Сто и один шрам.

— Ты не думал убрать свои шрамы? — Обижаешь, — выдохнул мужчина, пожав плечами. Он посмотрел на распахнутое окно. Обычно США мало кого приглашал провести с собой время, предпочитая гостям внутреннее самокопание и путешествие по воспоминаниям, когда, казалось, было плохо. И если бы он мог, он бы сказал себе, еще совсем юнцу, что ждет его намного большее. И в хорошем, и в плохом смысле этого слова. От каждого момента, которое он называл «плохим», оставались вечные следы в виде глубоких царапин, которые могли стоить для обычного человека жизни. Но они уже не казались такими вечными на фоне технологичного и научного прогресса. — Хах, мужчину шрамы красят, м? — голос, с явным русским акцентом, показал нотами своей тональности, что кончики рта собеседника приподнялись в усмешке. США не имел глаз на затылке, чтобы видеть обладателя голоса. Но ему и не надо было, он знал, кого к себе пускал. — Мне они скорее не красоту придают, а напоминают о моих былых поступках. Не дают мне забыть, кто я на самом деле. Потому я не хочу их убирать. Не хочу остаться слепцом на фоне всемирного прогресса, — американец нахмурил брови, укладывая руки на груди. Внезапная шальная мысль прибавила ему каплю настроения, заставив тихо посмеяться — Но я не скажу, что они меня совсем удручают. Все-таки, из-за них девушки на меня словно голуби слетались. — Ты же знаешь, как я не люблю слушать о твоих бывших партнерах. — выдохнул собеседник, касаясь кончиками пальцем шрама на чужой спине. Он был длинный, кривой. Показалось, что он изначально ужасно зажил. Как будто раскаленным плетями хлестали. Безжалостно. — Откуда у тебя этот? Я не раз его видел, но так и не решался спросить. — Я то думал, Россия, что ты все о моих шрамах знаешь. — Будь уверен, каждую минуту я нахожу совершенно новый, не похожий на другой. Какой-то совсем старый, как этот, на твоем боку, — Россия притронулся к шраму, поглаживая — его я знаю давно, он от когтей пумы. — Свирепая кошка, грех было не поблагодарить духов за ее шкуру. — американец улыбнулся воспоминаниям. Редко даже кто из людей мог дать подобной сдачи, как то животное. — Оно видно, — кивнул русский, кладя свою ладонь на руку американца — Но этот, на твоем мизинце правой руки, я его ни разу не видел. — Я нарезал себе бутерброды, — фыркнул США, пытаясь не засмеяться от того, как глупо это прозвучало с его стороны. — Похоже, ты спешил. — Еще бы не спешить на важное собрание, про которое я к чертям забыл. Пару минут они сидели в молчании. Россия протянул руки вперед, обхватывая американца вокруг живота и притягивая к себе. Его оголенная грудь прикасалась к его, такой же оголенной, спине. Когда они сидели вместе перед сном, они уже успевали снять с себя рубашки, так как ночи выдавались жаркие. Прикрыв глаза и уткнувшись носом тому в затылок, он отметил, что его длинные волосы пахли елью и лесной поляной, после сильного дождя. США помялся на постели, на которой они сидели, и положил ладонь на руку России, поглаживая и выдыхая. Обычно им редко выдавались моменты побыть, вот так, в спокойствии и молчании. Жизнь лиц государств порой была очень непростой, и при таком раскладе, подобные мгновения оценивались как что-то неземное и запретное для людей, подобных им. — Ты спрашивал про шрам на моей спине. Ты все еще хочешь услышать, как я его получил? — спокойный, но дрогнувший под всплывшими воспоминаниями, голос нарушил блаженную тишину, а темно-карие глаза, казалось, слегка блестели, то ли на фоне мерцающих звезд, то ли от проклятой боли посередине груди, которая душила. США никогда не позволял себе рыдать, даже при близких людях. Хоть иногда предательские слезы, немного, но выступали на глазах. Всем и всегда было больно вспоминать, а то и делиться с тем, что ты пытался внутри себя похоронить, при том зная, что это уже часть тебя. — Тебе тяжело об этом говорить? — Россия приподнял веки, не отпуская, но и не давя. США повернул к нему голову, заставив его оторваться от его волос. Он легко улыбнулся, поднимая брови, как-будто пару мгновений назад из него не давили слезы воспоминания. — С тобой, нет, — он выдохнул — Об этой истории мало кто знает, этих людей я могу сосчитать на