Часы тишины

      Ция пришел в этот мир давно. Достаточно давно, чтобы проводить не одно поколение мимо себя. Он видел, как обычные люди приходят и уходят, видел, как любовь зажигается в этих наивных сердцах и кончается в мгновение ока. Видел так много мужчин и женщин, аморфных ужасов, не поддающихся объяснению ни одному учебнику биологии, что всё это, в конце концов, начало смешиваться в его разуме. А затем он встретил их. Люди, или, точнее сказать, не совсем таковые, близкие его духу, что ждали минуты воссоединения, казалось бы, вечность, — наконец-то собрались под одной крышей. Это были его самые близкие напарники, его дорогие братья по оружию, что всегда встанут спина к спине и плечом к плечу в трудную минуту, его лучшие друзья, а иногда даже любовники. Циарог обожал их всем сердцем, и они обожали его в ответ.       До тех пор, пока не появился новенький. Эскарабаджо.       Всё должно было быть также. Новый лучший друг, плечо, на которое можно опереться, такой же как и Жук, Винс, Кенджи, но… Всё было по-другому. С самого начала он был другим, и Ция не мог перестать ловить себя на том, что заворожен этими янтарными глазами, такими глубокими, богатыми, как пятая часть его любимого виски, такими же огненно-пряными, как корица и сладкими, как тягучая карамель. Боже, он мог бы неотрывно писать сонеты только об этих глазах, если бы был также лингвистически склонен, как и Винсен! Но, увы, когда он садился за перо, чтобы описать свои чувства — все слова в его голове превращались в кашу и никак не связывались меж собой в цельное предложение… И когда Баджо, наконец, привык ко всем ним, когда открылся и впервые засмеялся — этого было почти достаточно, чтобы отправить Циарога второй раз в могилу. Метафорически. Это произошло шумно и так беззаботно, словно внезапное крещендо посреди спокойной колыбельной, и, если быть честным с самим собой — это был один из самых красивых звуков, которые Лихра когда-либо слышал. Ему бы хотелось запечатлеть это снова, слышать звонкий переливчатый смех каждый день, и самое главное… он бы хотел быть тем, кто вызывал это. В самом деле, Баджо был… Не таким. Другим. И остальные прекрасно видели это. — Ты когда-нибудь собираешься сказать ему, mon chéri? — Спросил Амелия, бездельничая в кресле у камина с газетой в руках и закуривая пряно пахнущую сигару. Сегодняшний день прошел относительно… Как обычно. У каждого дона были свои заботы, требующие особого внимания и своего присутствия: Скараби караулил свадьбу влиятельного аристократа, Гокотай участвовал в международных переговорах, Винсену необходимо было отлучится на родину и уладить конфликты союза с Англией, Баджо было поручено проследить за городской библиотекой, а сам Ция навещал питомники растений, что должны были мафии некоторую сумму. Да, всё как обычно. И благодаря удачно сложившимся обстоятельствам, позволившим большинству донов вернуться до заката, их вечер обещал тишину, и, может быть, немного кутежа. — Наблюдать за тем, как вы двое танцуете вокруг да около друг друга — начинает немного надоедать. — Понятия не имею о чём ты, — Ответил ирландец, задумчиво потягивая виски, которое казалось совершенно безвкусным, несмотря на то, что являлось его любимым напитком, и сосредотачивая взгляд на шторме за окном. Проливной дождь над поместьем, где горит очаг, добавлял в зал ещё больше уюта, чем в спокойную погоду. Редкие вспышки молний и звук капель, ударяющихся о стекло и стены замка действительно убаюкивали. — Мы не танцуем. — Но ты бы хотел, — в голосе Винсена проскользнула хитрость, а губы расплылись в озорной усмешке, показывая кончик зажатой в зубах сигары. — Хотел бы потанцевать с ним. Прижать к себе. Почувствовать, как он ерзает в твоих руках. Поцеловать е- — Хватит, Винс, — проворчал с соседнего кресла русский дон, устало потирая кончиками пальцев переносицу. — Не будем сейчас поднимать эту проблему, da? — Ох, спасибо! — В восклике Ции отчетливо было слышно облегчение от знания того, что хоть кто-то на его стороне и понимает, что подобные темы личного характера — лучше обсуждать лично. — Честно говоря, я- — Если Циарог хочет продолжать игнорировать свои очевидные чувства к Эскарабаджо и провести следующее столетие как главный герой Шекспировской драмы, кто мы, чтобы останавливать его?       