Foreign swaggers

Рекламные контракты — самая денежная статья доходов агентства и самая лёгкая работа для артистов. На частный остров, затерявшийся в нескольких десятках миль от тихоокеанского побережья Мексики, ребят доставили избранным составом — заказчик платит, он и выбирает. Молодой, но амбициозный австралийский брэнд люксовой одежды захотел видеть в своей рекламной кампании лица ВинВина, Юты, Джехёна, Куна, Марка и Джонни, видимо именно их посчитав самыми дорогими из всего разнообразия лиц, предлагаемого SM Entertainment своим партнёрам для коммерческой эксплуатации. Выбор странный, деньги хорошие. Все довольны. Ничто не предвещало грозы. Фотографы закончили в четыре, гроза началась в четыре тридцать. Хорошо, успели всё отснять — дополнительных дней для работы на натуре контракт не предусматривает. Прибытие вертолёта для транспортировки артистов на материк назначили на восемь. В здании центра управления, что возле вертолётной площадки, ребята были уже к шести. Тогда же на пульт оператора поступило сообщение о штормовом предупреждении и запрете на вылет и посадку всех легкобортных воздушных судов (авиалайнеров в эту экзотическую дыру и так не летает). Организаторы отвели ребят в лаундж, по всем параметрам более смахивающий на зал ожидания провинциального автовокзала, выдали кофе из автоматов и хот-доги оттуда же, а сами отправились улаживать вопросы. Они вернулись через четверть часа и чуть ли не пинками вытолкали обратно на парковку едва настроившихся на отдых ребят из почти уже облюбованного ими квадратного загона с рядами жёстких кресел. Агентство потребовало от заказчика оплатить неустойку за внеплановую задержку своих артистов на частном острове. Заказчик съёмок сослался на чётко определённый контрактом пункт тринадцать точка три — форс-мажорные обстоятельства и ответственность сторон. Принимающая же сторона пригрозила им обоим страховыми, судами и пенями. И лишь владелец острова — малайзийский бизнесмен, чьё имя не разглашается, лично связался с организаторами, велев разместить именитых гостей в пустующем в несезон прибрежном бутик-отеле до полного восстановления погодных условий. Заскочив в скользкий от нанесённой с улицы воды салон бюджетного Хайса, Марк плюхается на сидение у окна, льнёт лбом к холодному стеклу и складывает руки у немо подрагивающих губ. Закончив молитву, он тяжело выдыхает, выпуская через нос всю свою нерешительность, и прирастает взглядом к собственному отражению. По лицу его двойника — полупрозрачному и размытому — бегут струйки. Марк победно ему улыбается, принимая улыбку в ответ. А всё оттого, что впопыхах выпроводив ребят из лаунджа и погасив свет, дама-организатор так не заметила, что Джонни Со среди них нет. Разлёгшийся на сдвинутых вместе креслах заднего ряда и сладко дремлющий, он, должно быть, всё ещё там… Марк подмигивает своему дождливому отражению. О-оййй! — Все на месте? Можем ехать? — лениво окрикивает организаторша на поганом английском, размещая свой мощный мексиканский зад рядом с сонным водителем. — Нет Джонни Со. Нужно его найти, — с готовностью откликается Марк, порождая недовольный шёпот одногруппников. — Мы есть хотим! И мыться! И спать! Пусть сам в гостиницу добирается, почему мы должны его ждать… Марк картинно закатывает глаза, призывая друзей к терпению и порядку, к христианскому смирению и товарищеской солидарности. Он артистичен, он без слов убедителен, и ребята вмиг умолкают, пристыжённые. — Вы