пальцах. — Прошу, если это доставляет тебе боль, я не стану тебя заставлять, — русский уже хотел прижать его к себе сильнее, дабы утешить, но было уже некуда. Они и так плотно соприкасались своей кожей. — Порой полезно освежить воспоминания, — Америка положил ладонь ему на руки, которые хотели впиться в его живот, чтобы не отпускать ни на секунду более. — Этот шрам у меня появился тогда, когда тебя и твоего отца в помине не было. Я был юн, горяч, — американец услышал смешок за затылком и невольно впился ногтями в руки, которые его обвили — Особенно на язык. Это был 1765 год, первый год вспышки недовольства в Американских колониях. В этом году мои люди заявили о себе, а я должен был их вести, собственно, рисковать своей головой. Как ты можешь подумать, я тогда особо не верил, что меня будут способны посадить на цепь и заставлять есть объедки, которые и назвать такими было сложно.И, как могло быть ожидаемым, за мои обжигающие слова и протесты, в 1768 меня усадили за решетку. Россия как-будто вовсе не моргал, вслушиваясь в рассказ без всякой отчужденности. Он не обращал внимание на то, что могло его отвлечь. Человек, буквально, раскрывает перед ним душу, и это дорогого стоит. — Скажу тебе, в тюрьму во время Революции я попадал не раз. То вызывался кому-то помочь, то был подставлен. Но этот случай выделяется на фоне других, — Россия кожей почувствовал, как тот вздрогнул — От силы я тогда был похож на взрослого солдата. Я скорее походил на новобранца, который и в жизни оружия не держал. Даже не было моих длинных волос, которые ты так любишь, мне их тогда состригли и у меня было что-то вроде каре, — он улыбнулся, и блеск в глазах американца обрадовал Россию — Суть в том, что меня не воспринимали всерьез рабочие тюрьмы, и иные люди, находящиеся в ней. Меня посадили в камеру, где по классике был грязный, мятый матрас, горшок, чтоб уж совсем паршиво не было, и окно с погнутой решеткой. Кто-то пытался сбежать, и, наверно, хотел ее выбить. Я не пытался выяснить, кто именно, ведь мне руки успели крепко завязать веревками… Америка было затих, на что Россия наклонил голову в его сторону и поцеловал в плечо, как бы напоминая о том, что он слушает. — …Тебе интересно это слушать? — он наклонил голову, поднимая бровь. Он спрашивал без капли печали и обиды, он просто был заинтересован. — Без полной предыстории рассказ будет чуть скуднее, ведь так? Продолжай, я слушаю. — русский положил голову на его плечо, убирая одну руку с его живота и кладя на спину, где красовался этот самый шрам. — Меня держали несколько дней. Одет я был в тряпье и кормили меня объедками, — хмыкнул американец, продолжая рассказ. — И в мой последний день заключения ко мне наведался напыщенный ублюдок, с моноклем и в красном обмундировании. Тогда я в первый раз и лицезрел своего отчима. Неплохо познакомиться со своим приемным отцом в тюремной камере, в которую сам и заключен, да? — он усмехнулся, поглаживая пальцами ожерелье с волчьими клыками на своей шее, пытаясь не скалиться — Великобританию было сложно не узнать среди его солдат, лишь раз увидишь этот надменный взгляд, на всю жизнь запомнится. Если прямо сказать, так и началась история появления моего шрама. Великобритания, как полагает заботливому отцу, решил меня навестить, когда он узнал, что я попал в тюрьму. Не знаю, как у всех, но меня он навестил с плетью и оскорблениями. Буду уверен, мой оскал и сопение было слышно не столь громко, сколько сами удары плети о мою спину. На ней рвалась кожа, а может успело и мясо. Я точно не знаю. Слова его я не слышал из-за звона в ушах, но понимал, что он точно не пытался меня утешить.