.кружки с собаками.

— Инузука, ради всего святого, что ты делал в средней школе, если не знаешь этого? — Хриплый, слегка раздраженный голос наконец прервал тишину. Канкуро закрывает тетрадь и тяжело вздыхает. Много работы. Когда Темари попросила подтянуть друга её парня, потому что последний пропускает свидания, всё казалось куда легче. В итоге он сидит уже несколько часов в доме этого неугомонного ребенка и его собаки. Акамару на нервы действовал меньше. Если Канкуро начинал хмуриться и вздыхать, над очередным шедевром хозяина, пёс утыкался массивной мордой куда-то в бок, призывая не злиться. В такие моменты Киба жаловался, что даже родная собака его променяла. — Я не понимаю, не могу это решить! — Снова начинает Инузука. И так все время, как только Шикамару справлялся с ним? — Можно хотя бы перерыв на чай, Куро? — Такой жалобной моське позавидует даже Акамару. Не дожидаясь ответа Киба потягивается и поднимается из-за стола, направляясь куда-то в сторону кухни. Канкуро тихо негодует, никто и никогда его так не называл и не будет называть! Понятно, конечно, что в голове пусто, но это же основы вежливости! Нет бы спросить разрешения. Внутренний монолог был прерван, как только перед ним материализовалась кружка с горячим чаем. Он совсем не удивлен, что в этом доме даже посуда с изображением собак. — Я совсем безнадежен, да? — Тихий, совсем непривычный для шумного Кибы голос. Подперев рукой щеку, он смотрит куда-то в стол, будто ища ответ на свой вопрос там. Видимо, ему не совсем всё равно на учебу, и Канкуро ловит укол совести. Киба выглядит...беззащитным? Возможно, это и придает желания обучить этого ребенка хоть чему-то.

***

Канкуро прыгнул выше головы. Помните, что-то про грустный голос, пустой взгляд, да? Так вот, не ведитесь. Всё это было ужасной ловушкой, в которую Канкуро добровольно шагнул. Киба был тем ещё засранцем, ухмылочки сменялись опущенными уголками губ, а глаза начинали блестеть, когда Канкуро начинал выходить из себя. Всё бы ничего, но через минуту-две, Инузука снова возвращался к своей природной наглости. Приятным же открытием было, что знания средней школы всё же существовали где-то в голове Кибы. Процесс обучения тронулся с мертвой точки. Канкуро выучил пару правил дома Инузука, например, если Акамару не погладить, то он будет сиротливо кружить вокруг тебя, пока ты не обратишь на него внимание. С Кибой было так же. Он говорил много, и искренне обижался, когда его не слушали. Сыпал ненужными, порой личными вопросами и не успокаивался, пока на них не ответят. Понятие «личного пространства» вообще не существовало. Киба мог тыкнуть его в щеку, хватать за руки, если надо что-то показать (ведь, конечно, сам не справится). Это ужасно не нравилось Канкуро, нелепое сокращение его имени, касания, обманчиво грустные глаза. Но от чего-то было так тепло и приятно, когда Киба уже машинально тащил его на кухню, чтобы напоить чаем или кофе, из кружки с собаками. Это пугало, потому что, кажется, он шагает все глубже в эту ловушку. Киба уже понимает о чем речь, решая задачи намного быстрее, и в большинстве случаев правильно. От этого становится тяжело, скоро придется уходить, а ведь Канкуро привязался к этому дому, к пушистому Акамару, непонятной породы, к кружкам (как он заметил, маленьких чашек здесь нет) с собаками...и совсем немного к Кибе. Напротив сидит лохматый и немного сонный Инузука, глаза бегают по строчкам, проверяя все на наличие ошибок. Наконец, парень хмыкает и передает тетрадь Канкуро. — Чудесен как и всегда! — С улыбкой-оскалом выдает Киба. И ведь трудно не согласиться. Все правильно, но так хочется сказать обратное, найти ошибку и задержаться. Лицо спокойное, взгляд холодный, голос ровный. — Да, всё верно. Постарайся слушать учителя, тогда следующие темы будут понятными. Совсем расклеился. Киба снова тянет его за собой, и Канкуро несмело проводит большим пальцем по теплой ладони. Незаметно, но внутри все дрожит и трепещет. Кружки на стол, кипяток в кружки, сахар, печенье, странная ложечка, словно ритуал, уже такой привычный. — А пошли на веранду, там теперь с каждым днем всё теплее — улыбается Киба. Провести бы по этим губам, сохранив эту улыбку в сознании навсегда. Зарисовать, нет, высечь на дереве, верить, что она существует только для него.  Канкуро чувствует себя придурком, сидя на прогретой солнцем дощечке. Где-то далеко небо переливается красками, скрывая яркое солнце за горизонтом. Киба, видимо устал говорить (маловероятно), тоже смотрит в небо, неужели так интересно? Акамару громко сопит, что заставляет улыбнуться. — Всегда знал, что ты милый где-то внутри — не отрываясь от разглядывания облаков подмечает Киба. Тычок в щеку. Эта улыбка. Всё равно ведь терять нечего? Кружку он оставляет где-то в стороне, прижимаясь к Кибе. Лицо горит, поэтому хорошей идеей кажется спрятать его в изгибе шеи парня. Ладони останавливаются где-то на лопатках, пальцы дрожат и Канкуро убеждает себя, что на улице просто прохладно. Дыхание сбивается, когда его обнимают в ответ. Так тепло. От Кибы пахнет мылом, чаем и собачей шерстью. Кстати о собаках, Акамару проснулся и елозит мокрым носом по плечу Канкуро. Как бы хорошо не было, но игнорировать это было сложно. — Почему ты такой вредный? — шипит парень отрываясь от плеча Инузуки. Неловко до ужаса, но кажется, ему нравится обниматься. Особенно с Кибой. Взгляды пересекаются. Канкуро хочет уйти от этих непривычно-теплых прикосновений, пока Киба переплетает их пальцы. Выглядит красиво, настолько, что Канкуро не верит в происходящее. Острая необходимость уйти пропадает, когда чужие теплые губы касаются его собственных. Мир сжимается до заката, языка Акамару на щеках и звенящего смеха Кибы.