Часть 1
31 января 2020 г., 00:23
— Котик! Ну пойдем с нами! — звонкий голосок над самым моим ухом. Блядь. Вот знает же, знает, что меня выносит, когда она меня так называет. Какой я, нахрен, котик? Во мне роста почти два метра. И ручищи в обхвате как ее талия каждая. Котик, мать ее. Я поднял голову от газеты и посмотрел на сестру, что нависала надо мной, состроив глазки не хуже бездомного щеночка. Скривил гримасу.
— Лен, ну не хочу я! Я ж уже сказал: не буду я в ваших деревенских сейшенах участвовать! Я приезжаю к вам, к семье, а не к твоим… свистоперделкам, — попытался подобрать слово покультурнее, хотя с языка рвалось другое. Ну вот что мне за интерес ходить по деревне в компании писюх-восьмиклассниц? Слушать сплетни их бабские, шутки тупые. Кто кого целовал и кто кому говна в портфель подложил. Не хочу. И холодно еще к тому же. Лучше вот с дедом посидим, кроссворд помучаем, поговорим. Может, по стопарику бахнем. Куда как веселее будет. Я вернулся к газете, Ленка фыркнула, отошла. Посуда зазвенела. Походу, сеструха решила горе чаем залить.
Я вписал в клеточки слово «динамит», потер подбородок, который за время каникул покрылся неуставной щетиной… Со стороны «кухни» послышался тихий всхлип. Бля! Кажется, Ленка правда обиделась. Наверное, зря я так с ней все же… Сестра ведь. Она и бабка с дедом — роднее их никого нет. И у них — роднее меня. А я так редко из-за учебы теперь дома бываю. Пару раз в году всего удается сюда вырваться. И, конечно, она хочет со мной побыть. И перед бабами повыпендриваться, что у нее брат такой. Взрослый, военный, красивый. Я ж красивый, хули. А я с ней вот так...
Да и на улице темно, как у кое кого в жопе: ни одного фонаря. И пофигу, что поселок знаю и я, и они до последнего камня, и каждую собаку. На праздники вот народу понаприехало черти сколько. В доме за площадью вообще, говорят, какие-то городские мажоры. Хуй знает, что у них на уме. Так что девкам одним лучше не гулять по поздноте, мало ли что. А кто их защитит, как не старший брат?..
— Дедусь, догадаешь сам, я это… с Ленкой пройдусь… — я протянул почти уже законченный кроссворд деду и встал решительно. Пофигу мороз! Пойдем, пробздимся.
Ленка и правда была в кухонном закутке. Пила что-то торопливо из щербатой чашки с медведем на боку — подарок мой на ее двенадцатилетие, — набирая другой рукой торопливо сообщение на старой раздолбанной нокии, единственном ловящем сеть в этой дыре средстве связи. Не смотрела на меня. Обиделась.
Я подошел, обнял — обхватил ее всю чуть ли не два раза вокруг — сзади, положил подбородок на макушку, хотя пришлось сложиться почти в половину. Мелкая она все же какая. Я в отца пошел. А она — в маму… Мама. Отец. Жаль их, умерли рано оба. Не посмотрели, какие у них дети. Ленка вон… Красавица какая. Я выдохнул шумно, все же больно еще от воспоминаний, хоть уже десять лет прошло… Светлые космы сестрины, залаченные в хвост высокий, залезли в нос. Щекотно. Отвел их в сторону, в макушку ее чмокнул.
— Ну ладно, Аленка, ну не дуйся, как мышь на крупу, ну еба! Пойдем на твою гулянку. Или что там у вас? Посиделки? Как это у вас, у баб, называется? — пусть. На край света для нее слетаю, лишь бы не дулась. — Ну?..
Замер, зашуршал ей в ухо ежиком. Это ее веселило всегда, да и меня тоже. Отец так делал… Ленка замерла, потом повела плечами, словно руки мои хотела сбросить. Но я ее знаю еще с мамкиного живота, с того дня, как ее, крикуху, притащили в этот дом в розовом байковом одеяле. Так что я уже знал, что она остыла. Чмокнул ее снова. Она фыркнула, чуть повернулась ко мне:
— Просто гулять! И вообще… святки же! Рождество. Колядовать надо. И гадать на женихов! Всем. Обязательно! Без исключений! И тебе!