Когда он соизволил покинуть меня, расплывчатым взглядом я заметил на плети капли собственной крови. Он ушел, а моя спина кровоточила, никто не собирался мне помочь, причины не было. Благо, этот день в тюрьме был последним. Мне помогли сбежать, а уже в безопасном месте мне прижгли следы от плетей, но тот самый, который ты сейчас трогаешь, зажил довольно грубо. — американец затих, и когда он высказал все об этих воспоминаниях, он медленно моргнул и посмотрел на Россию, ожидая, что он ответит. Россия поднял брови вверх, почувствовав в сердце вспышку злости и желание отомстить за боль, которую перетерпел его партнер. Он оскалился, и это, определенно, заметил Америка. — Не злись, — он положил ладонь ему на щеку — В этом нет нужды. Тебя ведь отец тоже временами наказывал. — Но меня он никогда не бил плетью до крови и звона в ушах! Как его еще не сожрала совесть? — русский с возмущением метал глазами по комнате, а потом останавливаясь на американце. — Она его начала жрать совсем недавно, по нашим меркам. Тогда для него это было в порядке вещей - воспитывать плетью раба, — он понурил плечи, на что Россия взволнованно прижался сзади, прикладывая губы к его шее, пытаясь утешить. — Но после этих ударов я не был сломлен. Я увидел собственными глазами, что будет с моими людьми, если британская тирания продолжит господствовать на моих землях, а я ничего не стану предпринимать кроме жалких возгласов, на которые они реагируют, словно на собачий вой. В 1773 году я захватил британские корабли со своими союзниками и верными людьми, и мы вместе выбросили с них тонну ящиков с чаем, объявляя войну и знаменуя начало Революции. США улыбнулся русскому так, будто он сейчас не рассказывал мучительную историю о своей юности и о шраме. — Понимаешь, почему я не хочу избавляться от своих шрамов? — он приподнял брови, все также улыбаясь. — Они помогают тебе двигаться вперед, — Россия отлепил губы от его шеи, всматриваясь в глаза напротив. — Верно. Десятки горьких неудач стоят одной радостной и незабываемой победы. А теперь, иди сюда, — американец притянул того за затылок, дабы крепко поцеловать — Ты как-будто специально не даешь мне разрыдаться о былой юности, и заводишь меня. — Просто ты так пылко реагируешь на мои касания, — Россия поддался ему, наклоняя голову — Но, если быть честным, я не хочу видеть, как слезы скатываются по твоим щекам. Америка на его благородные слова лишь хмыкнул. Ожидая более восторженной реакции, Россия, разочаровавшись, уже собирался нахмуриться, но почувствовал, как к его губам примкнули чужие, не давая свернуться в недовольную гримасу. Губы русского были на вкус словно ледяная мята, а у него самого, как ему говорили, губы были схожи по вкусу с горячим, или темным шоколадом. От приятного ощущения он закрыл глаза. Этот поцелуй был нежным и робким, они будто пытались друг-друга утешить. Он положил руки на бедра своего любовника, поглаживая их нежными движениями, на что тот довольно посмеивался сквозь поцелуй. Россия почувствовал, как американец давит на его губы языком, молча требуя раскрыть их. Он не поддавался, решив бороться за главенство, как они это обычно делали в самом начале. Американец впивался пальцами в затылок России, надеясь поймать того на слабо, чтобы он от мелкой боли раскрыл свой рот. Его язык был горячим, он блуждал по сухим, чуть треснувшим губам, в надежде раскрыть их и ворваться в не менее горячий рот. Терпя все попытки американца завладеть ситуацией, русский схватил его руку на своем затылке, отцепляя от волос. Америка раскрыл глаза и вскинул брови, когда уже был лицом в подушке. Он повернул голову, боком глядя на русского, прижавшего его руки к постели крепкой хваткой своих пальцев. Эта самодовольная ухмылка, когда ты доминируешь в плотских утехах, была только у него. Русский смотрел на то, как Америка, казалось, непокорный и независимый, подставляет ему свою истерзанную спину и смотрит боком, сквозь упавшую челку. Вид поистине был стоящим, и он чувствовал себя довольно-таки особенным, раз ему доводилось видеть его в таком положении. Таким расслабленным и покорным, предоставленным чужой воле. Он легко провел подушечками пальцев дорожку от одного шрама на спине к другому. От самого незначительного, к самому большому. Нагнувшись вперед, он прижался грудью к его спине, начав ласкать губами шею, а затем спускаясь ниже. Его легкие поцелуи доставляли Америке то необычное удовольствие, когда любые твои изъяны принимаются родным человеком. Он дрогнул, когда губы коснулись большого шрама, оставленным Великобританией. Америка не видел, но он чувствовал ту любовь и ласку, которую к нему проявляет Россия. Он долго целовал этот шрам, что-то нашептывая на своем языке. В голове у американца всплыли воспоминания о том, что он не слышал, что