правы, мы не обязаны его ждать. Но и бросать Джонни — тоже как-то не по-человечески… — Марк подносит палец к уголку губ — делает вид, что задумался. — Ладно, поезжайте без нас. Я найду его, и мы позвоним, чтоб за нами приехали, если сами не сможем добраться. Парни знают, что Марк добрый. Что он болезненно ответственен и шагает по жизни под ручку с чувством долга. Поэтому лишь охотно кивают, желая поскорее уже избавиться от совестливого выскочки и отправиться отдыхать. — Окей. Мне звони, если что, — даёт отмашку организаторша. Она надеется, что он не позвонит — остров маленький, дорогу до отеля любой найдёт. Марк соскакивает на землю, закидывает сумку на плечо и слышит за спиной хлопок металлической двери. Машина отъезжает, водяные веера летят из-под колёс. Марк набрасывает на голову капюшон толстовки, едва ли способный спасти его уже безнадёжно отсыревшие волосы, и обращает стопы к зданию центра управления. Малюсенький терминал мерцает аварийными огнями. В предвкушении ночки безделья все немногочисленные сотрудники собрались возле пункта охраны. Проходя мимо, Марк учтиво кивает в их сторону. За нагромождением пивных банок на столе и начальными титрами какой-то скабрезной комедии на экране рабочего компьютера его как будто бы никто не замечает. Безрассудно шлёпая мокрыми подошвами по глянцевым полам, Марк следует до затерявшегося в самых глубинах терминала лаунджа. Кладёт ладонь на ручку двери. Та поворачивается бесшумно. Скользнув внутрь, Марк давит на дверную задвижку. Выключатель он игнорирует и сквозь свет подтёртых мокрыми оконными стёклами уличных огней шагает в дрожащей полутьме, изящно огибая узкие ряды кресел. — Привет. У последнего ряда он останавливается, бросает сумку в сторону, а сам опускается прямо на пол, равняя омытое дождём лицо с лицом спящего Джонни. Тот сопит своим маленьким носом, его грудь — широкая и могучая — мерно вздымается, а крепкие руки аккуратно сложены на животе. Несколько небрежных прядей падают на ровный лоб. Марк не может не залюбоваться. — Джонни, привет. Я здесь. Веки Джонни Со по-преждему крепко сомкнуты. Марк протягивает руку, рука застывает в сантиметре от чужого лица. Он скучал по этому лицу, хотя оно всегда с ним, даже когда не рядом — на экране макбука, в памяти телефона, на внутренней стороне век… Не решаясь будить Джонни так грубо, вместо лица он опускает ладонь на затянутое в бежевую толстовку плечо и легонько потряхивает. — Джонни. Наконец Джонни открывает глаза. Хмурит свои густые выразительные брови, которым Марк когда-то завидовал — глупо, по-детски — но вскоре научился их просто любить. Джонни частенько хмурится — привычка, которая ему к лицу. Он обводит заспанными глазами пустующий зал ожидания, потихоньку припоминая, где вообще находится, и хмурится ещё пуще. — Марк? Который час? Где все? И почему здесь темно? — Все уехали в гостиницу, Джонни. Я здесь один. Мы одни. Джонни осторожно кивает — он всё понял. Трёт глаза. Рывком поднимается на сидениях, одну ногу опуская на пол, а другую перекидывая через скукожившегося Марка. Зажатый крепкими бёдрами, Марк в капкане. Он нетерпеливо ёрзает, устраиваясь поудобнее, свои ладошки опускает на чужие колени. Этот плен — его персональный рай. — Сколько у нас времени? — Слышит он тихое и какое-то уставшее прямо у своего уха. Дыхание Джонни тёплое и родное, и Марк, греясь в нём, мелко дрожит. — Есть немного. Немного есть, Джонни. Немного для них — это роскошь.