Вот это, блядь, поворот! Слова сестры — как кулак дедушки армейского — под дых со всей дури. Я увидел, как мои лапищи огромные на ее плечах задрожали. Заржал, словно конь. С силой. Громко. Чтобы не выдать себя. Чтобы отвести подозрения. Вытолкнул слова из горла, что не шли, встали колом, словно плохая водка:
— Ебу дала? Это вам на женихов гадать надо. Мне надо на невесту. Чтоб задница была. И сиськи! И писька. Мне жених ни к чему, что я с ним делать буду. Я ж не гомик!
Ленка обернулась, скривила губы, ударила кулачком меня. Сказала, что я пошляк. Улыбнулась, побежала одеваться. А я так и остался как дебил стоять. Отмер только через пару минут. Взял чашку Ленкину с недопитым чаем со стола. Залпом добил холодную переслащенную бурду, продавил «кол». Сердце болталось где-то в районе кишок.
Жених… Блядь! Не гомик. Хуй там! Как раз-таки самый натуральный гомик. Стопроцентный пидарас! Что облизывается на гей порно, засматривается на собственных сокурсников, под левой учеткой ползает по гей-чатам, а стресс и жажду траха снимает дрочкой и редкими визитами в закрытый клубешник на другом конце города. Чтоб, блядь, никто не просек. Если в городе узнают — пол беды. А если тут, если хоть капля подозрений — настанет полный, безоговорочный пиздец. И не только мне. Но и деду, и бабке. И особенно — Ленке. И с чего это она сказала про то, что мне тоже надо жениха? Догадалась? Поковырялась в моем телефоне? Нет, куда ей. Не могла. Просто ляпнула, не подумав? Скорее всего. Но стоило шхериться получше… И бдить, о чем там треплет сестрица в компании местных баб.
Я с грохотом поставил чашку на стол, поцеловал торопливо бабушку, что как раз вернулась из коровника, где давала скотине на ночь, накинул поверх свитера форменный бушлат — как раз по погоде одежка, да и идет он мне, — обулся и вывалился за сестрой в звездную зимнюю ночь. Руки до сих пор немного дрожали.
Сначала, пока она шаталась от двора ко двору, собирая подруг, я, словно охранник за звездулькой тащился за ней следом. Молчал. Думал о своем. А потом, когда эта шумная женская гопота вся вместе собралась, начала петь, шутить, дурачиться, я как-то оттаял. Разговорился с ними. Попел немного даже колядок, вспомнил, как с родителями и мелкой, еще грудной Ленкой по дворам ходили под Рождество. И вроде и забылось все.
Но стоило нам выйти на центральную площадь — ну как площадь? Пустырь в центре деревни, тут раньше церковь была и сходы собирались, теперь только коровы по утрам и алкашня у ворот дома самогонщицы Тети Паши по вечерам, — как Ленка вновь о женихах заговорила.
— Девки! А помните, недавно русичка говорила… про гадания? Что куда сапожок — оттуда и парень. Давайте попробуем!
Я не успел даже глазом моргнуть, как эта курица сорвала с ноги валенок и швырнула его куда-то в темноту. Блядь! Я едва успел ее за рукав схватить, чтобы она не рванула по снегу в одном носке. А он у нее даже не шерстяной, а тканый, тонкий. Пришлось ее на руки брать. Вернее, в руки. Поперек талии, благо что мелкая, легкая. Едва удержался, чтобы по заднице ей не надавать. Валенка мне, конечно, не жаль. Пропал бы — и хрен с ним. Но в такой мороз, босая.
— Чокнутая! — самое мягкое, что я мог ей сказать. Она смеялась, брыкалась в моих руках, пыталась высмотреть, куда улетела ее обувка. Но куда ей со мной справиться?