говорил ему его отчим за его спиной. Но сейчас ситуация была иной. Он не слышал, не понимал, но ему определенно казалось, что слова, которые шептались на русском языке, были ласкающие, полные тепла. За расслабленными мыслями он почувствовал внезапно холодный ветерок, дующий из окна. Поняв, что за руки его больше не держат, Америка приподнялся на локтях, поворачивая голову назад. Он выдохнул, понурив голову, а потом посмотрел на Россию исподлобья, еще ласкающего его спину. — Я очень надеюсь, что ты подготовился. — А что, если нет? — Россия так говорил, потому, что большинство их подобных затей получались довольно спонтанно. — А то, что я могу выставить тебя за дверь с каменным стояком, и, черт возьми, поверь, блуждающие взгляды будут преследовать тебя до самого дома. — Я уверен, у тебя есть что-то лишнее в каком-нибудь из твоих шкафчиков. Ты не раз меня ловил на том, что я ничего не взял. — он улыбнулся и развел руками. Америка выдохнул через нос. Он прикрыл глаза и уложил голову на подушку, махнув рукой: — В правом углу у стола. Россия подавил внутри себя смех, вставая с постели. Оборачиваясь на ходу, он буквально любовался. Вздымающееся грудь и упругий зад американца мог почти кого угодно ввести в жар, так здесь он еще уже лежал на чуть помятой постели, под светом луны. Хоть картины пиши. Для многих его любовь к телу американца казалась довольно странной, но он не придавал этому значения, особенно, когда Америка мог в его присутствии расстегивать верхние пуговицы на рубашке, когда на улице было слишком уж жарко. Достав из шкафчика бутылек, он по дороге к постели снял с него крышку: — Я знаю, ты можешь меня выставить. Но сейчас никто из нас не в состоянии покинуть друг-друга, так ведь? США закатил глаза на его слова. Когда постель тихо заскрипела под чужим весом, он почувствовал, как холодная влага маленькими точками коснулась его кожи в области таза, на что он выдохнул: — Не тяни. — Нетерпеливый, — прошептал Россия у его уха, нагнувшись вперед. Он навис над ним, выставив одну руку вперед, второй же, он все ближе подбирался к напряженному кольцу мышц. Россия специально дразнил его, он любил это делать именно в постели. В повседневной жизни США непоколебим и не даст себя ничем задеть. Но здесь он беззащитен и оголен, от того так хочется сказать пару колких фраз, но потом начать извиняться, смазано целуя. Ожидая пылкости, Россия усмехнулся, когда американец поднялся на ладонях, и поцеловал его, укусив за губу. Приняв это за вызов, русский бесцеремонно вторгся во внутрь, пока что, обходясь одним пальцем. Влажный палец напряженно сжали мышцы, а сам американец перестал жестоко целовать своего любовника, оторвавшись, он нахмурился и засопел от мелкой, но ужасно резкой вспышки боли. Хоть со смазкой или без, но первый заход всегда болезненный. Осторожно массируя и разглаживая стенки напряженных мышц, Россия по ходу дела добавлял уже и второй палец, раздвигая их внутри. В это время Америка пытался успокоить свое дыхание хоть на мгновение, все еще умудряясь держаться на своих ладонях. Русский примкнул губами к его шее, кладя ладонь на напряженную грудь, специально шаловливым движением задевая сосок. Ему даже удавалось выдавить из своего любовника тихие стоны, когда он касался определенной точки. Америка уже было выдохнул, когда его покинули пальцы, но их уже успело заменить кое-что в размерах намного больше. Россия приставил головку члена, уже из которого сочилась органическая смазка. Он всегда думал, если бы ее могло хватить, то и не пришлось бы столько тратить денег на лубриканты. Даже грустно иногда от таких мыслей. США напрягся всем телом. Они занимались вместе сексом уж точно не раз, но ему всегда надо было по началу пересилить свой болевой порог. Могло показаться, что напрягался лишь затем, чтобы получить еще долю ласки и успокаивающих поцелуев со стороны его любовника. Так и выходило, ведь Россия, заметив всю его напряженность, начал гладить спину и грудь. Что американца особо уже и не удивило, когда губы касались его большого шрама на спине, он значительно успокаивался. Спустя пару мгновений Америка почувствовал, как его понемногу начали заполнять внутри. Россия не использовал