***

— Они сделали на тебя крупные ставки, Ли. Марк вздрогнул, отняв взгляд от разложенных на подоконнике шпаргалок с текстами песен. Скользнул им по стеклу, ночной тьмой превращённому в зеркало, и узрел себя — маленького и потерянного. А за своим плечом — Джонни, большого и надёжного. Утонув в работе, он не заметил, как Джонни зашёл — обычно по ночам Марк оставался в студии один. — Кто… — Продюсеры. Готовят тебя в элитные скакуны. Скоро дебют, и они рассчитывают резво с тобой стартануть, Марк, и далеко на тебе уехать. Очень далеко. — И… Что? — Марк слабо понимал, о чём Джонни ему твердил, но с тревогой улавливал нотки раздражения вперемежку с усталой грустью в его обычно ровном, мягком голосе. — Мы перестанем быть трейни, Марк. Начнётся наша настоящая карьера. — Но… Мы же никуда друг от друга не денемся? Мы будем в одной группе, будем вместе, как и сейчас, разве что работы прибавится… — Как сейчас, уже никогда не будет. Поверь. Марк всё ещё не понимал, но отчаянно верил — Джонни ведь прежде его не обманывал и не предавал. Джонни вообще не врёт — не умеет, как и он сам. В этом они когда-то сошлись, решив, что долго не протянут — не могут две искренности шагать в одной упряжке. Продюсеры, похоже, были того же мнения. Марку обидно стало от слов старшего — будто в том, что на него у агентства особые планы, виноват он сам. Или всё же виноват? Марк бросился к Джонни, повиснув на нём жалостливо, дыша часто-часто, выпрашивая объятий, и получил их — сильные руки сомкнулись на тощей талии надёжным кольцом. Стало так спокойно… Словно не было никакого завтра, не было надвигающегося дебюта и неизвестности, которая за. Были только они вдвоём в тесной студии и ласковая ночь за окном. — Я не хочу ничего без тебя. Хочу всегда быть с тобой. — Мы не выбираем. — Джонни уткнулся в чёрную макушку, борясь с болезненным стремлением приложиться к ней жадными губами, и грудью ощутил, как мелкий прижался ещё плотнее, словно пытаясь врасти в него и стать с ним единым. — Посмотрите-ка, кто тут у нас недотрога? — Джонни утробно усмехнулся. Марк известен своей нелюбовью к тактильным контактам — щемится от других ребят чуть что, да так резво, что иной раз даже совместные видео запарывает. — Полюбил тискаться? — Нет. Джонни конечно шутил, но Марк был серьёзен. Страх обнимашек для него — самая настоящая беда. Он бы считал себя больным, бракованным каким-то, если б не Джонни — к нему единственному Марк готов липнуть круглосуточно, к нему единственному его тянет, словно привороженного, и пахнет он так по-родному только один. Марк понял это, когда их вдвоём впервые выпустили в город гулять — одних, не считая менеджера, охранника и нескольких операторов. Он думал, что идёт отрабатывать сценарную рутину, как делал это раньше с другими ребятами, а получилось, что вляпался. Тот жаркий день в цветущей Флориде изменил его, подарив что-то вроде дружбы. Тогда Марк впервые убедился, что сердце его неоднородно, и есть в нём особое место. — Всё ещё нецелованный? — Джонни прошептал в самое ушко, легонько задев нетронутую мочку. В Марке всё какое-то нетронутое — прикасаться и жалко, и очень хочется. — Зачем спрашиваешь… Марк раскраснелся, уткнулся носом в упругое плечо, утопая в запахе родного человека. Следующим мгновением кольцо из рук вокруг его талии разорвалось, а освободившаяся ладонь, большая и уютная, легла на его затылок, легонько смяв отросшие вихры. Марку никто не говорил, но он сам почувствовал — нужно закрыть глаза. Закрыл и потерялся в ощущениях — во влажном касании на своих губах, осторожном, но настойчивом. Сталкивая свой язык с чужим, он не верил в реальность происходящего. И только острый укус за губу заставил его поверить — всё взаправду. И живи теперь с этим. — Скажи-ка, Марк Ли, с каких пор перспектива попасть в ад перестала тебя тревожить? Джонни не насмехается над его религиозностью в открытую, но при случае не преминет подкинуть дровишек в и без того жарко пылающий на дне Марковой души костёр стыда. Марк готов ему это простить, даже если однажды сгорит без следа сам. Готов сгореть ради Джонни. Но это всё потом, потом… — Я замолю все грехи, Джонни Со. Марк хотел бы навсегда остаться в том мгновении, слизывая чужую слюну со своих истерзанных губ. Джонни оказался прав — как тогда у них никогда уже не было.

