принцесса Анна поведала о ваших злоключениях, Ваше Высочество, – сказал барон. –Мне жаль, что вам пришлось пережить этот ужас, леди Аргира, но, поверьте, все позади. Надеюсь, ваш благородный отец окажется среди спасенных. Поспешим в замок, там вы согреетесь и обсохнете. Принцесса – о духи земель, вод и небес, она оказалась принцессой – Аргира приняла предложенную руку барона Фрайна, освободив Воробья от обязанностей кавалера. Разумеется, кем же еще она могла быть, такая, кроме как принцессой. Зубы Воробья выбили великолепную дробь. Принцесса Анна покосилась на теплый плащ Воробья, и сестра тут же пустила ее к себе. Девушки прижались друг к другу, и плаща вполне хватило на двоих. – Мы подождем здесь, – сказала Аргира, – пока не подойдут все ваши лодки. Мы должны немедленно узнать об отце. – Судя по вашему лицу, леди, – резко ответил Фрайн, не привыкший,чтобы женщины ему возражали, – единственное, что нужно вам немедленно, так это сухое платье, огонь в камине и стакан горячего вина. А впрочем... Вот это уж совсем радостная весть. Вот он, герцог Монгро, собственной персоной, подмокший как табак в трубке морского черта. Наверх карабкался грузный мужчина в безвозвратно испорченных мехах. – Фрайн! Благодарение тебе и небесам, ты спас моих куропаточек! Лицо Аргиры осветилось бледной улыбкой. Принцесса Анна, казалось, впала в апатию. – Поскорее в замок, дорогой герцог! Твои дочки стали совсем синими, да и у Воробья зубы отплясывают. – Скотина Польдек заплатит мне и за это, – рявкнул герцог. – Попадись он мне в хорошем месте в удобное время, я отрезал бы от него по кусочку и кормил собак! – Отец шутит, – заикнулась Аргира. – Хорошая шутка, – воскликнул барон. – Это Польдек гнал тебя до самого Фрайгорна? – Он слишком важная для этого птица! Давно ли у тебя не было новостей из метрополии? Он теперь сидит в Койре! – Кто? Польдек? Но, гром и молния, ведь ближайший родственник покойника – ты? Ты сын троюродной сестры его покойной матери? – Как бы не так! То есть, я, конечно, сын, но этот ублюдок утверждает, что является незаконным сыном старика Грэма! Фрайн от хохота сложился пополам. – И ему хоть кто-то верит? Да если бы у Грэма могли быть незаконные дети, то уж одних законных-то у него набралось бы не меньше двух десятков. Согласись, трудно поверить, что все его последовательные семь жен по несчастливой случайности оказались бесплодными! Однако одно в твоей речи несомненно, дорогой герцог: Польдек – ублюдок! – Я, – сказал герцог, останавливаясь и загораживая собой дорогу, – я намотаю его кишки на бушприт. Я выкрашу его кровью отхожее место! – Мой друг, – легонько подталкивая герцога к воротам, вполголоса возразил барон, – это не мужской разговор. Я разделяю твою неприязнь к Польдеку, но настоящая месть говорит тихим голосом. На пути вверх герцог опытным взглядом рассматривал надвигавшийся замок Фрайгорн и отметил для себя, что тот не мал и не велик; укрепления его не особенно сильны, но он и не совсем беззащитен. Прекрасной естественной защитой замку, да и самому острову, служили рифы, что ему довелось испытать на себе. Никто не войдет непрошеным в эту гавань. Внутри замок оказался полон дорогих, но разнокалиберных и попорченных вещей, подобранных с неумелым мужским вкусом и явно из разных мест. Глаз герцога мигом подметил эту неустроенность. – Послушай, – сказал он, – мы с тобой – мужчины, но мои девчонки – леди. Как бы сделать так, чтобы не наслушались они от твоих парней чего попало? – Не беспокойся, Монгро. У нас здесь есть кое-какие... хм... женщины. Если понадобится, они все сделают для твоих дочек. Да вон хоть Воробей приглядит, коли уж он надумал поиграть в рыцаря.. и лязгает теперь зубами. Кстати, он их и развлечет. – Что за создание божье? – спросил герцог, бросив на Воробья равнодушный взгляд. – Воробей? Черт его знает, откуда он тут взялся. Сын чей-нибудь, наверное... Его фамилия – Лантек, он сообразительный и ловкий малый, не бог весть что в хорошей драке, но неплохо поет и ладно щиплет струны палиарда. В часы досуга его приятно послушать... Не больше. Монгро кивнул. – Я хотел предупредить тебя, Фрайн. Я назначил здесь встречу Берни Вилко из Тронхильда. Фрайн присвистнул. – Ты готовишься серьезно, мой герцог. Я пошлю ему лоцмана. Он парень осторожный и умный, и чует хорошую поживу, если берется тебя поддерживать. У него лучшие корабли на всем Северо-Западе и могучий Тронхильд. Что ты ему обещал? Герцог рассеянно потеребил цепь на круглом животе. – У меня есть основания полагать, что этот охотник на крупного зверя желает стать моим зятем. Так что цена мне по карману. – Дочери согласны? – Согласны? Да они подерутся за право называться леди Тронхильда! Видел ли ты Вилко, Фрайн? Он красив, как черт. Как я в лучшие мои годы! Эй, парень, – остановил он проходившего мимо Воробья, – как там принцессы? – Принцесса Анна велела сказать, Ваше Высочество, что она и принцесса...– Воробей споткнулся, – Аргира желают отогреться и выспаться. Если барон не против, они поужинают в комнате. Буду ли я сегодня нужен, съер Фрайн? – Нам нынче не до песен, Воробей. Развлекай принцесс, если они тебя впустят. И торопись... Завтра тебя может сменить Берни Вилко. * * * Толстая неопрятная женщина внесла в комнату, где разместили принцесс, таз и кувшин с горячей водой. Исподлобья она разглядывала богато наряженных девушек. – Давайте, полью вам, что ли, – предложила она. – Не беспокойтесь, – тут же отозвалась Аргира, – мы привыкли сами за собой ухаживать. Нам больше ничего не нужно. – Ну, Воробей сказал, что вам надо еще поесть да переодеться в сухое. Кровать – вот она, спите себе хоть весь день. Да, ладно, мойтесь, вытирайтесь, сухие платья я принесла вам, авось подойдут. Не такие богатые, конечно, ну хоть сухие. Все еще благодаря, Аргира проводила женщину до дверей и не забыла наложить засов. – Уж очень мне не захотелось при ней раздеваться, – пояснила она. – По-моему, – сказала Анна, – она – здешняя проститутка. Других женщин здесь, наверное, и не бывало. – Отсутствие приличной прислуги, – усмехнулась