Громкий смех, охвативший весь зал, заглушил раздраженный стон Лихры. Черт, даже Кенджи не смог сдержать гогота на этой глупой русской шутке. Отвратительно. Мерзко. И с их стороны, и в его душе. Быстро опустошив оставшуюся часть виски в стакане, он быстро встал, и грубым жестом попрощавшись с ними всеми, вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь, уже после слыша, как смех становится громче. Господи, если бы он только- — Ах, mi amigo!       … Иисус, Мария и Иуда.       Баджо уверенно шагнул по коридору прямо к нему, держа под плечом несколько потрепанных старых книг, видимо, он нёс их к себе в кабинет, чтобы хоть немного отреставрировать обложки и сохранить внутреннее содержимое. Его рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами была так идеально раскрыта, открывая скромные виды на грудь, ох, ради бога, Циарог, держи себя в руках… — Вечера, mo chara, — Ответил он на выдохе, голос был всё ещё немного напряжен, так как из комнаты всё ещё отчётливо можно было услышать смех остальных. Фернандэс лишь вопросительно приподнял бровь, не стирая мягкую улыбку с лица. — Что заставило их так расшуметься? — С любопытством спросил испанец, его глаза почти инстинктивно пробежались от головы до ног по телу Ции менее чем за секунду. Настолько быстро и мимолетно это было, что последний мог почти отрицать, что в самом деле произошло… Может… Они были правы? Они действительно «танцевали» вокруг своих чувств? — О, просто «немного» перебрали с выпивкой. Ничего удивительного, — объяснил Ция с ироничным смехом, который, кажется, наоборот пробудил ещё больше любопытства в его друге. — Ага, значит, полагаю, если я подойду и спрошу у них лично — это будет тем, что они мне ответят? — Спросил он лукаво, улыбка росла на лице, когда эти янтарные глазки впились гипнозом в разноцветные, и отчетливо могли видеть, как те постепенно наполняет страх. Всё больше и больше… Ах, он явно что-то скрывает! Какой интересный поворот событий для такого типичного вечера. — К-конечно нет! — Ция на секунду запнулся, растерявшись и всё ещё держа руку на дверной ручке за собственной спиной, словно пытаясь удержать Баджо от неё. — С каких пор пьяницы признаются в том, что пьяны? — Чтож, и то верно, — Наконец-таки отступил испанец, и, Боже, эта хитрая маленькая улыбка в конце заставила колени парня подкоситься. — Ты в порядке, mi amigo? Ты кажешься… напряженным?       Ну конечно. Вот он и выдал себя с головой. Лихра выглядел более нервозно сейчас, чем обычно Баджо видел его, и, честно говоря, это немного последнего беспокоило. Правда беспокоило. Чего такого они могли обсуждать в комнате, что заставило дона так переживать, если он вдруг узнает причину? И что это за заговор, все в поместье знают об этом, кроме него?! — В порядке, — всё также тихо ответил ирландец, наконец оттолкнувшись от двери и, к сожалению, ближе к Фернандэсу. Дева Мария, он просто хотел протянуть руку и дотронуться до этой бледной нежной кожи, обнаженной его рубашкой, почувствовать, как бьётся под руками сердце… Но его пальцы дрожали от одного лишь нахождения так близко и аромата его духов. Стоп, он пользуется духами?.. Кое-как вынудив себя из этого плена и неловкой паузы, Ция взял себя под контроль, пытаясь попутно унять тремор в руках. — Поверь мне, Эскарабаджо, ты бы узнал сразу, если бы я был вне себя.       