***

Изловчившись, Марк опускается на колени. Мягкая ткань тренировочных штанов скользит по холодной плитке, чашечки болезненно упираются в стылую гладь. Неудобно, неустойчиво. Но так правильно. Марк прикрывает глаза и тянется за поцелуем. Задрав подбородок, нетерпеливо складывает губы трубочкой, готовясь ощутить на них желанную печать. Но ничего не происходит. Не дождавшись вожделенного поощрения, он открывает глаза, напарываясь взглядом на недовольный прищур, лихо диссонирующий с беззлобной усмешкой. — Джонни, прошу. — Почти хнычет. — Марк, Марк… Ну и манеры! Мы сколько уже — недель шесть не были вместе? И как ты меня встречаешь? С тебя же вода капает. Марк, осевший и изничтоженный, в момент оживает. Резво скидывает с себя насквозь промокшую толстовку, освобождая неряшливо примятые волосы от напитавшегося влагой капюшона. Отбрасывает тряпицу на свободные кресла, а сам остаётся в чёрной облегающей футболке. — Так куда лучше. — Джонни не без интереса пробегает глазами по его телу. — Продолжаешь качаться? Ты заметно окреп, Марк. Хотя всё ещё тоненький… Не теряй своей хрупкости. — Переходит на шёпот. — Не теряй себя… Джонни склоняется над застывшим в благоговении парнем. Марк елозит, колени уже почти сводит от неудобства, но он стоически терпит. На шее под ухом вдруг становится тепло и влажно. Поцелуи стынут на медовой коже, и дышать хочется чаще. Лёгкий укус на ключице — нетерпеливый стон срывается с беспокойных губ. Колени уже совсем никакие — ещё немного, и они подкосятся, а Марк окажется на полу — жалкий и поверженный. — Встань. — Джонни будто читает его мысли — а может, так и есть? Марк с готовностью повинуется, приподнимаясь на дрожащих от напряжения ногах, и подходит к сиденьям вплотную. Джонни сводит бёдра, заключая мальчишку в тиски, а свои пальцы запускает в складки чёрной футболки. Прохладный кондиционированный воздух забирается под высвобожденную ткань, рассыпая по коже гроздку мурашек. Ладони у Джонни тёплые, властные, но осторожные — они всегда такие. Их касание Марк узнал бы и с закрытыми глазами — ведь они так часто ему снятся! — Мне кажется, или пресс стал рельефнее? Марк согласно кивает. Были времена, когда он стеснялся своего впалого худышечного пузика, но долгие часы в тренировочном зале даже такого безнадёжного астеника способны приблизить к атлетическим параметрам. Губы у Джонни пухлые, чётко очерченные, с чуть приподнятыми уголками. Марк считает их идеальными, а по сравнению со своими, тонкими и бесформенными, даже сверх того. И эти самые губы сейчас крадутся вниз от пупка к резинке штанов, замирают на условной границе плоти и ткани и продолжают своё шествие вдоль болтающихся завязок, пока не упираются в очевидный бугорок. Охватывают его через два слоя ткани. Марк тоненько пищит — он никогда не умел быть тихим. — У тебя был кто-нибудь? Марк понимает вопрос без пояснений и остервенело машет головой — нет, нет, конечно не было, ни до Джонни, ни между Джонни, ни кроме Джонни. Не было и быть не может. А спросить о том же самого Джонни он не посмеет. — Скучал? Марк остервенело кивает. — Ждал? У Марка сейчас голова оторвётся, если он и дальше продолжит так рьяно ею трясти. — Хорошо. Хочешь порадовать меня? Джонни лениво поднимается, тут же заставляя младшего вспомнить, какой он сам по сути ещё тщедушный, как бы ни качался; берёт его за руки и в один шаг меняется с ним местами. Марк оказывается на сидениях, а Джонни — перед ним. Ширинка джинсов теперь упирается Марку прямо в лицо, а его ладони всё ещё удерживаются чужими. — Вот так. — Джонни кладёт его руки на пряжку своего ремня — холодную и тяжёлую. Марк с