ее сестра, – есть непременное следствие отсутствия в доме хозяйки. Барону следовало бы жениться и остепениться, а так – имеет то, что есть. Девушки разделись, облились горячей водой, поочередно вставая в таз и машинально оказывая друг другу мелкие незаметные услуги, как это само собой получается у растущих вместе девочек, если они ухитряются сохранить хорошие отношения. Затем они докрасна растерлись холщовыми полотенцами. – Неприятность номер два, – констатировала Анна, – все тело исцарапано грубыми тряпками. Интересно, кто до нас надевал эти платья? Удосужилась ли размалеванная дама их хотя бы постирать? – У них есть одно неоспоримое достоинство, – отозвалась Аргира, застегивая пуговицы на спине сестры. – Они сухие и теплые. А вот это уже настоящая ценность, – она как раздвоенным вымпелом взмахнула парой вязаных чулок, извлеченных из вороха одежды, и вскочила на кровать. – Иди сюда. Надеюсь, балдахин не рухнет нам на головы. Анна последовала за сестрой и прижалась к ней под меховым одеялом. – Ты не думаешь о том, сколько злодейств свершилось здесь? – Где? – В этом замке. В этой комнате. Камин пылал темно-красным пламенем. Жар распространялся по всей комнате, но света он давал немного, освещая лишь себя самое и тускло блестящий таз на полу. – Быть может, на этой кровати кому-то спящему перерезали горло... Или кого-нибудь лишили чести. Аргира вздрогнула, взгляд ее обежал углы,где в тенях таились угрозы. Смутные, неоформленные мысли о связи трех состояний времени – бывшего, наступившего и грядущего – зашевелились у нее в голове. Потом она отсекла бывшее, сказав про себя, что его не было – уставшему так проще. Затем она решила закрыть форточку и не заглядывать в грядущее – что бесполезно. Осталось настоящее, то есть тепло, покой, гостеприимство. Глаза ее закрылись. – Анна, – спросила она. – Кто был тот человек, что отдал мне свой плащ? – Они зовут его Воробьем, – сонным голосом ответила Анна. * * * Прошло, должно быть, несколько часов. Камин догорел, и лишь угли еще слабо тлели. В комнате стало совсем темно. Аргира лежала с открытыми глазами, тяжелое тепло обессилило ее, и принцессе казалось, что она не сможет пошевелиться, даже если захочет. Справа угадывалась крепко спящая Анна. Принцессы были дочерьми разных женщин, но росли вместе, а потому ощущали себя родными сестрами. В семье девочек обучали воинским искусствам, поэтому обе они выросли высокими и сильными. На этом сходство заканчивалось. Анна, старшая, была златовласа и белокожа, с высокой грудью, длинной шеей, тонким правильным лицом. Аргира родилась просто светло-русой, считала себя второй и потому как будто более принадлежала себе. За окном было совсем черно. Где-то внизу, в зале, герцог Монгро и барон Фрайн решали свои дела, или, быть может, просто пили, празднуя спасение, измышляя отмщение и лелея новые надежды. Шум общей трапезы сюда, в башню, не доносился, а в далекий рев прибоя вдруг вплелся чуть слышный перебор струн палиарда в миноре. Аргира прислушалась. Кто-то этажом или двумя выше так же, как она, что-то пытался разглядеть во мраке, и мягкий глубокий голос ронял слова в ночь, как жемчужины в темную воду. Если звезды осыплются с небес, Как осыпаются по осени листья, Я не замечу, Потому что сегодня я видел звезду. Если сирены будут манить меня Своими сладкими голосами, Я, как глухой, пройду мимо, Ибо сегодня я слышал ее голос. И если кто-то заставит меня, босого, Пройти по раскаленным углям, Я сделаю это с улыбкой, Ведь сегодня я касался ее руки. Но печаль и скорбь поселились теперь В моем сердце, ибо отныне Суждено мне всюду искать мою звезду, Что смотрит вниз с высоких И пустых небес, и не видит меня, Потому что я слишком мал, И слишком слаб мой голос. Аргира лежала, не шевелясь, неожиданно растроганная и даже завороженная. Живя в столице, она много чего слышала прежде, но ничего подобного не ожидала обнаружить здесь. Никакой обработки, никакой искусственности, рулад и переливов, ничего, что используют мастера, чтобы доказать неискушенной публике, что они умеют петь... Тем не менее, это был удивительно сильный и свежий юношеский тенор, масштаб которого внезапно оглушил ее. Голос был сам по себе, интуитивно гармоничный, безукоризненно и бессознательно отрегулированный, он рвался вверх, над морем, как будто крылья уже расправлял, связанный с здесь и сейчас лишь волей, а может быть, нерешительностью певца. Как если бы он существовал где-то в глубинах ее сознания? Да, конечно. Где-то в ней самой, и был частью ее сонной грезы! Откуда здесь, в этом заваленном рухлядью пиратском гнезде, обиталище пьяных матросов и раскрашенных потаскушек, эти звенящие благородные ноты? Нет-нет! Это где-то в ней, это принадлежит ей. Это... это имеет к ней какое-то отношение. Она напряглась, пытаясь поймать ускользавшее озарение – почему к ней, а не к дышащей рядом Анне?До сих пор ведь именно Анне сочиняли и пели серенады, а младшей сестре от этого было только смешно. И она поймала его, тело ее расслабилось, и она судорожно вздохнула, почти всхлипнула в темноте. Это не было сном, это не было ее фантазией. Она вспомнила мелькнувшие на лице Воробья смятение и боль, но, как ни старалась, не вспомнила самого лица. Анна рядом резко села. – Хватит, – сказала она зло. – Это становится неприличным! – Но он вправе петь, – слабо запротестовала Аргира. – Но ты не вправе слушать. Я достаточно знаю эту породу, они и струны не ущипнут просто так. Они хотят награды, и обычно их вполне устраивают деньги. Самая мелкая сволочь скрывается за самыми большими словами. – То есть когда пели тебе... – Аргира, сестра моя, послушай. Конечно, звучит это очень сладко. Но нельзя, понимаешь, нельзя тебе лежать вот так, в темноте, в истоме, и, ни о чем больше не думая, внимать голосу, полному любви, и слышать в себе пробуждающиеся желания. Ты принцесса, твой жребий высок, твой путь должен быть прям. Ты всегда должна что-то иметь в виду. Тысячи трубадуров треплют по миру имена своих прекрасных дам, в здравом уме не рассчитывая на взаимность. Эта любовь ни