его, он медленно и неглубоко двигался внутри, давая привыкнуть к его присутствию. Он умел терпеть, и это американец в нем особо ценил. Смазка, как ожидалось, делала свое дело, позволяя двигаться свободнее и более плавно. Россия посмотрел, как Америка ложится на постель, приподняв таз. Он прижал к себе подушку, утыкаясь в нее носом. И когда тот, уже в своей нетерпеливой манере, повел бедрами, русский оперся о свои ладони, устраиваясь удобнее. Темп стал быстрее, но еще не были слышны громкие шлепки. Россия все еще боялся ему навредить, он не входил глубоко. Он убрал ладонь с постели и убрал с темно-шоколадных глаз пряди длинных волос. Америка слегка хмурил брови на каждый новый толчок. Почувствовав, как с его лица стряхнули волосы, он приоткрыл глаза и робко улыбнулся, не зная, то ли тихо посмеяться, то ли позволить стону вырваться наружу. Он не любил, когда тот их внутри себя давил, но он же не мог заставлять его. — Я вижу, что ты хочешь от меня большей отдачи. — выдохнул он. — Я и так вполне доволен, но не отказался бы, — прохрипел Россия, когда на него надавили мышцы. США приподнялся на локтях, откидывая голову и собирая волосы в кулак. Увидев взгляд России, он приподнял кончики губ и усмехнулся, пожав плечами: — Чтоб ты знал, никому не была известна эта моя прихоть. Давай, я хочу, чтобы это сделал ты, — США смотрел за тем, как Россия осторожно наматывал его волосы себе на кулак — Ты все? Россия кивнул ему, на что тот кивнул в ответ. — Хорошо. Теперь не жалей меня. Мимо проходящие люди могли подумать, что по ту сторону двери проходило что-то неладное. Благо, Америка не ждал гостей в свой дом, кроме одного, который сейчас вбивался в него со всей отдачей. Он развратно раскрывал рот и кусал свои губы, стонал на встречу каждому толчку, который заполнял его полностью, от начала и до конца. Он впивался пальцами в простыни и наволочку подушки, и казалось, если пройдет еще пара минут, они порвутся на мелкие ниточки. Больше удовольствия доставляло то, что его волосы были схвачены в чужой кулак. Больше шума придавали шлепки и хлюпанье всего возможно вытекающего. Америка, бывало, словно зверь, рычал от доставляемого удовольствия, а Россия хрипел над ним, скалясь. На их телах выступал липкий пот, а одеяло успело почти спасть с ноющей постели. Россия отпустил волосы любовника, вместо этого он прижал его всем своим телом к себе, поднимая, заставив опереться на ладони, и схватил за живот. С каждым толчком внутри становилось свободнее и горячее, и с ним Америка становился громче. Россия уткнулся носом в плечо американца, замечая кончиками пальцев, как у того самого кровью налился член, требуя к себе должного внимания. Он обхватил его ладонью, сжимая в кулак и начиная двигать каждый слой кожицы в своем темпе, не переставая двигаться внутри. Америке казалось, что он прокусил губу до крови. Глаза уже начинало затмевать пеленой, а ноги и руки судорожно дрожали. Под собственные дивные возгласы, Америка почувствовал, как его заполнило семя, а он сам, пару мгновениями позже, излился на мятую простынь и на горячую ладонь, так сильно схватившую его в тиски. Подняв брови и выдохнув, он уволился на постель, а за ним и его партнер. — Ты всегда бьешь туда, куда определенно следует. — Я всегда читал твое тело, как открытую книгу. Ну, исключая удовольствие от того, что тебе нравится, когда тебя тянут за волосы. — Россия облокотил голову на кулак, поворачиваясь к нему боком. — Я должен воспринимать это как комплимент? — Даже следует, — он притянул того пальцами за подбородок и поцеловал в лоб — Ты так и будешь лежать? — У меня нет сил идти за полотенцами, — тот зевнул, все еще с румяном и испариной на лбу, и улыбнулся, прижимая к себе подушку. Россия фыркнул на Америку, и решил сам пойти за мокрыми полотенцами, оставляя его сладко засыпать в неведении следующего утра, когда он будет тяжело дышать от боли в спине, но ничего не говорить, чтобы не давить на жалость. Вернувшись, он обтер и себя, и уже заснувшего Америку. Он положил полотенца на тумбу рядом, и прижимался к нему со спины, легко коснувшись губами того шрама. Он закрыл глаза, и уже начал тихо похрапыввать в приятной дреме, не убирая свои губы с его спины.