— Залазь, — скомандовал ей, присел, чтобы она мне на плечи залезла. Расстегнул бушлат, лапу ее лягушачью босую себе за пазуху засунул. Она засмеялась. Весело ей. Или щекотно. Девки ее тоже до слез хохотали. Увидел, как еще один валенок полетел. Ну да нам не до них, надо было искать Ленкину пропажу. Поковылял по сугробам, дороги у нас никто и никогда не чистит, а снегу намело — по уши.
Швырялась Ленка здорово, ловкостью и дальностью броска в меня, потому как ее долбанный валенок обнаружили аж почти у дома Тети Паши в огромном сугробе. Пришлось лезть. Кое как перебрался через канаву, достал валенок, отряхнул его.
— Надевай! — скомандовал, подавая хохочущей Ленке. А она, коза такая, и выдала мне:
— Блин, не сработало… Давай еще раз, Коть… Я не хочу замуж за Тетю Пашу!
«Коть» опять этот. Сбросил бы ее в сугроб, честное слово. Вообще, надо было бы ее самому обуть, сказать, чтоб ерундой не занималась. Опять мне ее фраза о женихах для меня припомнилась. Но я сам себя же и оборвал. Меня моя подозрительность должна волновать. А у девки юность, ей весело. Ну пусть дурачится, пока хочется. Никакого вреда же.
— Ну кидай, хрен с тобой, — согласился я. Пусть балуется. — Погоди только, на дорогу хоть вылезем… — я вновь перелез через канаву, подал Ленке валенок. Потом решил усложнить ей задачу. И чтоб побольше шансов у судьбы было. Закружился вокруг своей оси. Не тормозя, крикнул ей кидать. Она в плечи мне вцепилась, визжала что-то... Я едва успел увернуться от валенка — она меня чуть им по уху не шибанула. В общем, мы даже не остановились еще, но уже было понятно — Тетя Паша.
— Ну блииииииииииин, ну как так?.. — Ленка меня ударила по плечу, губы надула. Пришлось опять лезть через канаву.
— Ну… значит… помрешь старой девой, — я заржал, достал валенок опять. Протянул ей. А она мне заявила:
— Нет! Не помру девой. Ты за меня кинешь!
Я чуть не завалился, услышав это. Чего, блядь?! Я за нее кину? Ага, и на тете Паше женюсь потом! И пофиг, что ей лет двести. И борода у нее больше, чем у нашего деда.
— Иди ты! — сказал. — Все, наигралась. Обувайся давай, твои тебя уже потеряли.
Не хватало мне еще в их игры играть, я и так ее поддержал. Сунув валенок в руки сестрице, я решительно зашагал в сторону ее подружек. Они уже, похоже, с направлениями определились. И даже успели разругаться, потому что оказалось, что два «снаряда» почти в одно место угодили. А там все, война после такого. Ленку ссадил, она там сразу к подружкам в гущу влезла. Я отошел в сторонку, закурил. Смотрел на дым, а думал, что и правда, любопытно, кто бы мне выпал? Тоже Тетя Паша? Или были бы шансы? Если бы, к примеру, не тут, конечно, искать. А в городе. Вот бы выпал такой, как наш ротный Серега. Красивый. А мышцы какие. А как бровью делает, когда злится. От этого у меня и так уже стояк.
В мысли свои так глубоко ушел, что не заметил ни как сигарету до фильтра добил и она потухла, ни того, как сестра подошла. Только когда она меня за рукав дернула, я ее увидел.
— Я пойду к Варе, — сказала. Махнула в сторону дома неподалеку. Варьку, ее закадычную подружку, я тоже с писюх знал. Но не с ними же мне идти. А как она одна до дома дойдет по темноте? Спросил. Сказала, что Варькин отец ее проводит. Ну ладно, подумал. Раз так, то пусть идет. Но чтоб в полночь дома была. А времени еще было восемь. Понадеялся, что уж за это время наговорятся. Хотя они уже лет тринадцать вместе, все никак не могут.