к чему не обязывает. И ты должна каждый свой жест, каждый шаг совершать так, чтобы никто не мог сказать, что ты дала повод. Потому что каждый твой поступок слишком много значит и слишком на многих судьбах отзовется. И как с принцессы, спрос с тебя будет строже, чем с любой из смертных. Заметь, я говорю только о поводе. Я не могу и помыслить о том, что ты всерьез можешь взглянуть на вздохи этого парнишки. Ты только вспомни его. Какой он тщедушный и тощий! Какая любовь? Там непонятно в чем держится душа! И, знаешь... Возможно, он поет просто о первой встреченной красивой женщине. Которая к тебе, Аргире, не имеет никакого отношения. Просто о Звезде. О той, что приходит в мечтах. Аргира стиснула голову руками и спрятала лицо в подушках. – Какая ты умная, Анна. Ты права в каждом оттенке твоей мысли. Что мне сказать? Что меня глубоко тронул его голос? И чтоб ты сию же минуту замолчала? Она захлебнулась в потоке невысказанных слов. – Выходит, я не имею права даже подумать о том, что мне по сердцу, прежде чем предусмотрю все возможные политические последствия? Анна погладила ее по спине. – Можешь – но только сейчас, со мной. Мы вместе разберемся, что к чему. Ведь ты выше наивной лести этого подростка. Вот-вот он выйдет в мир, увидит много городов, глаза его разбегутся от обилия прекрасных женщин, и ты вспомнишься ему разве что первой пробой его голоса. Он будет петь и о других. У вас разные дороги. Ты понимаешь меня? – Да, – решительно ответила Аргира, садясь. – Подай мне гребень. Она погрузила гребень в свои густые пшеничные волосы и стала чесать их с сосредоточенным и хмурым выражением лица. В дверь постучали. Анна со вздохом встала и откинула засов. Появилась давешняя красотка с корзиной. – Барон поесть вам прислал, барышни. Она водрузила корзину на стол и смерила взглядом рассыпанное по кровати богатство Аргиры. – Ишь, расчирикался, – кивнула она, ухмыляясь, на окно. – Вам, поди, не слышно, а батюшка ваш гневается. Ох, всыплет ему барон! Вступились бы за него, а? – Еще чего! – бросила Анна от двери. Взгляд, полный ледяного презрения, ничуть ее не поколебал. Слишком высоко она стояла, слишком хороша была. Выходя, та женщина от души приложила дверью о косяк, что означало: «Не стоите вы моего разговора!» Глава II Б А Р О Н Ф Р А Й Н В Ы Б И Р А Е Т Г Р А Ж Д А Н С К У Ю В О Й Н У Тем же вечером парой этажей ниже герцог Монгро и барон Фрайн наедине обсуждали свои перспективы. Герцогу было тесно в узком кресле, перед ним высился на три четверти пустой кувшин вина, которым Монгро предупреждал простуду. Камин чадил, и оконные занавеси пришлось раздвинуть. Барон расхаживал от огня к окну. Несмотря на количество и продолжительность пития, они оставили развязный тон, адресованный более свидетелям, и беседа велась напряженными и тихими голосами. Герцог Монгро должен был стать королем. Возможно, он стал бы даже очень неплохим монархом. В сущности, он был добродушным, не очень умным, несколько слабохарактерным, немного самодуром – словом, вполне подходящим правителем процветающей страны в дни мира. Он был вспыльчив, и мог сгоряча даже кого-нибудь пришибить, но быстро отходил и говаривал: «Забудем старое!» Большинство людей не ставили ему это в вину. Он был искренне привязан к своим дочкам, особенно к младшей, и вокруг него всегда было раздолье всяческому сброду, что кормится за чужой счет. Словом, многие еще при жизни ныне покойного короля Грэма считали его подходящим претендентом на трон. Однако в смутные времена шатко даже положение видных людей. Спасая жизнь свою от узурпатора, герцог прихватил все, что попалось под руку и бежал к Фрайну. Разумеется, он спал и видел во сне корону. Но он был слишком ленив, чтобы добывать ее самому. В мечтах он видел себя стоящим на борту флагмана, командующим морской битвой, или въезжающим под приветственные крики в захваченный – или, как он предпочел бы выразиться – возвращенный под власть короны город. Но грязная работа была не по нем! Его мутило при одной мысли, что придется недосыпать ночами, кого-то воодушевляя речами и личным примером, голодать и вязнуть в грязи, обливаться в доспехах потом и мучиться морской болезнью. Собственно, он хотел, чтобы кто-то добыл корону для него. Фрайн все это прекрасно понимал. При удачном исходе дела его поддержка могла принести немалую выгоду, ибо герцог не был скуп. Фрайн мог бы бросить этот холодный опостылевший Фрайгорн и получить цветущие земли где-нибудь вокруг стольной Койры и стареть в роскоши и покое. Стоило только сделать верный выбор. Смешно спрашивать пирата о риске. И все же барон колебался. Он был проницателен и умен. Царствование выскочки Польдека не обещало ему ничего. Он и насчет герцога не обольщался: он знал, что тот не способен оторвать свой зад от подушек кресла. Он прекрасно понимал, что все детали, все заботы, все руководство штабом, все попреки за неизбежные в таких делах просчеты – все это станет его головной болью. Но похоже, дело того стоило. Он мог стать вторым... хотя, если брать в расчет Вилко, третьим человеком в государстве. Он усмехнулся. Как бы он не стал первым, этот Вилко. – Есть еще Корней, – задумчиво сказал герцог Монгро. – Если считать силы. – Где он, кстати, и почему о нем не слышно столько лет? – Он в Уракине. Стоит там с гарнизоном, защищает колонию от кочевых племен. Пустыня, то скука, то адова работа. Только Корней мог на нее согласиться. – Корнею до нас нет дела. Чего ради он станет впутываться в эту историю? Обмануть его трудно, предложить ему нечего. Дружбы между нами тоже нет. Да и людей у него немного. – Зато они воюют уже несколько лет. Думаю, им не терпится вернуться в метрополию, а от Польдека ему разрешения не дождаться, ведь Корней довольно популярен. Я не стал бы сбрасывать его со счетов. А кроме того, он не жаден, и много не запросит. – В отличие от Вилко, я полагаю. Приданое влетит тебе в копеечку. – Да, – герцог Монгро вздохнул. – Он обдерет меня как липку. Мне и самому не особенно нравится этот хищник, но без него мы обречены. – Будет ли он верен? – Придется