Боже, он так старался не рассыпаться, как только глаза Баджо вдруг стали мягкими, и этот расплавленный медовый взор практически пронзил его душу, когда тот сам шагнул ближе. Носики их туфель почти соприкоснулись, грудь от груди отделяло буквально несколько сантиметров, когда Баджо успокаивающе положил руку тому на плечо, и Всемогущий, это прикосновение было теплым, таким манящим и желанным, опьяняющим- — Ну, как знаешь. Я буду здесь, если тебе когда-нибудь кто-нибудь понадобится, querido, — Произнес он, а его мелодичный голос ещё неоднократно эхом отдавался в голове Ции и практически поглощал его. Понадобиться? Ох, конечно, он нуждался в нём. Именно в нём. Нуждался, как будто в живом воздухе в своих лёгких, и чувствовал, как тонет под волнами его нежных прикосновений, его голоса, его поцелуя-       Они целовались. Лихра понятия не имел, кто первым наклонился вперед, чтобы соединить их губы, возможно, они оба к этому причастны, но… Сейчас вдруг всё резко отнесло на самый дальний план, и ничего не имело настолько большего значения, чем ощущение мягких и теплых губ на его собственных, чувство маленьких пыхтений и кротких вдохов на своем лице. Рука на плече вдруг напряглась, пальцы Баджо крепко сжали чужую рубашку, пока они оба оставались неподвижными и сжимались в простом красивом поцелуе.       Поцелуе…       Срань господня. Они поцеловались.       В минуту, когда мозг ирландского дона наконец догнал происходящее, он резко отстранился, остановившись на расстоянии чуть больше метра, отступая к двери и врезаясь в неё спиной с глухим звуком. Он задыхался, хоть и давно не нуждался в воздухе, смотря на то, как янтарные глаза Эскарабаджо медленно открываются, удивленно моргая, и как его рука движется к лицу, чтобы мягко коснуться нижней губы. Будто пытаясь понять, действительно ли это только что произошло… Они встретились взглядами: в глазах Ции до сих пор плескался страх, словно тот самый шторм, что не унимался за стенами поместья, а глаза испанца были полны… грусти? — Ох, Циарог… — Сказал он совсем шепотом, опуская плечи, словно на те кто-то опер что-то очень тяжелое. — Я… Мне очень жаль. Но я… Я не…       Вот и всё. Он знал это. Он знал, что его чувства были безответными, он знал, что другие доны были неправы, и что так по-королевски облажаться мог только он. Не говоря ни слова, он развернулся на ватных ногах и ринулся по коридору так быстро, как только мог, отказываясь оглядываться даже на отчаянные и болезненно-грустные окрики Баджо. Ции было больно слышать их, но он не мог сдаться просто так. Позволить опозориться себе ещё больше, чем уже есть? Ни за что, и так уже наворотил бед с целое водохранилище. Добежав до своей комнаты, он слишком резко закрыл за собой дверь, от чего та захлопнулась аж на замок, прислонившись к ней и медленно сползая на пол, закрывая трясущимися руками лицо и хватаясь за дрожащие плечи в попытках унять тяжёлое дыхание. Тяжёлое ни то от бега, ни то от нахлынувшей волны чувств. Он не мог поверить, что просто сделал это. Как он мог позволить себе так глупо потерять контроль над ситуацией?! Поцеловать Баджо, будто это было чем-то из ряда обыденных действий!       Дон чувствовал, как слёзы собирались и жгли его глаза, а грубая икота, появившаяся из-за тихой истерики, непроизвольно вырвалась из горла, когда он сжал свои волосы. Лихра был так зол на себя за то, что этот чертов мимолетный порыв отныне навсегда разрушил все стены отношений с Баджо. О Всевышний, ему было даже страшно представить, как отреагируют другие. Они ведь жили все вместе, и как теперь.? Эти, и не только, вопросы кружились тревожным водоворотом в его голове, пока его не прервал стук в дверь позади. — Mon amie, ты там? — Тихо спросил Винс, его голос и так был приглушен плотным деревом, так ещё и интонация говорила сама за себя. Шмыгнув, Ция поднялся с пола, отходя немного и снимая упавший ранее замок, чтоб впустить француза. Не успел он только закрепить его обратно, как тот сразу же шагнул внутрь, негромко стукая железным наконечником трости по деревянному полу. — Ох, Циарог… — Не надо, — всё ещё задыхаясь, просипел он, смотря исключительно в пол. Поднять цветные глаза к лицу Томы не позволяли какие-то невидимые силы, должно быть, чьё-то очередное колдовство, и, плевать, что ничего зачарованного поблизости не было. Ирландец просто не мог. Он не хотел видеть от них к себе той ущербной жалости. — Это… Это то, что он тоже сказал. — Ция, эй?.. — Позвал дон, подходя к краю кровати и садясь, рукой проведя по месту рядом, предлагая сесть рядом. Второй же вздохнул и неохотно присоединился к нему. — Ну эй, подними нос? Мы… Я начал тот разговор. Не стоило, только сейчас об этом сообразил на протрезвевшую голову. Жук тем более. Я надеюсь, ты не сильно злишься на нас, camarade?       