готовностью приступает к исполнению долгожданной повинности, но пальцы его не слушаются. Позорно дрожат, скользя по блестящему металлу, путаются в молнии. Когда наконец добираются до резинки белья, они уже почти скованы — нетерпением, волнением, предвкушением. — На сцене ты куда смелее, малыш. Отдавать себя у Марка в крови, это его хлеб, его дар, его насущная потребность. Марка так много — его хватает на миллионные фандомы. Он отдаёт себя поклонникам, а хотел бы отдаваться только Джонни, но выходит всё как-то по остаточному принципу… Марк задыхается от желания быть нужным. Задыхается от забившейся в горло слюны, от пульсации чужого члена за щекой. Помогая себе руками, он бескомпромиссно старается угодить, не замечая бегущей по подбородку вязкой слюны. Чувствовать своего Джонни снова для него каждый раз — как первый и как последний. Единственный. Он туго втягивает щёки, давая волю языку. Забывается и нечаянно цепляет кожицу зубами, тут же прискорбно всхлипывая. — Поосторожнее, малыш. Марку стыдно. Он привык, что его считают идеальным. Он просто привык видеть себя на страницах таблоидов таким, каким видят его все, и каким он никогда не увидит себя в зеркале, уперевшись в края заплёванной раковины на исходе очередной бессонной ночи. Он неловкий, неуместный, несвоевременный. Вечно ляпает что-то невпопад, глупо хихикает. Маленький и неказистый — у него даже зубы мелкие и острые какие-то. Джонни никогда не намекал ему на это, но каждый раз нечаянно проходясь ими по сочному Джонниному члену, Марк этого ждёт. Цепляясь за неутешительные измышления, он упивается самоуничижением. Марк старается заглотнуть поглубже — довольный стон или ласковое потрёпывание по голове сейчас бы его исцелили. Марка считают идеальным, а Джонни — не считает. Разве может быть что-то волнительнее?

***

Его рот был приоткрыт на полуслове, глаза распахнуты в мистическом ужасе, а ладони всё ещё сложены в молельном жесте. Оказавшись в Нью-Йорке и отработав программу, он выпросил у менеджеров свободный часок для визита в церковь. Он хотел встретить бога и встретил его там — слился с ним в чуткой беседе, потерялся в молитве, по-детски искренней и нетерпеливой, и не по-детски скудной. Марк ничего у Иисуса не просил — тот и так дал ему больше, чем он смел мечтать. Лишь спрашивал — почему всё так? Как же вышло, что между концертами, съёмками, перелётами он перестал понимать, где сон, а где реальность? Он ждал ответов, какими бы страшными они ни были. Чего он не ждал, так это встретить Джонни в той церкви, пустой и гостеприимной в холодных лучах полуденного солнца, сочащихся через цветастые витражи высоких узких окон. Джонни был там. Он видел, как Марк молился, и возможно даже слышал. — Джонни, ты… — Зачем пристаёшь к Иисусу со всякими глупостями, Марк? — Джонни присел рядом на скамью и уставился вперёд — на пустующий в отсутствии священнослужителя алтарь. — Ты работаешь больше, чем кто-либо, и твой успех больше, чем чей-либо. От тебя многого требуют, потому что знают, что ты мо́жешь. Ты не обманываешь ожиданий. Ты — это ты. Другого такого нет. — Он ненадолго умолк, вслушиваясь в неровное сопение под боком. — Они поставили на тебя, Марк, и не ошиблись. Ты изматываешь себя, стесняясь себе же в этом признаться. Ты почти не спишь. Если бы не менеджеры, ты бы и поесть забывал… Ты доконаешь себя, Марк. Прекрати гнать на всех парах — уже можно. Как бы тебя ни подстёгивали — прекрати. Ты же лошадка, которая выигрывает каждый забег, даже если к финишу идёт лёгкой рысцой. Загнав себя, ты никому не сделаешь лучше. Всем нужен отдых, Марк. Всем. Джонни замолчал, продолжая таращиться на