заинтересовать его так, чтобы был верен. – А что ты сказал дочерям? – Пока ничего. В нашем роду девушек воспитывают как мальчиков. Они умеют драться... и решения принимают сами. Они могут меня послушать... или послать к дьяволу. Приказать я не могу. Так что Вилко придется пускать в ход свое обаяние. – Что, он в самом деле так красив? – Он сущий лев. Он разбивает сердца легче, чем я – бутылки. – Он молод? – Ему нет и тридцати. Послушай, Фрайн, мне, может, мерещится? В этих твоих руинах кто-то поет? – Единственный, кто способен здесь издать музыкальный звук – это Воробей, Лантек. Должно быть и вправду он. Твоих принцесс развлекает. Герцог Монгро пожевал губами. На его добродушном лице возникло хмурое выражение. – Больно уж ретиво развлекает. За Анну я спокоен, а вот Аргира у меня девочка романтичная. Твой мальчишка дерзок, Фрайн. – Да, Воробей избалован. Он тут всеобщий любимец. – Э-э, Фрайн. Я хотел спрятать своих девчонок у тебя, пока не придет пора перебираться в Койру. Или пока одна из них не уедет в Тронхильд. Но... он для этого слишком хорошо поет. Пусть он замолчит. – Да его проще убить. Монгро, друг мой... Ты же видел Воробья! Разве это соперник великолепному Вилко? Да и куда я его дену? Мальчишка в некотором роде дорог мне, я привык к нему. Этот парень поет так, что переворачивает всю душу... Фрайн замолчал. Герцог задумчиво покачивал головой. – Если принцессы остаются здесь, – снова сказал он, – твой Лантек должен уехать. Отошли его. Фрайн дернул уголком рта. Он был недоволен. Он и в самом деле был привязан к Воробью, как привязываются к любимой собачке, и ему не нравилось, что герцог указывает, чем ему жертвовать. Началось? – Что ты скажешь насчет садов Молинэри? – прервал молчание герцог. – Ты хотел бы их получить? Фрайн поневоле поднял голову. Садами Молинэри называлась цветущая и плодородная область к югу от столицы. Владелец садов был монополистом в производстве хлеба, вина и яблок. Там было тепло, и много солнца. Все там было так непохоже на его угрюмый Фрайгорн. – Я хотел бы их получить, – сказал он. – Не думай больше об этом. Я отошлю Воробья вместе с Вилко. * * * По грязноватым винтовым лестницам замка Фрайгорн стремительно поднимался рослый молодой человек. Пираты Фрайна, повидавшие многое, невольно жались к стене, уступая ему дорогу. Он не обращал на них ни малейшего внимания. Когда он вошел в зал, герцог и барон дружно обернулись к нему. – Вы посылали за мной, Монгро, – сказал он, – и я пришел. Мои корабли стоят на рейде. Фрайн молча глядел на Берни Вилко, о коем слышал в последние дни так много. Он действительно был красив и силен, и в своей красоте и силе напоминал льва. В нем было больше шести футов росту, и строен он был, как молодой дуб, а открытое, загорелое лицо с чертами крупными и грубоватыми, одновременно и располагало и настораживало. Располагало – потому что свидетельствовало об упорстве, отваге, веселом бесшабашном нраве и умении нравиться женщинам. И настораживало – потому что и впрямь слишком много было в нем от хищного зверя. Таков был Берни Вилко, молодой ярл Тронхильда. – Сколько у тебя людей, Вилко? – спросил Монгро. – Я привел двадцать галер, – ответил тот. – На каждой полсотни крепких парней. Каковы твои силы, Монгро? Герцог развел руками. – Я ничем не могу похвастать. Остов моего единственного корабля ты мог видеть, когда входил в бухту, вон там. Вилко обратил вопросительный взгляд на Фрайна. – Мое имя Фрайн, – сказал тот. – Я хозяин этой груды камней. У меня двести человек и две бригантины. – Негусто, – усмехнулся Вилко. – С этакими силами вы хотите спихнуть Польдека с престола? Фрайн промолчал. С первой же минуты Вилко утверждал себя центральной фигурой их заговора. Барон понял, что отныне ему и герцогу отводится лишь совещательная роль. А самое неприятное заключалось в том, что Вилко в действительности стоил в войне и мятеже больше, чем они с Монгро, вместе взятые. – Сил у нас мало, – согласился герцог. – Что ты скажешь о Корнее? – Что предпочел бы обойтись без него, – отрезал наемник. – Он глуп. И он далеко. Я добуду тебе корону, Монгро, и никто иной. – Что ты хочешь? Вилко улыбнулся. – Деловой разговор, – сказал он. – Что ж, поговорим о плате. Я хочу все западное побережье, все портовые города, право устанавливать пошлины и монополию на строительство верфей. В качестве приданого. Барон Фрайн присвистнул. Через западное побережье шла практически вся морская торговля. Установив пошлины по своему вкусу, Вилко садился на берегу денежной реки. – Которая из принцесс привлекла твое благосклонное внимание? Вилко забросил ногу на ногу. – Я мог бы, конечно, жениться на принцессе Анне, – сказал он, – и стать твоим наследником, Монгро. Тогда бы я старался для себя. Но на этот раз я позволю себе быть честным. Я люблю принцессу Аргиру и женюсь на ней. А ее свадебным выкупом будет корона. – Каковы гарантии, что, получив Аргиру, ты не оставишь меня? – Я не хочу потерять приданое, – белозубо улыбнулся тот. – А кроме того, – добавил он уже серьезно, – в случае поражения я спрячу ее, Анну и тебя в суверенном Тронхильде, куда Польдек побоится сунуться. Моя жена должна быть в безопасности. Сказать по правде, этот парень производил впечатление человека, способного обеспечить безопасность своей жене. – Я согласен, – сказал герцог. – Я не протестую против брака и посоветую Аргире принять твое предложение. Но приказать я ей не могу. Хорошо это или плохо, но она так воспитана. Фрайн украдкой покосился на Вилко. Что будет, если Аргира откажет этому жеребцу? Без сомнения, все их надежды пойдут прахом. Фрайн мысленно передернул плечами. Ярл Тронхильда был не из тех, кому можно отказывать без опаски, он способен силой добыть все, что ему захочется. Даже корону метрополии. Фрайн не хотел бы такого короля. Утро за окном было серым и скучным, таким же, как весь вчерашний день. – Не будем откладывать, – сказал герцог Монгро. – Принцессы, наверное, уже проснулись. Пойдем, представим тебя им. Вилко гибко поднялся. – Ведите, – усмехнулся он, – папа. * * * Через