Лихра замер, вслушиваясь в слова, прежде чем кивнуть. Поистине, это была не их вина — он был идиотом, который поцеловал своего друга. Он был идиотом, который испортил их дружбу. Ничто из того, что другие говорили или делали, не могло заставить его сделать это. — Всё кончено, Винсен, — пробормотал мафия под нос, вытирая вновь набегающую влагу у глаз. — Баджо вряд ли захочет видеть меня ещё раз, не говоря уже о том, чтобы говорить. Я… Я всё испортил. — Ооо, ну давай же! — Протянул Амелия, потрепав того за плечо и немного раскачивая на кровати. — Он разумный человек, не так ли? И ты его поцеловал. Ты целовал меня много раз! — Да, не тебе это нравилось! — Припомнил он, как-то уже механически зарываясь рукой в волосы и накручивая одну прядку на палец. — Он ясно дал понять, что не хочет этого, что он не… Не так ко мне относится. Я не хотел- Я не думал, что… Господи, что мне делать то теперь? — Последние слова были сказаны вновь сорвавшимся голосом, когда прядь была отпущена, а сам Ция наклонился вперед, оперевшись локтями о колени и закрывая ладонями глаза. — Ты, — начал вновь босс мафии страны круассанов, силой убирая его руки от лица и разворачивая корпусом к себе, чтобы грубо ткнуть пальцем в грудь Ции. — Пойдёшь и поговоришь с ним. Вы соберётесь, сядите и поговорите как два разумных, взрослых демона, и придете к лучшему, чем сейчас, когда вы оба сидите в сомнениях. По рукам? По рукам, а теперь давай, вставай.       Обвив руки под плечами Ции и буквально выталкивая его наверх, чтоб поднять на ноги, несмотря на все протесты — Винсену это удаётся с какой-то небывалой лёгкостью. Как только двое мужчин встали друг напротив друга, француз поправил одежду друга, смахнул большим пальцем и улыбнулся, смотря в эти робкие глаза. — Вот теперь гораздо лучше! — С радостной ноткой сказал он, подталкивая Лихру к выходу. — Теперь иди. Баджо вернулся к себе, после того, как рассказал нам, что произошло.       С тяжёлым вздохом, Ция смирился с этим и повиновался, оставляя Тому в своей комнате позади. В коридоре было как обычно темно: никто не зажигает свет в этой части поместья из-за того, что просто может воспользоваться магией, но в этот раз можно было обойтись и без неё. Шторм за окном сейчас немного стих, открывая крупный лунный диск, что освещал холодным синим светом дорогу к нужной двери. Будто дорожкой. В насмешку ли?.. Пройдя несколько поворотов, прежде чем наконец дойти до покоев Фернандэса, Циарог замер. А что если он правда не захочет с ним разговаривать? Что если даже не даст объясниться? Что, если он злится или, хуже того, испытывает отвращение к нему? Однако, долго эти тревожные мысли не продержались: его обратно в реальность вернул звук приглушенных голосов, доносящихся из комнаты. Кто-то ещё разговаривал по душам о том же самом с Баджо, как Винсен сейчас проделал с ним? Черт, он знает, что будет после корить себя, но он не мог удержаться от того, чтобы не прислонить ухо к двери и подслушать. — …ничего, что я могу сделать. — Конечно есть! Ты могущественнее, чем ты себе представляешь, mi amigo, я видел твой гипноз в действии десятки раз. Не говори, что не можешь сделать то же со мной! — Голос срывался, было ясно, что подобное продолжалось уже некоторое время. — Баджо, ты вообще представляешь, о чем просишь?! Чтобы избавить тебя от воспоминаний о чувствах к Циарогу-       Чтобы… Сделать что? — Скараби, прошу, поверь, это принесет больше пользы, чем всё остальное! Я… Я не смогу даже посмотреть на него. Не зная, что он чувствует, я… Я не могу больше это скрывать, Жук. Но и уступить, пойми, я тоже не могу! Что мне остаётся делать?! — Ты знаешь о природе наших отношений так же прекрасно, как и я. Ты боишься, что мы вдруг станем судить тебя? — Нет! Нет, я просто… Я не могу. Я не могу- Это неправильно, со мной что-то не так… Это ошибка!       