Разошлись. Они — к Варьке. Остальные девчонки тоже кто куда. Я остался один. Сел на скамейку, где обычно пастух коров ждет по утрам, закурил вновь. Задумался опять. Про женихов, про гадание. Про все. И идиотская идея покоя не давала. А что будет, если я брошу. Вот не дебил ли? Ну вот взрослый человек, мужик. А все равно. А вдруг.. Конечно, в деревне никого бы не нашел. Но подумал, что если в сторону дороги улетит — то, значит, в городе себе парня постоянного найду. Остопиздело ведь уже одному быть. Расшнуровал берец, матерясь. Стянул с ноги. Ну и захуячил со всей души, тоже на месте покрутившись.
А у меня сила есть, меткость тоже. По гранате на дальность броска — первый студент. Ну и залепил какому-то чуваку прямо в спину. И откуда он ведь вылез, падла? Ведь не было никого на улице. А я стоял, как истукан и смотрел, как мой сорок пятый с металлическим подноском прямо ему по хребту.
Он обернулся. Лица его видно не было толком, темень же. Что-то сказал резкое. А потом подхватил мой ботинок и побежал. Я от этого так охренел, что не сразу за ним в погоню кинулся. А бежать в одном берце и одном носке — пиздец как неудобно. И медленно. В общем, он уже за ворота забежал, когда я только на его улицу завернул. Блядство!
Пришлось ускориться. И вот я уже стучал в запертые ворота мажорского дома. Мажорский он потому, что богатый. Не вроде наших изб деревянных, которым большинству уже лет за сто. Одноэтажных и простых. А настоящий дом. Три этажа, первый каменный. Ворота, участок. Никакого огорода. Дачный, короче. Там давно никто не жил, а вот на тебе — хозяин появился. Ворюга.
Я начал бить в ворота со всей дури и орать, чтоб вернули мою пропажу. Никто не отзывался. Тогда пришлось идти на крайние меры и лезть через забор. Я, конечно, мог бы плюнуть. Но во-первых, было жалко берец. Он был мой, личный, за денюжку в военторге купленный. Таких просто так не выдают, даже в нашем элитном корпусе. Во-вторых, а хули он ворует чужое? И я терпилой быть не мог, чтоб воровство с рук спустить. И в-главных, если бы он пизданул, при каких обстоятельствах мой башмак спер… Что я там типа «гадал». Ну… пиздец же!
Тропинку эта скотина почистить поленилась. И я почти по целине потопал к дому. Злость придала мне сил, и, колотя в дверь, я чуть не снял ее с петель. Несмотря на то, что она была железной, она как-то прогибалась под моими кулаками.
— Открывай, скот! Ебало тебе набью! — действия я подкреплял словами. За дверью же была полная тишина. Я уже подумал, не влезть ли в окно, как наконец в доме завозились, заскрежетал замок. И между косяком и дверью образовалась щель. В которую я тут же сунул обутую ногу, чтобы не дать двери захлопнуться вновь. — Слышь, ты! Башмак верни! А то я тебя сейчас на котлеты пущу!
Я состроил как можно более свирепую рожу, хотя она и так была, наверное, далеко не приятной — я замерз, чувствовал себя дебилом полным вообще — и почти зарычал. И тут же осекся, сдулся, словно воздушный шарик, который проткнули иголкой, замолчал. Отшатнулся даже. Нога в носке поехала по заснеженному крыльцу. Я едва успел схватиться за косяк, чтобы не упасть. Сердце забилось как сумасшедшее. Дверь распахнулась широко, над моей головой зажглась яркая лампочка, осветившая хозяина дома.
— Не набьешь ты мне ничего, — сказал он хрипло, поигрывая моим берцем, что держал за шнурки. И я не мог с ним не согласиться. Действительно, не набью.
— Охуительно проницателен, — лишь констатировал я, не зная, что делать дальше. Потому что хозяином дома был Данечка. Данечка, на светлый образ которого я дрочил уже как минимум полгода. И который был для меня недоступен, как, к примеру, Джейсон Момоа. Или наоборот, милый Джейми Кэмпбелл Бауэр. То есть, как Луна, нахуй.
Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Откуда он тут? В этой глуши? В этом доме? С моим ботинком в руках. Это Данечка-то, который, прежде чем официант нальет ему стакан сока, сам демонстративно протирает его платочком. Данечка, у которого костюм, порой, дороже, чем вся эта деревня вместе с жителями. Данечка. Данюсечка. Даниил, мать его, Королев. Здесь. В этой дыре. Что, нахрен, делает?.. В голове не укладывалось.
Данечка… Его я увидел где-то месяцев восемь назад впервые. В гей-клубе, куда я под покровом строжайшей тайны редко-редко выбирался по субботам. Несмотря на то, что ВУЗ наш был военный, и мы жили в казармах, ходили строем и вся хуйня, выгул у нас был почти свободный. Вечером после занятий, если не дежуришь, и в выходные каждый солдат мог свободно выйти в город. Выходил и я. То в кино, то просто пошляться по улицам, поглядеть на людей. А то вот туда, в «Райское место». Дебильное название, да, но не я его придумал.
Каждые выходные в клубе бывать не стоило: хоть город большой и клуб был далеко от казарм и мест обитания всех моих знакомых, частые мои исчезновения, о которых я не рассказывал, могли вызвать подозрения. Потому я позволял себе посетить «рай» только когда рука уже уставала дрочить. Ну, кстати, сказать, там я тоже занимался в основном дрочкой. Только перекрестной: я кому-то, а кто-то — мне. В туалете клуба. Быстро, грязно и невкусно. Но что-то большее было либо стремно, либо… не хотелось. Не с этими людьми.
Я подумывал уже бросить туда ездить: там было дорого, шумно, небезопасно и без толку, как увидел Данечку. И пропал. И теперь стремился туда только ради него. Нет, я знал, что мне ничего не светило, Данечка был звездой, вип-клиентом, богатеньким мальчиком-зайчиком, куда мне до него… Мне бы не хватило замутить с ним ни денег — его приводили такие кенты, у которых пачка сигарет стоила половину моей стипухи, — ни смелости. Даже когда нас знакомил мой товарищ из клуба, я мялся, буркнул лишь свое имя, кивнул Данечке и только. Но хотя бы видеть его, запечатлевать в памяти, как он идет, будто танцует. Как садится, закидывая вальяжно ногу на ногу, откидываясь на спинку низкого диванчика, как притирается затылком к руке его очередного «папика». Как дергается его кадык, когда он пьет. Как двигается родинка у него над губой, когда он улыбается. Осторожно, одними краешками губ. Да, нахуй. У него над губой была блядская родинка! Пиздец! От одних мыслей об этом у меня уже был каменный стояк. И я продолжал туда ездить. Пялился, как Данечка приезжает на БМВ или мерсе с очередным ебарем, воркует с ним, танцует... А потом дрочил на воспоминания. Порой прямо там, в клубе, в засранной кабинке. Представляя, как я его...
Нога в одном носке окончательно окоченела, и я очнулся. Вздрогнул. Посмотрел прямо в глаза своей ебаной мечте, скривился, протянул руку за берцем:
— Дай сюда! — Нахуй! Забрать обувку и бежать отсюда. Но, он, падла, отвел руку за спину, улыбнулся. Чертова родинка дернулась, и в паху у меня тоже дернулось. — Дай, блядь! — Я точно его сейчас убью!
— Не дам. Не так просто. Давай… я тебе тапочек, а ты мне... что-нибудь?.. — он улыбался, а у меня чесались руки, чтобы… не знаю, дать ему в зубы или вжать в стенку и просто стереть его улыбку поцелуем. Так, чтобы с зубами. Чтобы язык ему почти в глотку засунуть. Чтобы до крови. Чтоб стонала эта сучка, как сучка!