несколько минут он стоял, возвышаясь, как башня, над Аргирой, бледной и прямой, сидящей в деревянном кресле. Комок встал у нее в горле. Она видела болезненную нерешительность в лице отца и робкую надежду в его глазах. Вилко был немногословен. Он сказал лишь: – Я прошу вашей руки, – и протянул свою могучую руку. И вот Аргира сидела и глядела на эту протянутую к ней руку, гадая – протянута ли она, чтобы схватить ее, или предложена, чтобы на нее опереться. Наконец она встала сказать свое ответное слово. – Я польщена и благодарна, – сказала она ровным голосом, – и ничто не мешает мне принять это предложение. Однако поскольку основой этого брака является политика, я позволю себе говорить как политику. Я не знаю вас, ярл, и боюсь, что поспешно принятое решение может обернуться трагически. Я хотела бы попросить у вас некоторое время на размышления... и предоставить это время вам, чтобы убедиться в вашей верности моему отцу. Другой причины для моих колебаний нет. Она села на свое место, щеки ее пылали. – Вы столь же умны, сколь прекрасны, – ответил Вилко. – Я все это докажу в самом ближайшем будущем. – Я буду рада, – отозвалась принцесса. – До поры же прошу вас не разглашать ваши намерения в наших обоюдных интересах. – Однако позвольте в сердце моем считать вас невестой. Барон Фрайн с видимым интересом наблюдал всю сцену. Мысленно он поаплодировал обеим сторонам. Вилко произвел благоприятное впечатление: он был уверен в себе, но не напорист, и безукоризненно вежлив. Было совершенно очевидно, что Аргира и впрямь притягивает этого искателя приключений. Вероятно, женщина постарше лучше оценила бы мощь его мужского обаяния. Но хрупкой, хрустально чистой и твердой Аргире темные голоса были еще неведомы – к лучшему, быть может. Вилко заинтересовал ее, но не смутил, и она догадалась ответить так, чтобы не показаться ни неприлично торопливой, ни глупо заносчивой. Кроме того, ее ответ был полностью в интересах отца – на некоторое время Берни Вилко оказался словно на невидимом поводке. Фактически дав ему согласие, Аргира, тем не менее, ставила жениха в условия, когда любой его отход от союзничества мог привести к разрыву. Понимал это, разумеется, и Вилко. Ему понравился ум его невесты, хотя поначалу уклончивый ответ раздосадовал его. Он не привык, чтобы в отношениях с ним женщины исходили из чего-то помимо самих отношений. Но это было совсем другое: это была его будущая жена, леди Тронхильда, с которой он не мог не считаться. * * * – Гавань Койры укреплена, нецелесообразно тратить силы, пытаясь овладеть ею моими силами с моря. Я высажусь в Гейбле, – сказал Вилко, скорее ставя союзников в известность, нежели советуясь с ними. – Там большая гавань, все мои галеры смогут войти туда разом. Я захвачу город, посажу своих людей верхом и двинусь на юго-восток. – К столице? – А зачем нам медлить? Корабли подойдут туда же морем, если повезет с ветром: сами понимаете, я не смогу оставить слишком много гребцов. – Гейбл далеко от Койры. На пути многое может случиться. Разумно ли рисковать твоей армией? – Риск я сведу до минимума, следуя берегом, и в любой момент буду готов перебраться обратно на корабли. Я рассчитываю увеличить армию за счет населения. Герцог покачал головой. – Это будет неповоротливая армия, норовящая разбежаться по дороге. Да и как ты заставишь мирных землепашцев бросить свои дома и семьи и пойти за тобой? – Мне нет нужды в этих мешках с соломой. Я буду брать отчаянных парней, что непрочь похозяйничать во взятых городах. Такие всегда найдутся. Герцог вздохнул. Похоже было на то, что Вилко положит к его ногам власть над обескровленной, обесчещенной, ограбленной страной. – А что ты будешь делать, если твой план сорвется? – Он не сорвется. Если же сорвется...что ж, пойду просить помощи у Корнея. Удача благоволит только храбрецам. * * * Мятежные замыслы прервал обед. Господа поели в общей трапезной, сидя за столом на возвышении. Челядь удовольствовалась общим столом внизу, принцессы не вышли из своей комнаты. После трапезы Фрайн окликнул пытавшегося прошмыгнуть мимо Воробья. – Лантек! Поди сюда! – Да, съер Фрайн? – Отойдем-ка. Они отошли в сторонку. Существование Воробья в замке барона-пирата доселе было безбедным и вольным, он был здесь вполне своим, и сам барон не привык еще считать его достаточно взрослым. А Вилко нанимали затем, чтобы он сунулся в самое пекло. Барон был сердит на Воробья за то, что по его вине должен был сейчас сказать. – Ты пойдешь вместе с Вилко, – сказал Фрайн. – А какой ему от меня прок? – спросил дерзкий Воробей. Фрайн поколебался. – Язык твой – враг твой, Воробей, – наконец ответил он. – Болтаешь много, и не думаешь. Лантек сделал шаг назад и вывернулся из-под руки барона. – Ну и ладно, – заявил он, – я и сам этого хотел. Если право говорить вслух надо подтверждать подвигами, что ж. Придется совершать подвиги. Барон расхохотался бы, кабы не было у него на душе так паскудно. «О, я уйду, – казалось, говорила гримаса обидчивой мальчишеской гордости, – и не пожалею. Мне и самому осточертела эта дыра.» – С твоей стороны было чертовски глупо даже глаза поднять на принцессу. «А вот это не твое дело, – прочитался ответ на упрямой рожице Воробья. – И вообще... ни ты, ни я ничем друг другу не обязаны.» – Это все, съер, что вы хотели мне сказать? Фрайну вдруг захотелось сказать очень многое: чтоб не совался очертя голову в драку, чтоб не дерзил не расположенному к благодушию Вилко, и особенно, – особенно! – не поминал при том имени принцессы. Однако в Воробье все дышало обидой, и барон, опасаясь выглядеть по-бабьи, только рукой махнул. * * * К вечеру весь Фрайгорн, кроме уединившихся принцесс, знал, что Воробья ссылают за дерзкое слово, за неосторожно поднятые на герцогскую дочку влюбленные глаза. Мало доброго было сказано в те часы об Аргире, ибо трубадура любили все. Фрайгорн нахмурился. До самого вечера от одного к другому передавалась эта весть. И казалось невозможным, чтобы во Фрайгорне не было больше никого языкастого, дерзкого и доброжелательного ко всем. Всем