Наверное, если бы сердце Ции билось до сих пор — сейчас бы оно просто пыталось бы прорвать грудную клетку. То… То, что он говорил? — Кто тебе сказал подобное, Эскарабаджо? — Ты и сам прекрасно знаешь, кто, — прорычал в отчаянии его голос, уже не скрываемо наполненный болью от внутренних противоречий и мучений. — Потому что она сказала тебе то же самое, не так ли?       А потом наступила тишина. Ция старался держать себя максимально спокойно и неподвижно, просто ожидая того, что ответит русский дон. — …Да. Сказала. Но за всё это время я выучил для себя кое что: ни одна жалкая старая сука, чьи взгляды на что-либо столь же стары, холодны и гнилы как она, не смеет указывать мне, как жить. И ты тоже не обязан продолжать позволять помыкать собой. Слышишь? Ты не можешь- — Да, я могу! — Баджо кричал. Уже совсем не скрывая чувств, и, кажется, не боясь того, что их разговор с Жуком может кто-либо услышать. Ция за дверью на рефлексе шумно вдохнул, и, этот легкий свист воздуха не остался незамеченным, так как в комнате вдруг стало подозрительно тихо, а затем… — Войдите.       Блять. Зная и смиряясь с тем, что его поймали, ирландец открыл дверь, наблюдая перед собой напуганного и потерянного Баджо, и Скараби, что как-то слишком облегченно вздохнул на его появление. — Циарог, — русский быстрым шагом ретировался к вошедшему и положил руку тому на плечо, смотря сверху вниз из-за разницы в росте. — Ты… Ты всё слышал, da? Что ж, может быть, тогда ты сможешь вразумить его, — с этими словами он ушел, закрыв за собой дверь и оставив этих двоих наедине: отводить друг от друга взгляды. Так, должно быть, прошло ещё несколько минут, прежде чем Ция решился нарушить тишину, подойдя к небольшому камину и наблюдая за языками пламени, растворяющимися в воздухе. — Ты солгал мне. — …Что? — Сказал мне, что не- …ты знаешь. — Произнес Лихра, снова чувствуя ком в горле и то, как слова даются с трудом. — Ты солгал мне. — Я… Я извиняюсь, — мягко, тихо и с явным стыдом ответил Баджо. — Прости, я не могу больше ничего сказать. — Из-за неё, — категорически, и даже как-то грубо получилось из уст дона у камина. Это был даже не вопрос, а точное утверждение «почему». Он не специально, правда, просто… Что-то в груди так больно защемило. Ирландец проводил взглядом дорожку от своих ног до Фернандэса, что сидел на краю кровати. Их глаза наконец встретились. — Но я не считаю тебя трусом, Эскарабаджо. — Как… Да как ты смеешь?! — Тот вдруг зарычал. По-настоящему разжигая обстановку раскаленным гневом, поднявшись с кровать и уверенным шагом направляясь в сторону Ции. — Сначала сам целуешь, сам удираешь и сейчас, стоя прямо здесь, называешь трусом МЕНЯ?! — Да, тебя, — выплюнул ирландский дон, в его глазах отражался ревущий огонь, распаляющийся в камине и одновременно с тем где-то и в его животе. — Ты умолял Жука стереть свои воспоминания, с целью удрать от того, что ты чувствуешь, и всё из-за того, что та старая злая сука вбила в твою голову то, что не должна была! Это делает тебя трусом! А я знаю, что ты отнюдь не один такой! Я… Я знаю, что ты храбрый, яростный и замечательный, так что не смей говорить мне, что ты убежал только из-за неё-…       Тишина. Его голос был прерван внезапным рывком Баджо, что так настойчиво впился в чужие губы своими, цепляясь ногтями за переднюю часть рубашки и целуя его с такой неудержимой тоской в сердце, что, казалось, ещё немного и оно точно разорвётся на куски. Разобьётся на тысячу мелких осколков и потеряется в очередном раскате грома. В тот самый момент, когда Ция наконец