пустой алтарь. Он не мог видеть горячих капель, крупными кристалликами осевших на Марковых щеках. Но он их слышал. — Ты очень громкий, Марк. Как ни храбрись — я всегда тебя услышу. Не умеешь ты быть тихим, даже плакать тихо не умеешь. Иди сюда. Тогда впервые Марк осквернил церковь сладостными стонами с примесью надрывных всхлипов. Джонни дал ему то, чего больше никто не мог — ощущение истинной нужности и безусловного принятия. С Джонни он мог позволить себе быть собой — сопливым, робким и жадным до запретных прикосновений. Джонни каждый раз его спасал, и Марк принимал его каждый раз, как величайшее в мире одолжение.

***

— Марк, мне кажется, или ты тянешься своими ручонками куда не следует? Марк так потерялся в своём усердии, что не заметил, как переместил правую ладошку на бугорок в паху. Чем больше солоноватой смазки в его рту, тем отчаяннее крутит внизу живота. Он виноват. — Мне приятно твоё нетерпение, но я не хотел бы, чтоб ты отвлекался, пока… Марк лишь согласно кивает, заводя пальчики за спину и сцепливая их в замок. Большие тёплые ладони принимают его голову и решительно ведут. Джонни трахает его рот, не размениваясь больше на разговоры. Имеет его безжалостно, раздербанивая успевшее отвыкнуть от его размеров горло. Марк ёрзает на сидении, но замок из пальцев не разжимает. Он задыхается, ещё немного — и его вырвет. Джонни умеет всё делать вовремя. — Каждый раз любуюсь тобой, малыш. Каждый раз по-новому, ты неизменно чудесен. — Джонни делает шаг назад, как художник, которому для оценки собственного творения требуется перспектива. Оглядывает Марка, щепетильно щурясь. Бряцает пряжка ремня. — Ты так красив в своих стараниях. Твои слёзы достойны похвалы. Марк всё ещё держит руки за спиной, хлюпает носом. Его лицо — красное и мокрое, залитое слезами и слюной. Он почти счастлив. Джонни протягивает ладонь, собирает большим пальцем капельки собственного семени с чёлки, влажную скулу подтирает указательным и подносит пальцы к распухшим Марковым губам. Тот, довольный, их принимает и вылизывает дочиста. — Всё ещё хочешь потрогать себя? Марк, только и ждавший команды, тут же запускает руку за резинку штанов. — Не так. Я должен всё видеть. Марку дважды повторять не надо — он стягивает штаны вместе с кроссовками, усаживаясь голой задницей на сброшенную ранее толстовку. — Покажи мне, как ты справляешься, когда меня нет рядом. Когда разъезжаешь по Америке вместе с SuperM… Когда остаёшься один после шоу, в шикарном гостиничном номере, довольный и опустошённый, что ты делаешь, если не молишься? — Я думаю о тебе, Джонни… — Мой золотой… — Я представляю тебя внутри и трогаю себя. — Покажи. Марк обхватывает компактный член аккуратной ладошкой — в нём всё компактное и аккуратное, и двигает ею быстро-быстро, глотая вздохи, закатывая помутнённые похотью глаза. — Пожалуйста, Джонни, пожалуйста! — Хочешь, чтоб я сделал это для тебя? Скажи. — Д-да. Пожалуйста. Джонни будто колеблется, чем сводит Марка с ума — глазами, полными мольбы, он таращится на него сквозь пелену возбуждения, боясь даже подумать, что тот может отказать. Он ведь может. Уйдёт сейчас, оставив его неудовлетворённым и грязным. Снова оставит его одного. — Ну ладно. Ложись-ка, и ножки пошире. Дождавшись, пока Марк откинется на сидения, Джони устраивается меж его разведённых бёдер, неспешными поцелуями дразня и успокаивая распалённую кожу. Под ласкающее слух и самолюбие сопровождение из нетерпеливых вздохов берёт в рот сразу на всю длину. Подкладывает ладонь под почти по-детски нежные ягодицы, осторожно сминая мошонку. Надломленный стон разносится по пустоте зала ожидания, оглушая обоих.