казалась бессмысленной эта жертва. Теперь здесь зазвучат иные песни, песни сброда и нищеты, и иные – хриплые и пьяные – голоса, и станет Фрайгорн обычным, доведенным до свинства пиратским гнездом. Лантек увозил с собой весь здешний скудный запас нежности и доброты, и Фрайгорн понял, что осиротел. * * * А утром, которое брызгало мелким дождем, словно разлуку оплакивало, отплывающие и остающиеся собрались в зале, чтобы подкрепиться, проститься, пожелать уходящим счастливой дороги и в последний раз возложить на них надежды. Вышли и принцессы, робко присели на краешке господского стола. Их взгляды потерялись в этом огромном, пыльном, полутемном зале. Вилко, сидевшего напротив Аргиры, неизвестность дальнего пути отнюдь не лишала аппетита. Барон чувствовал настроение своих людей, но глаза его напрасно шарили по залу в поисках Воробья. Лантек куда-то делся. Барон злился, потому что чувствовал себя поступившим дурно, тем паче, что были на его совести куда более дурные поступки. А когда долгая и обильная трапеза кончилась, люди зашевелились и только ждали разрешения встать и покинуть зал, в боковые двери вошел Лантек. Первый шаг он ступил нерешительно, а затем ринулся вперед, будто с берега в воду прыгнул. Никто не успел его остановить прежде, чем он опустился на одно колено возле кресла Аргиры. – Я прошу одну вашу минуту, принцесса, – сказал он, напугав ее отчаянно-яростным и умоляющим выражением лица. – Меня ссылают, – звонко и громко продолжал он, боясь, что его прервут и оттащат прежде, чем он успеет сказать, что хотел. – И вы знаете, почему. Но я заслужу право говорить о вас так, как вы того достойны. Пока же позвольте мне присягнуть вам и заверить вас в том, что меч этот будет поднят лишь в ваших интересах, и никогда – вопреки им. И не будет никого иного, кто мог бы похвалиться моей присягой. Вам не придется стыдиться моей службы. Вилко приподнялся с места. Глаза его медленно наливались кровью. Но Аргира успела оправиться от мгновенного испуга и торопливо взяла протянутый ей легкий меч с узким лезвием – он не был бы тяжел и для ее руки. – Я принимаю и меч и присягу, – ответила она. – Отныне верность твоя принадлежит мне. Твои враги отныне будут моими врагами, – добавила она вопреки установленному тексту, –а твои друзья найдут во мне благосклонность. И она возвратила Воробью его меч. Лантек принял его на ладони и коснулся губами. Все глядели на него и на принцессу, и только Фрайн догадался бросить взгляд на Берни Вилко. «Боже правый, – подумал он, – ярл при первой же возможности свернет Воробью шею». Молчаливое оцепенение этой минуты прошло, все сдвинулось и потекло своим чередом. Воробей вскочил на ноги, спрыгнул с возвышения, бросил через плечо последний взгляд на Аргиру. Более уже не кланялся. Таким она его и запомнила: прямым, хрупким, с вскинутой головой, встрепанными черными волосами и яростным ликующим взглядом. Нарочито неторопливо он прошел к той двери, откуда появился, и подобрал у порога брошенный узел с торчащим из него грифом палиарда. Фрайн готов был держать пари на свой замок, что женщины позаботились наполнить этот скромный узелок разной вкуснятиной. И потом, когда люди Вилко шли к гавани, весь Фрайгорн прильнул к бойницам и окнам. Кое-кто из женщин откровенно всхлипывал – кто теперь убедит их, что в общем-то люди добры. А Воробей шел легко, будто ничего не оставалось у него за спиной. Аргира глядела с самого верха. К ее ногам щедро бросили пылающее сердце, и она чувствовала, что оно начинает жечь ее. Ей почему-то захотелось, чтобы Лантек оглянулся, но тот смотрел только прямо, только на свою дорогу. Оглянулся Вилко, смерив взглядом башню. Увидел ее, поднял руку, махнул. «Этот вернется, – подумала принцесса, – он победитель». Анна подошла сзади, обняла сестру за талию. – Счастливая ты, – сказала она. – Завоевать любовь такого человека... Аргира с удивлением подумала, что Анна имеет в виду Берни Вилко. ГЛАВА III И М В Д В О Е М Т Е С Н О Поднявшись на борт, Вилко как будто впервые заметил навязанного ему Воробья. Ярл оглядел его от сапог до макушки, и чем дольше он смотрел, тем большее презрение вызывал у него Воробей. С одной стороны ему стало смешно за свою утреннюю вспышку ревности, а с другой... Он чувствовал некоторое раздражение от того, что этот мозгляк осмелился говорить с ЕГО Аргирой так, как будто имел какие-то права. Да он присягнул ей, словно лорд – королеве! Вилко был зол на себя за то, что растерялся и не успел оттащить Воробья от Аргиры раньше, чем та приняла его присягу, он злился на Аргиру за то, что та приняла ее, но,поскольку причиной его злости был все же Воробей, он усмехнулся про себя и подумал, что разрешит свои мелкие неприятности, попросту поставив пацана на место. * * * Галеру чуть пошевеливало крупной ноябрьской зыбью. Судно было беспалубным, с выступающими из обшивки шпангоутами, с низкими бортами, и выглядело примитивным даже по сравнению с простыми бригантинами Фрайна. Нос был украшен резным драконом, а посередине торчала невысокая толстая мачта с прямым квадратным парусом. Остальные галеры, разбросанные по заливу, казались Воробью похожими на стаю уток. Фрайгорн остался за спиной, и Лантек расстался с ним без сожаления. У Воробья было одно неоспоримое достоинство –он не видел жизнь в трагическом свете. И даже в своем изгнании он ухитрился найти утешительную ноту: сослали – значит, опасен. А что до того, чтобы сменить пиратов Фрайна на компанию наемников Вилко, так Воробей справедливо полагал, что те не хуже этих, и что, вообще говоря, с людьми можно найти общий язык. Так оно и случилось, и не успели галеры покинуть залив, как три четверти гребцов флагмана в глубине души уже были довольны, что жизнерадостный, доброжелательный и языкастый парнишка попал именно на их посудину. Это было не умение, а дар располагать сердца, и Лантек пользовался им совершенно бесхитростно. Вилко не вмешивался и как будто смотрел сквозь Воробья. Однако он внимательно слушал шуточки за своей спиной, пытаясь в точности определить настрой своей