выпал из своего ступора, он набросился на парня в ответ, целуя со свирепостью и голодом, будто животное, что ждало, когда его выпустят на волю. Это было… Словно война губ, зубов и рук, «спотыкающихся» друг о друга в беспощадной борьбе за господство, пока Фернандэс не отстранился, тяжело дыша и глядя в глаза Ции, грубо сжимая в кулаках воротник его рубашки. — А сейчас? Я всё ещё трус? — Спросил испанец хрипло и сбивчиво, всё ещё не до конца переведя дыхание, то ли от поцелуя, то ли от подступившего порыва гнева. Циарог почувствовал, как его пронзает леденящим осознанием того, что он произнес, и как бесчувственно поступил, сорвавшись по такому глупому поводу. — Я… Я не должен был так называть тебя, — ответил он также тихо, пока их губы по прежнему находились на расстоянии пары сантиметров друг от друга. — Я знаю, каково это. Испытывать давление той болотной швали, знаю, на что похоже всё, что она говорит. — Не хочу думать о ней, — пробормотал Баджо уже более спокойным тихим голосом, прижимаясь ближе к Ции, чтоб уткнуться головой в плечо, и держась руками за его спину, словно боясь, что если он уйдёт — на его месте появится та карга. — Не хочу думать ни о чем…       Это не может быть реальностью. Определенно не может… Чтобы они оба сейчас стояли рядом, так близко, держа друг друга в руках и рьяно сжимая губы… Но каким-то чудом это происходит. Поистине чудом, никак по другому это было не назвать. Они были здесь, и были реальными, и им обоим не хотелось сейчас беспокоиться о том, что будет. — Тогда не надо.       А потом Циарог снова обрушился на него, целуя со страстью, которую хранил в своём сердце в течение нескольких месяцев, и, прежде чем он это понял — они уже лежали на мягкой кровати, обнимаясь и изучая каждый кусочек кожи. Баджо лежал на спине, пока Лихра нависал над ним, обхватив по бокам это великолепное юное лицо ладонями и любуясь невероятными медовыми глазами, которые смотрели прямо на него с благоговением и ожиданием большего, чтобы понять и принять всё досконально. Их стены рухнули, запреты растаяли, словно айсберги, позволив чувствам затопить их с головой, пока бушующее отчаяние, почти ничем не отличающееся от хаоса и грома за окном, требовало простого утешения. С тяжёлым вздохом, Ция уткнулся носом в шею юнца, оставляя на той красные следы один за другим, спускаясь к ключицам, пока испанец издавал несвязные милые звуки, заставляющие дух дона трепетать от осознания, что это он причина этих кротких поскуливаний. Вид каждой синеющей метки вблизи только побуждал его к тому, чтобы продолжать, и когда патлатый поднял голову, сев на колени, шея Баджо выглядела так, словно её держали одновременно несколько сильных рук. Это было произведением искусства, автором которого был он сам. Ярко улыбнувшись — о, Мария, он был так счастлив, невероятно счастлив, — он не смог сдержаться, чтобы не наклониться за ещё одним поцелуем. И воспользовавшись тем, как идеально их губы проезжались друг по другу, его рука скользнула вниз по груди, очерчивая волны на животе, — от чего в поцелуе почувствовалась вибрация тихого стона, — останавливаясь над поясом (благо, Эскарабаджо не носил ремни), где чуть ниже располагалась уже небольшая выпуклость. — Ция… — Простонал Фернандэс. Тот, кого звали, лишь ухмыльнулся, продолжая покрывать смущенное лицо поцелуями и расстегивать молнию на брюках, позволяя своей руке «не нарочно» задеть теплую плоть, когда он снова поцеловал младшего в челюсть. — Ц-ция…       Боже, звук собственного имени на его губах был великолепен, так тяжело, хрипловато и тихо. Это заставило Циарога осторожно покусывать мягкую кожу, когда он, — неужели это правда происходит? — наконец уловил момент, чтобы проскользнуть под резинку боксеров, готовый уже почувствовать, как его член будет чувствовать себя в его руке- — Циарог! — Эскарабаджо вскрикнул, резко и грубо отпихивая от себя ирландского мафию за плечи, заставляя того потерять равновесие и упасть на пол. В мозгу Лихры в одно мгновение промелькнуло всё, что только могло иметь плохой конец, и, прямо сейчас, пока замешательство в глазах сменяется страхом, он видит, как Баджо садиться на кровати, поджав ноги к груди и спрятав в них лицо, зарывшись пальцами в спутанных волосах. — Янемогу, этонеправильно, я… я не могу, — повторял он сбивчивым дрожащим голосом. Разноглазый уже потянулся, чтобы подползти к краю кровать, может, утешить, успокоить, как тот резко поднялся, отряпнул, и, на ходу небрежно застёгивая штаны, выбежал из комнаты.       