***

— Какой же ты неуёмный! Джонни почти улыбнулся, и Марку вмиг стало стыдно за свою несдержанность. Стыдно за всё. За то, что предстал перед Джонни безнадёжно раскрытым. За то, что долго не мог расслабиться, а потом был громким, слишком громким — Джонни сперва поморщился, но позже признал, что Марковы крики отчасти заводят. Марку стыдно было лежать так и не пытаться спрятаться, когда на внутренней стороне его бёдер застывали коркой-плёночкoй подтёки смазки и спермы. А Джонни сидел рядом и разглядывал его. Марк мог бы прикрыться, но одеяло продолжало комком валяться в углу постели. Обнажая себя перед Джонни, он упивался чувством неловкости. Ему понравилось быть неидеальным, порочным, громким, неумелым и оттраханным. Понравилось быть собой и получать за это одобрение и мучительные оргазмы. — Было очень больно? — Нет, — попытался соврать Марк. Джонни был у него первый. И он у Джонни тоже первый. Точно не последний, но тогда это не имело значения. — Ладно. То есть ты не против если что повторить? — Конечно! Ты только скажи — когда? — Не знаю. Нужно будет посмотреть расписание, а там как получится. Сидя вполоборота на краю кровати, Джонни был красив. В разбавленном бумажным абажуром свете настенной лампы он словно предстал золотой копией самого себя. Высокий, с длинной шеей и стройными ногами. Обнажённый. С мягким голосом и доброй улыбкой. Со строгим взглядом и такими чуткими руками. Марк и сам не заметил, как один из трейни стал ему кем-то вроде друга. Все остальные были просто "друзьями" — именно в том смысле, который вкладывают люди в это слово, не задумываясь о его истинном значении. То есть — друзьями без смысла. Джонни не был "другом" — он был кем-то вроде того… Он был человеком, которого Марк хотел бы назвать другом, но слишком живо чувствуя это слово, так и не решился — а вдруг не взаимно? Марк сам не понял, как из кого-то вроде друга Джонни стал ему кем-то вроде любовника. Любовники — это такие люди для секса и прочих романтических приключений. У Марка с Джонни был только секс, редкий, секретный — не до романтики. Благодаря ему Марк внезапно ощутил себя настоящим. Джонни стал для него кем-то бо́льшим, чем любовник — стал любимым, и назвать его любимым Марк тоже так и не решился. Он сам не заметил, как его больная любовь, взращенная из выхолощенного одиночества, сменилась одержимостью, и Джонни стал для него кем-то вроде бога. И когда боль и стыд первого раза остались позади, этот почти бог сидел на краешке кровати, лениво перебирал его волосы и ничего не обещал. Марк сам не заметил, как Джонни стал для него кем-то бо́льшим, чем бог.