команды. Ибо Вилко был умным вождем. Он вознесся высоко не в силу рождения, а потому, что был сильнее самого сильного. Он был вожак стаи. Но будь он даже сказочным богатырем, он поостерегся бы вызывать недовольство своей буйной команды. Они звали его по имени, говорили ему «ты» и пили с ним за одним столом. Все это было нужно, чтобы они убивали и умирали за него. Будь Воробей здесь одним из равных, все было бы гораздо проще. Тогда Вилко бы открыто пошел на конфликт и был бы уверен, что остальные будут наблюдать развитие событий с молчаливым и неподдельным интересом. Тогда все разрешилось бы поединком, в исходе которого Вилко, разумеется, не сомневался. Но сама хрупкость Воробья была ему защитой. Без ущерба для своего авторитета Вилко и пальцем его тронуть не мог. Берни Вилко всегда открыто презирал все слабое и нежизнеспособное, все, что обязано было уступать ему дорогу. Лантек вызывал у него даже какую-то брезгливость, которой он во всех других отношениях был абсолютно лишен. Словом, ему был противен этот мозгляк. * * * Они попали в штиль почти сразу после выхода из Фрайгорна. Штиль в северных морях в ноябре – вещь редчайшая и неприятнейшая. Галеры словно висели в сером пространстве под непрозрачным колпаком пасмурных небес, и шел тихий крупный снег. Бригантины беспомощны в штиль, и будь эскадра Вилко оснащена бригантинами, он ничего не смог бы поделать. Но он плавал на галерах, а потому велел своим взяться за весла, и уставшие от безделья воины, поворчав для порядку, с охотой приняли возможность размять кости. Они засиделись, да и усталость еще не пришла. Это потом они станут проклинать тяжкую долю гребца, однако труд этот почетен для уроженца Тронхильда. На южных торговых галерах к веслам цепями приковывают рабов, но на боевых галерах Тронхильда от усердия и храбрости гребцов зависит военное счастье, воин и гребец – всегда герой, и труд этот воспет в легендах и сагах. – Эй, ты! – сказал Вилко, и когда Лантек обернулся к нему, продолжил с усмешкой: – На моей галере бездельников сроду не было. Хватило духу пойти со мной, так делай, что положено. И указал на весло. В душе Воробья все вскипело. Он прекрасно знал, что неспособен к работе гребца, и ничуть не сомневался в том, что Вилко это отлично понимает. Он смерил взглядом огромного властелина своей судьбы и проглотил ком, застрявший в горле от обиды. Разумеется, Вилко решил поиздеваться над ним, и Лантек мог только предполагать, как далеко в своих издевательствах тот намерен зайти. За его спиной кто-то засмеялся, и Лантек, вскинув острый подбородок, сказал: – Почему бы и нет? И пинком загнал свой узел под гребную скамью. А прищуренные глаза его сказали Вилко, что вызов принят, и стоять Воробей будет насмерть. В огромном черном весле было по меньшей мере сто фунтов. Это со стороны кажется, будто галера о тридцати двух веслах летит, словно птица. Цена этой красоте – деревянная спина и налитые свинцом руки. Через час Вилко заметил: – Да... Избаловал тебя барон. Лантек не отвечал, механически сгибаясь и разгибаясь. Его худое лицо как будто еще больше заострилось, а в серых глазах так и полыхало упрямое бешенство. Однако Вилко плевать было, что они там выражают. – Ну да я из тебя сделаю мужчину. Если ты не сбежишь в первом же порту, разумеется. Лантек не дрогнул лицом, но две вещи он про себя отметил: Вилко крепко невзлюбил его и попытается вынудить его сбежать. Его, давшего принцессе клятву служить так, чтобы ей не было за него стыдно. Надорваться, либо покрыть свое имя позором – недурной выбор. Лантек выбрал первое, и выбрал в тот момент, когда уже познал всю прелесть этого выбора, а потому выбор сей делал ему честь. Сказать по правде, те, чьи сердца уже невольно были к нему расположены, составили маленький заговор и гребли, особенно не напрягаясь, с ленивой равномерностью профессионалов. У Вилко не было весомой причины призвать их к порядку. Воробей больше мешал, чем помогал. Тому, кто сидел за ним, все время приходилось следить, чтобы не зацепить весло Лантека, когда тот выбивался из ритма. – Будь ты рабом, – сказал Вилко, подойдя к Воробью в другой раз, – ох не раз отведал бы ты кнута. На этот раз Лантек молчать не стал. – Будь я рабом, – отчеканил он, – я не прожил бы на твоей галере и часа, потому что разбил бы себе голову об уключину. Это был ответ, который понравился воинам Тронхильда, кто его слышал, и очень не понравился Берни Вилко (который на самом деле был Бъярни Ульфсон, но в метрополии это не выговаривали). Никчемной и не подходящей по размеру была эта гордость. Гребцов через два часа сменили, однако Лантеку показалось, что пытка эта длилась по меньшей мере двое суток. Он вытянулся на досках днища и закрыл глаза, но звуки оживленного разговора заставили его встрепенуться. – Берни! – крикнул тот, что сидел во время гребли за Лантеком, – не дешевле ли будет не мучить парня на веслах? Ну... не гребец он. – Пусть привыкает, – отрезал Вилко. – Да будет тебе. Он помрет раньше, чем привыкнет, – это сказал уже кто-то другой, и Вилко заподозрил, что имеет дело с мнением большинства. – Проку от него на веслах немного, – добавил еще один участник спора. – Пусть бы лучше сыграл нам на той штуке, что торчит из его мешка. Вилко пожал плечами, с гримасой, обозначающей его отношение к канарейкам, и Воробей под одобрительные возгласы устроился в кругу не самых придирчивых слушателей, торопливо размял затекшие пальцы и извлек из мешка палиард. В Тронхильде палиарда не знают – это инструмент южный, родом из садов Молинэри, поэтому воины с большим интересом разглядывали его девять струн и корпус из полированной ели, а заодно и на Воробья косились с некоторым уважением, как на человека, способного обращаться с этой сложной штукой. Согрев пальцы дыханием, Лантек пробежал по струнам, поморщился и подкрутил колки. Не так уж, на самом деле, его палиард нуждался в настройке, однако опытный исполнитель непременно прибегнет к этой маленькой хитрости, чтобы придать себе веса в глазах неискушенной публики. Обязательный ритуал принес ожидаемый