Нет. Нет.       Словно какая-то вспышка, луч света, Ция ринулся следом, преследуя его по коридорам, отчаянно зовя его, но так и не сумев догнать. Нет… Он не мог ведь.? Испанец завернул в главный зал, захлопнув за собой двери, и когда старший добежал до них — те были заперты. Он в приступе колотил руками по дереву, не обращая внимания на боль, постепенно распространяющуюся по кулакам. — Баджо! БАДЖО! Открой эту чертову дверь сейчас же! — Он крикнул, не прекращая попытки прорваться внутрь комнаты. — Жук, пожалуйста, ты должен это сделать, прошу! — Голос парня явно срывался на слёзы, умоляя и чуть ли, видимо, не на коленях. — Ты всё ещё не понимаешь, о чем просишь, я не могу. Я не буду- — Просто попробуй! Пожалуйста, я не могу больше справляться с этим, я… Я так сильно люблю его, Жук. Так сильно, что это буквально больно… Если ты не хочешь, чтобы я покинул поместье, ты сделаешь это для меня. — Фернандэс не хотел слышать никаких оправданий, просто перебивая мольбами, забыв, кажется, что за дверьми находится настоящее решение всех бед.       Сам же Ция застыл в тихом ужасе. Единственным, что отделяло его от так давно любимой души, была чертова дверь, которая не поддавалась никаким таранам, и чем дольше он находился по ту сторону — тем сильнее страх сковывал всё внутри, пропуская по телу неприятный холод. Он должен был попасть туда, должен был- — Баджо! Баджо, пожалуйста, не делай глупостей! Мы справимся с этим вместе, я сделаю всё, что тебе нужно, я буду всем, что тебе нужно. Не делай… Не сдавайся при мне.       Лихра жалостно всхлипывал, он знал, что выглядит сейчас слишком убого даже для влюбленного подростка, но не мог остановить это. Будь это нужно… Нет. Будь это возможно — ирландец без сомнений отпустил бы всю свою гордость и умолял бы на коленях перед ним, захлёбываясь слезами, втаптывая свою репутацию в грязь в глазах других глав мафий. Мужчина только что своими ушами слышал, как испанец признался, что любит его, и теперь тот вслух полагал, что Ция просто так смирится с этой потерей?! Нечестно! Он услышал, как Баджо подошел к двери, и у него перехватило дыхание, внезапная вспышка надежды растопила ужас, угрожавший заморозить его сердце. — Ция… — Пожалуйста. Пожалуйста. — …Mi amor, мне очень жаль. — Нет… нет. Не надо, — Циарог задохнулся, кое-как выдавив из себя этот шепот, который, — он надеялся, — можно было услышать с той стороны двери. Страх вернулся, когда он услышал, как Баджо удаляется назад, в центр комнаты, чтобы встретить свою судьбу, и вновь начал стучать по несчастному дереву, уже не сдерживая горьких слёз, что катились по щекам рекой, пока он умолял. — Баджо, одумайся! Прошу! — Сделай это, — как уж слишком торжественно сказал Баджо. Всё, что Ция мог услышать, это то, что Скараби начинает что-то шептать по-русски. Усыпляющая фраза, которую Лихра слышал много раз прежде — это было неким подготовительным этапом перед наложением основных чар, несомненно означающее, что те будут слишком сильными и могут пагубно сказаться на не задурманенном разуме. Боже, нет, пожалуйста, остановись, что же ты делаешь, нет, нет, нет. — Ты… Ты ёбаный трус! — Он кричал, а голос ломался от истерических рыданий. — Ты придурок и предатель! Эгоистичный ублюдок! Впусти меня, впусти меня, не забывай обо мне, пожалуйста, пожалуйста!       