***

— Я соскучился. Правда? Джонни, правда? — Oh my Jesus! — Марк наполняет рот бога своим семенем, пока его собственный рот наполняется именем другого бога. Когда есть возможность поговорить — наедине, о том, о сём, они пользуются ею по полной. Это нечастый шанс, и в прошлый раз такой случился на съёмках последнего в ушедшем году эпизода JCC. Нью-Йорк, Центральный парк, день Благодарения, рядом был оператор, в руках Джонни — бессменная камера. Напоказ — для всех. А что было после — ни для кого. Они провели полночи в баре при отеле. Марк болтал, а Джонни слушал. Джонни говорил, а Марк внимал. Им было хорошо вместе. Когда есть возможность потрахаться — они пользуются ею по полной. Трахаясь, они толком не говорят, предпочитая занимать рты не словами, а чем-то более осязаемым. Марк натягивает штаны, кроссы, толстовку. Джонни оправляет себя. Свою чашу тайного счастья они испили сегодня сполна. Невесомым пёрышком память об этой ночи осядет на пылающих сердцах и будет тлеть там, пока не обратится щепоткой белого пепла. Джонни набрасывает на плечи лямки рюкзака, Марк подхватывает с пола свою сумку. — Джонни… Как думаешь, когда мы в следующий раз… — Не знаю. Скоро тур. Концерт в Дубае. Чону вернулся, значит Тэёну возможно выделят отдельный номер. Помни — всегда есть вероятность, что нас с тобой поселят в гостинице вместе… Последний раз их селили в один номер, когда они ещё не открыли для себя друг друга. Марк отодвигает задвижку, опасливо выглядывая в коридор. Здесь ничего не изменилось — время будто поставило само себя на паузу, подарив их секрету неучтённые крупицы радости. Марк направляется к выходу — туда, где пьяный гвалт работников ночной смены сливается с голосами актёров скабрезной комедии. — Пойдём, Джонни. Уже поздно. Как бы не заблудиться — всё же мы здесь чужаки… — Мы везде чужаки, Марк. Куда бы мы ни поехали, мы везде иностранцы. Он прав. В родной Канаде или в Штатах они — чудаковатые азиаты, в родной Корее — зарвавшиеся американцы. Везде им горячий приём. Везде они дорогие гости. Гости… — А то заплутаем, и наши рожи появятся в сводках о пропавших без вести… — Они давно уже там, Марк, наши рожи. Он снова прав — они давно пропали. Давно и безвозвратно — на страницах таблоидов, в твитах фанов, в мировых турне — потерялись у всех на виду. Проскальзывают мимо пункта охраны незамеченными. Толкают тяжёлую стеклянную дверь и окунаются прямо в бурю. С небес льёт стеной, а океан, что в паре километров, ревёт, оглушая даже здесь, на парковке, обратившейся мелким озером. — Смотри, дождь-то какой… И ветер… Ещё смоет прямо в море! Как бы не утонуть. — Мы давно уже тонем, Марк, ты не заметил? И правда — давно. С тех самых пор, как их стали узнавать случайные прохожие, а родные — перестали. Их смыло потоком известности в океан тщеславия, и они барахтаются там, силясь не захлебнуться, вцепившись в замшелые щепки, каждый в свою — то прибиваясь упрямыми волнами друг к другу, то уносясь к разным берегам. У них нет и не может быть общей шлюпки — в этом месиве под названием шоу-бизнес каждый сам за себя, а иначе ты утопленник. Лужа, разросшаяся до масштабов мирового океана, но не переставшая быть тесной и подванивающей — вот то единственное, что есть у них общего. — Будешь молиться сегодня? Джонни не ждёт ответа — знает, что будет. Марк всегда молится такими ночами — одинокими, неизбежными. Молится за них двоих, хотя никогда в этом не признается. Или… — Я замолю все свои грехи, Джонни. Не беспокойся. И твои тоже замолю. Добравшись до гостиничного номера, Марк Ли опустится на колени у кровати, сложит ладони у губ и потеряется до рассвета. Он встретит новый день чистым и останется таким. До следующего раза.