эффект – слушатели притихли. Взяв первый аккорд, Лантек понятия не имел еще, о чем он будет петь. Умение находить слова – одно из главных в ремесле трубадура, и Воробей свято верил, что слова сами приходят в тот момент, когда в них есть нужда. Он не запоминал своих песен и не смог бы дважды спеть одну и ту же, потому что дважды одни и те же слова не приходят. Дар его, как и сам он, смотрел только вперед. Пока еще только вперед. Я – корабль, а душа моя – парус, Полный ветра моих стремлений. Пенными валами вскипает море моей жизни, И навеки нет для меня покоя, А в тумане грядущего одна лишь Звезда Надежды указывает мне путь. Конечно, эти люди привыкли внимать другим песням и другим скальдам, славящим удачливого ярла и путь грабежа и битвы. Дар Воробья был очень уж лирическим. Но от него и не ждали привычного. Даже грубых, невежественных, а иногда и циничных людей, как говорится, прошибает, иной раз даже до слез. А Лантек, уловив, что размер ушел от него, чуть-чуть сменил наигрыш, и следующий куплет вышел у него так, что его пробрал озноб от собственного оптимизма. На море тысяча путей – я выберу один. Ах, если б только ты ждала меня в конце пути. Иного счастья не искать на этом свете мне, С надеждой свидеться опять чудесна жизнь вдвойне. В надежде снова повидать любимое лицо, Быть может, я вернусь назад И путь замкну в кольцо. Кто-то из слушателей даже облегченно вздохнул. Да, конечно, так и надо было: воины Тронхильда рождались, жили и умирали непроходимыми оптимистами. И хоть вовсе не уверен был Лантек, что доведется ему еще ступить на камни Фрайгорна, и, паче того, повидать Аргиру, из песни слов не выкинешь. Спелось как спелось. Слово обратно не вернешь, не поймаешь, не заменишь, и песня порхала теперь по свету такой, какой вырвалась у него. И вырвалась она хорошо. – Ежели б я тогда так сказал, – вздохнул одноглазый гребец с с левого борта, – Магда пошла бы за меня, а не за того рыжего кретина. – Я бы тоже знал, что делать с таким голосом. – Слышь... а кто она? Воробей, улыбаясь, поднял глаза к небу. Нет, он, конечно, не собирался скрывать серебряное имя своей Звезды, но сейчас сердце его больше лежало к молчанию. Обогретый тяжеловесными восторгами, Лантек и думать забыл о своих неприятностях. Обида и ненависть надолго в его душе не задерживались. Но Берни Вилко вовсе не собирался спускать ему любовные песни в адрес своей невесты. И хотя от намерения засадить Лантека за весла ему пришлось отказаться, это заставляло его действовать изобретательнее. * * * Портовый город Гейбл Вилко взял с ходу. Двадцать его галер птицами влетели в гавань, ватага до зубов вооруженных головорезов окружила ратушу, Вилко вошел внутрь и объявил насмерть перепуганным отцам города о «возвращении города Гейбла под руку законного короля» и назначении его ставкой дальнейших военных действий. Нельзя сказать, что почтенных градоправителей обрадовало объявление их города центром гражданской войны, но пикнуть никто не посмел. Верховной властью Вилко объявил себя. Один за другим последовали его указы: о конфискации лошадей «для армии Его Величества», о провианте для нее же, о наборе добровольцев туда же. У буйной части населения Гейбла Вилко имел изрядный успех: его головорезы, разгуливая по городу, рекламировали свою службу собственным поведением. Они явно считали, что все тут принадлежит им. Новым рекрутам Вилко обещал безнаказанность и волю, и авансом выдавал по золотому. Злые языки поговаривали, что сорит он не своими деньгами: городская казна, по слухам, была конфискована «на нужды королевской армии». Порядочные женщины опасались выйти из дому, мужчины жались к краешку тротуаров. На идущего по улице «солдата короля» смотрели как на дикого быка, страшась шевелиться в его поле зрения – ведь неизвестно, что могло вызвать гнев или вожделение этих дикарей. Окрыленный первым успехом, Вилко гулял в портовой таверне три дня, и эти три дня были самыми счастливыми для местных шлюх, впервые принявших участие в проматывании городской казны. Где был и что делал Воробей в течение этих мутных дней, неизвестно. Никто не мог вспомнить, видели ли его где-нибудь вместе с Вилко или его приятелями. Возможно, что его просто никто не связал с «армией короля», а потому никто не обратил на него внимания. Скорее всего, он не без облегчения дезертировал на три дня, воспользовавшись всеобщей суматохой и не считая несчастный Гейбл достойной ареной для своих подвигов. Однако к концу третьего дня Вилко вспомнил о нем и приказал найти. Надо отдать должное ярлу Тронхильда, во хмелю он был добродушен. И когда Воробей, споткнувшись о порог, появился в тесном задымленном зальчике и заморгал на свет, он вовсе не показался Вилко таким уж неприятным. Вполне возможно, Берни Вилко искренне решил наладить отношения. Но Воробей не принял предложенную мировую. – Это моя канарейка, – объяснил Вилко, целуя свою девицу. – Спой нам что-нибудь про любовь! Лантек покачал головой. Глаза Вилко удивленно расширились. В зальчике стало потише, и кое-кто уже обернулся на хрупкое воплощение собственного достоинства, застывшее у порога. – Я не буду здесь петь, – сказал, наконец, Воробей. – И я не твоя канарейка. – Д...дерьмо, – хрипло сказал Вилко, пытаясь подняться, но Лантек уже закрыл за собою входную дверь. Настроение ярла было испорчено, и Вилко пришлось порадовать себя безобразной дракой. * * * Лантек ушел на пристань и сел там, опершись спиной о кнехт. В любой другой момент он без колебаний ухватился бы за малейший шанс наладить отношения с Вилко... Но петь о любви, а значит, об Аргире, в этой вонючей забегаловке, тщетно стараясь заглушить визг пьяных баб... и зваться канарейкой Вилко! Благодарю покорно! Это было все равно что... свести Аргиру к той полуголой девке, сидевшей на коленях ярла Тронхильда. Буря чувств заперла его горло. «Тебе не будет стыдно за меня», – упрямо прошептал он, глядя на отражения звезд в темной воде. А потом тишина и покой ночи сделали свое дело, убаюкав его гнев, и снова лучом невидимой звезды Воробья коснулась надежда.