Вздрогнул. Условие. Это что такое «что-нибудь» я должен ему отдать? Посмотрел ему в глаза, а он смеялся ими. И... манил взглядом. Словно эта, как ее, куртизанка. Ресницы моргали, тени на щеках аж. А глаза у него красивые… Серые. Я сейчас это рассмотрел, в темноте клуба да в отдалении этого было не понять. Оказалось, серые...
— И что такое я должен тебе в обмен? — я не знал, к чему он клонит, хотя мог предположить, но боялся даже подумать об этом. Потому просто как дебил стоял и смотрел на него. Он улыбнулся еще шире, облизал губы. Они у него такие… просто пиздец. Верхняя вся прописанная изгибами. Нижняя — пухлая. Я представил, как бы по ней членом провел. Чуть не застонал. И высказал то, чего не должен был. — Трахнуть тебя что ли?
Удивительно, но я, блядь, угадал. Он швырнул мой берец куда-то в темноту дома, что-то грохнуло, зазвенело. Он даже не обернулся. Протянул ко мне руку, коснулся ворота бушлата и промурчал:
— Проницателен охуительно… — из этого райского рта грубость прозвучала так сладко, ударила прямо в самое нутро, что я шагнул вперед, снес его с места, наугад сделал еще несколько шагов, чтобы прижать его к чему-нибудь спиной, чтобы он не вырвался, гад. Дверь грохнула сзади. Темнота полностью нас окутала.
Я поймал Данечку за ворот свитера, мягкого, пушистого, притянул к себе, обнял. Он оказался чуть ниже меня. Выдохнул мне куда-то в шею, я провел пальцами по его, по подбородку, нашел скулы, заставил поднять голову. И наконец поцеловал! Жадно, жарко, как и хотел все это время. Он ответил. Нежно, плавно, ласково. Как и должен был. Но нихрена, я не мог ему этого позволить. Укусил его, сжал его задницу в теплых спортивных штанах, прошелся по паху... У него тоже уже стоял.
— Где у тебя тут что-то горизонтальное, блядь? Прямо на полу тебя заваливать? — голос у меня был не мой. Оно и понятно: меня буквально колотило от желания. Такого не было… хер знает, никогда, наверное. Ну да все одно к одному: долгое воздержание, история с сапогом эта, что адреналина в кровь добавила, его улыбки, игра. И то, что это был, блядь, Данечка. Моя мечта, моя…
— Не надо на полу, идем... — он вывернулся из моих объятий, поймал мою ладонь, сжал в своей — рука у него была прохладная, но очень приятная на ощупь — и повел за собой куда-то в темноту. Он словно кот видел в этом мраке, а может, просто хорошо знал, где и что, но шел совершенно бесшумно, спокойно, когда я то натыкался на какие-то предметы, то запнулся за ковер…
Он привел меня в комнату, видимо, зал, гостиную. По крайней мере, было похоже, насколько я мог понять по очертаниями предметов. Шкафы какие-то, столик низкосракий... Даня потянул меня вновь, к дивану, усадил на него, а сам устроился у моих ног. И начал гладить бедра. Я застонал. Я и так был готов выпрыгнуть из штанов, а потом из шкуры. И голым мясом трахать его, пока он не будет орать. А он еще и игрался со мной.
— Издеваешься, блядь? — я поймал его за челку — она у него была модная, удлиненная, и он отбрасывал ее таким настоящим, не наигранным, но очень красивым жестом, — потянул за нее.
— Нет, — он поднял на меня взгляд, облизал вновь губы, потянулся к застежкам на моих ватных штанах. Я задохнулся, поняв, что еще чуть-чуть — и его пальцы, а может, рот, будут на моем члене. Блядь! Закрыл глаза, дернулся пахом. Услышал смех внизу. Смешно ему, гандону этому. Я зарычал, и тут же почувствовал, как его прохладные пальцы залезают мне в штаны и кальсоны, отодвигают трусы в сторону и… проводят по головке. Маааааааать его! — Блядь! — Единственное, что я мог сказать. Больше ни слов, ни мыслей не было. Потому что внизу трудился Данечка.