Циарог снова начал колотить дверь, и когда та внезапно открылась, тот мог увидеть изможденного Скараби, что сидел на полу, держа голову, кажется, обвороженного юноши, и в глазах его отражалось самое настоящее сожаление. — Он… он.? — Ция не мог закончить вопрос, к горлу будто подступил огромный тяжелый ком, не пропускавший через себя ни единого звука, кроме судорожных всхлипов. — Я не смог. Не смог этого сделать, — ответил Ермаков, выглядя почти также болезненно и виновато, как его сломленный товарищ. Он положил ладонь на глаза парнишки, чтобы тот не пугался яркого света при пробуждении от гипноза. — Пытался, но… Убрать его чувства к тебе нанесло бы необратимый вред его разуму. Ты… Ты слишком дорог для него, слишком важен, чтобы просто так стирать из памяти. Я не представляю, что было бы, поступи я так, как он просит.       Несмотря на абсолютно сломленного мужчину, которого Ция сейчас видел перед собой — он не смог сдержать вздох облегчения. Он готов был в ту же минуту бросится на крепкие русские плечи, обнять и благодарить, благодарить, благодарить дона как только он мог. Это значило, что Баджо, его дорогой, горячо любимый Баджо всё ещё был с ним, и он был уверен в том, что они действительно справятся со всем этим, если Фернандэс просто впустит его в свою жизнь. Мафия осторожно двинулся ближе, опускаясь на пол к Жуку и принимая из его рук почти что очнувшегося возлюбленного. — Баджо, mo grá-, — он протянул руку, чтобы убрать со лба сбившиеся прядки, но его встретило лишь грубое рычание и удар по кисти, заставивший одернуть руку. — Не прикасайся ко мне, — взрыкнул испанец, поднимаясь с пола и хватая со стоящего рядом стола, стеклянную пепельницу, чтоб со всей силы запульнуть ею в стену. Зачем? Наблюдать, как она крошится на мелкие осколки. Для чего? Если честно, ему просто захотелось. Это было нужно. Вместе с ним резко поднялся и русский дон, преграждая дорогу, но мелкий был гораздо проворнее, и обошел здоровяка с помощью ловкости, Ция даже моргнуть не успел. — Баджо, подожди! — Крикнул вслед Ермаков, стараясь догнать и не терять позади самого Лихру. Прежде чем они смогли догнать его, входная дверь в усадьбу была распахнута, и бурные ветры шторма вторглись проливным дождём через дверной проем, когда младший из мафий стоял у порога. На мгновение осветившись вспышкой молнии, когда он обернулся, чтобы посмотреть на них в последний раз и особенно задержатся на Цие, будто извиняясь без слов за то, что он причинил столько боли, прежде чем скрыться в полной тьме. Скараби слегка оттолкнуло грудью вперед: сила чар, скрывавших поместье, усилилась из-за того, что его покинул один из тех, кого они охраняли. — Баджо! — Ция вырвался вперёд к дверям, крича, будто пытаясь поймать, ухватиться за запястье, но ночь и буря были настолько темны, лишь изредка озарявшиеся вспышками молний буквально на мгновение. Чем дальше Фернандэс уходил от их дома, тем больше его потеря, казалось, оседала в сердце ирландца, и его тело казалось холодным, бледным, будто он потерял слишком много крови вместе с ним, когда он упал на колени, а внезапные рыдания пронзили с новой волной. Скараби, вовремя подоспевший со спины и поймавший обессилевшее тело, развернул измученного дона лицом к себе, держа его под плечи и затылок, позволяя сжать собственные плечи и спину в горестных объятиях. Ция правда, правда старался позволить теплу русского утешить его, но это всё никак не получалось. На уме крутились лишь мысли о его мальчике. Он ушел, и кто знает, где его искать, как он будет… Среди людей? Он ощущал себя таким убогим, беспомощным, дрожащим в руках их общего «заботливого мишки», и ничего не способным сделать.       …ну …почти ничего.       Пока кипящие чувства в душе не отпустили, он на одном дыхании поднял руку и сорвал с шеи железную подвеску, бросая её далеко в темноту, в качестве сигнала.       «Я беззащитен. Приди и найди меня»       Циарог был готов пойти на всё, что угодно, на сделку с кем угодно, чтобы вернуть этого глупого мальчишку, который похитил его сердце, а теперь сбежал вместе с ним.