Освободил мою гордость и принялся ее ласкать круче, чем в любом порнофильме. И пальцами, и губами, и языком. И щекой терся, и чуть ли не ухом. Я готов был кончить уже через пару минут, но испугался, что на этом будет все. Что он просто сделает мне минет и… И оттолкнул его. Он смотрел на меня ошарашенно, обиженно. Я нагнулся к нему, схватил за плечи, потянул на колени себе. Он сначала дернулся, наверное, хотел вырваться, а потом уселся, прижался, как маленький. Замер, хрипло выдохнул. Я заставил его вновь на себя посмотреть. И поцеловал. Уже не так, как там, у двери. А нежно тоже. Чтобы показать, как я им брежу. Как я его… не просто хочу, а… Блядь, вот не поэт я ни разу. Словами не выходит никогда.
А вот лаской, похоже, вышло. Он начал ерзать, но уже точно не сбежать хотел, поймал мою руку, положил себе на пах. Я тут же в штаны ему полез, меня долго уговаривать не нужно. А он там каменный уже. И немаленький совсем. Хотя с чего я взял, что он маленький должен быть? Даня маленьким или хрупким, или женоподобным совсем не был. Обычный парень, в обычной одежде, спортивный довольно-таки. Не такой кабан, как я. Но и не дрищ…
Он застонал, закусил губу. Толкнулся мне в руку. Я ласкал его, пока он не стал задыхаться. Тогда я понял: пора. Иначе, либо я спущу прямо в трусы, либо он сбежит. Его легко было завалить на диван, стянуть штаны до колен, поставить в коленно-локтевую. Он не сопротивлялся нисколько, наоборот. Стонал, словно течная сучка задом вертел… Я смотрел на эту ебучую задницу и просто сходил с ума. Руки тряслись, когда доставал из кармана бушлата презервативы. «Гусарские», мать их. Единственные, что я мог позволить себе на стипендию. Без смазки, едва тянущиеся, от них потом от самих чесалось все, как от триппера. Но лучше такая защита, чем никакой. Данечка мне, конечно, нравился, но хуй знает, с кем он спал все эти годы до меня.
Я раскатал тугую резинку, провел рукой по члену. Потом по его заду, которым он вертел, высоко его задрав. Я хотел сначала пальцами в него, подрастянуть, а потом сам над собой мысленно заржал. Растянуть его, эту блядь! Да он там явно растянут уже давно. Пристроился головкой ко входу, толкнулся. Вошел — как по маслу, хотя на резинке смазки почти и не было. Данечка подмахнул мне, уткнулся лицом в диван, заурчал. Тварь!
Я взял его крепко за бедра и принялся драть. Не трахать, не заниматься с ним сексом и, тем более, любовью. Драть! Как суку просто. Но суке это нравилось. Он корежил диван, словно кот, ногтями. Рычал, зубами подушку терзал. То ко мне толкался, то от меня пытался уйти, но я не давал. Я размеренно, словно поршень на уазике, входил и выходил, крепко держа его за бедра. Синяки у него определенно должны были остаться. Странно, так давно у меня никого не было, а я мог держаться. Не кончил сразу же. Минут пятнадцать его пользовал, пока не понял, что вот сейчас. Начал еще быстрее двигаться, его за горло схватил. Он захрипел. Я увидел, как он руку себе на член положил и принялся дрочить. В такт моим толчкам. Так красиво было, так… правильно что ли, что я тут же и кончил. Влетел в него по самые яйца, навалился ему на спину, обнял. И кончил… Он, вроде, тоже, потому как когда я его обнял, повернул, чтобы не на нем лежать, а рядом с ним, как ложечки гребанные в ящичке, у него свитер весь мокрый был.
Мы молчали. А что говорить было? Вот так вот, да. По ублюдочному, парой слов едва обменялись. И сегодня, и вообще. А я его выдрал. И ему понравилось. Я вышел из него, снял резинку, завязал, кинул куда-то — похуй было, Данечка уберется — пошуршал в штанах. Нашел пачку и зажигалку, закурил, застегнувшись предварительно. Голый и мокрый член на воздухе мерз после теплого нутра. Данечка тоже сел рядом, правда, штаны сначала натянул, жестом попросил у меня сигарету. Я дал. Мне не жалко ж. Хотя я усмехнулся, подумав, как он мой «Петр» тянуть будет. Это после его тоненьких. С кнопочкой какой-то, блядь, я видел, что он курил в клубе. Но он справился. Затянулся, выдохнул. Даже не кашлянул. Опять помолчали. Наконец я все же задал вопрос, что где-то внутри меня сидел с тех пор, как я тут его увидел:
— Хули ты тут делаешь, Дань? — первый раз его по имени назвал вслух и в лицо. Вышло очень даже приятно. Он пожал плечом, поджал губы. Отрицательно покачал головой. Я фыркнул. Не хотел общаться — ну и похуй. Но он заговорил:
— Это моего дядьки дом. Он помер, тетке не нужен. Продавать — никто не купит. Вот и стоит, — он вновь повел плечом. Я молчал. Ждал, пока заговорит. Его должно было прорвать. Всех прорывало обычно. По его глазам было видно, что у него — предел. Я угадал. Он торопливо затянулся, закашлялся все же. Слезы на глазах выступили. Я хотел стереть их, уже потянулся к нему, но он сам это сделал, быстро, нервно. И я отступил.
— Я тут... отдыхаю. От всего. От всех, — он нервно облизал губы, затушил окурок о край стола, что перед нами стоял. — Прикинь, перед самым новым годом эта сволочь мне говорит: «Ты, Даниил, мне надоел. Я лечу на Маврикий без тебя. А ты… где хочешь, там и…». И мне в общем-то похуй. Не он — так другие будут. Но прямо перед праздником. Это прямо… бесчеловечно! Правда же, Костя? Я… верно помню, ты же Костя? Нас бармен, Серега, представлял… Точно, Костя. Я помню...
Да, я — Костя. И да, это бесчеловечно, блядь. Я только что его трахал, он скулил подо мной. А теперь он говорит о бывшем. И о том, что будут другие. Я. После меня — очередной папик... Секс этот наш, случка кобеля и сучки. Это была не внезапная страсть его. А месть. Плевок в него, того, другого. И в меня. Продуманный план. Интересно, а если бы я ему не попался, с кем бы он мстил?.. Я сжал кулаки, посмотрел на него. Он хлопал ресничками, ожидая моего согласия. Нихуя!
— Забей. На мудака забей. И забудь. Но других не будет! Заруби себе на своем блядском носу! Никаких других. Только я! — я потянул его к себе, обхватив за талию. Он застыл, глядя на меня неуверенно, испуганно. Не въехал, о чем я? Я, блядь, сам не очень понимал. Но одно знал точно: его никуда не отпущу. Он мой теперь. Сам подставил свою жопу. Сам.
Он доверчиво прижался к моему плечу, устроил голову на груди все же. Я поцеловал его в макушку. Как братика младшего. Пока — так. От сердца шло тепло какое-то. Я еще нихуя не понимал, что это, откуда. Но мне уже было хорошо. Он сопел. Наконец пробурчал что-то. Я переспросил:
— Что?
Он поднял голову, вывернул шею, но не отстранился:
— Зачем ты этот идиотский ботинок кинул?
Я засмеялся. Заржал даже. Он смотрел на меня, ожидая, пока меня отпустит. А я ржал, выплескивая все: ревность мою к его бывшим, злость на него, на себя, свой недоеб… Наконец просмеялся и честно ответил:
— На жениха гадал. Видишь, кажется, приметы-то работают… — меня вновь накрыло смехом. Он сначала округлил рот буквой О, глаза стали у него как у совы, а потом в унисон со мной расхохотался. Прижался снова, скулил что-то, подвывал. Его плечи тряслись, а я гладил их дрожащими руками и думал, что мне похуй, что там будет, как. Но я нашел свое. Пока или навсегда — хуй знает. Но нашел… И никому не отдам. Мой Данечка…
