Поцелуй дементора.

Мимо моей камеры прошли те, кто гордо именует себя защитниками Азкабана — маги, которых кроме как полусквибами и не называют те, кто приходит навестить своих коллег или поглумиться над врагами. Они прошли как всегда втроем, с насмешкой постукивая по решеткам камер металлическим прутом. От этого звука снова начали ныть виски. Вздохнув, я забиваюсь в уголок камеры, подтянув колени к груди и обнимаю их, глядя на стену. Мне двадцать один год, я родом из России 2012 года. Попаданка. Кареглазая брюнетка со среднестатистической внешностью и фигурой. Полновата. Была по крайней мере до заключения сюда, а сейчас уже больше похожа на скелет. Отличительных черт и меток на теле не было, до тех пор пока я не попалась судьям. Сейчас у меня от левого виска, по скуле, спускаясь до середины подбородка идет шрам. Толстый, и выпирающий. Мышцы щеки слушаются плохо, а в челюсти проскакивают щелчки, даже тогда когда я просто говорю. Но не больно. Уже не больно. Имя я свое почти не помню. То ли Аня, то ли Настя. Не помню. Здесь я месяц. Тишина и скука просто убивают. Дементоры, вот уже несколько дней не оказывают на меня ни малейшего влияния, даже когда стоят у камеры втроем, разглядывая меня из под своих капюшонов. А у них оказывается есть глаза. Черные, с алыми треугольными зрачками. И кожа совсем не трупного цвета, как описана в книжках и фанфиках о мальчике со шрамом, а просто серая, в грязных разводах. Так вот, они уже четыре дня подряд не вызывают у меня ничего, ни видений, ни чувства всепоглощающего холода, как было раньше. Сейчас мне рядом с ними тепло. Даже уютно. И судя по всему их моя реакция изрядно озадачивает, так как к камере с каждым разом их приходит на одного больше. Меня, признаюсь, это тоже обескураживает, но факт подтвержден. Стоит им приблизится к моей камере, как меня тянет подойти поближе, а то и вовсе прижаться к обладателям черных плащей. Наверное я умираю. Все таки глупо получилось. Попала я сюда провалившись в старый лаз, когда забралась с ребятами в пещеру. Глупая оплошность. Я проверяла все, а под ноги не посмотрела и в итоге рухнула, зацепившись ботинком за рюкзак друга. Очнувшись, увидела над собой сосредоточенное лицо женщины, в странном белом чепце, похожего на головной убор монахинь из фильма-постановки «Небесные ласточки». И сразу ведь не осознала, что происходящее мало отличается от реальности, даже тогда когда она взмахнула деревянной палочкой и к ней в руки влетел пузырек. Самое обидное, что в тот момент я не помнила даже своего имени и женщина предложила позвать того, кто поможет вспомнить. И позвала. Мужчину в сером костюме-платье с длинной бородой и с очками-половинками на носу. А потом в голове стало щекотно и ровно через минуту, в сторону женщины полетел огонек. -Обливиэйт. И на меня. -Империо. А очнулась я только здесь, в камере, когда за мной закрылась решетка и к ней подошел дементор. Три недели я перевспоминала все грехи, обиды, все, что заставляло выворачиваться меня наизнанку. Особых грехов у меня не было, только тупая боль от того, что я не успела сделать столь многого. С организмом происходила какая-то мерзость — месячные пропали, вместе с пмс и остальным. Температура тела насколько можно было измерить в камере и собственным телом — понизилась градуса на три если не больше. Но чувство холода, как и почти все основные, такие как боль и голод, тоже затихли, почти не включаясь. И только во время прихода дементоров прихватывало в груди, горели кончики пальцев и начинало ломить виски, словно оттуда что-то пыталось вылезти. Так продолжалось три недели. А потом, в какой-то момент, когда я давилась тюремной баландой я осознала, что за решеткой стоит дементор и вовсю втягивает воздух как обычно при кормежке. Но чувства холода не было. Тогда то я и увидела его глаза — черные, с алой искрой зрачка, расширившиеся в явном удивлении. И странный жест, словно дементор фыркнув от досады, пожал плечами. А на следующее утро он снова был у моей камеры. И вечером так же. Он забавно пыхтел, пытаясь покормится, но я чувствовала, что у него не выходит. Мне стало так жалко его, что я развернулась всем корпусом в сторону решетки и сказала. -Прости. Но похоже от меня больше нечем питаться. Извини если оставляю голодным, но у меня только это. - И я подтолкнула в его сторону тарелку с засохшей кашей. Он что-то прошипел-прошептал и отлетел от камеры, отправившись по своим делам. А утром я проснулась от того, что шипение было двойным и различалось по голосу. У моей камеры перешептывались(вряд ли это точное определение) два дементора -вчерашний(я его запомнила по характерному наклону головы) и второй, явно постарше. Как я это определила? Просто у него были более спокойные движения, а речь-шипение мягкими и практически с одной интонацией — словно он объяснял урок. Заметив что я проснулась, старший приблизился к решетке вплотную, глубоко вдохнул... и... сдулся, шипя что-то. Причем, тон шипения повысился, как будто бы он удивился. Молодой ответил тем же и они оба улетели. А я, доколупав из тарелки засохшую кашу, я легла на тонкий матрас набитый соломой, заменявший здесь постель и уснула. А вечером проснулась от дружного шипения. У камеры стояло семеро дементоров и что-то рьяно доказывали восьмому. Причем восьмой, на вид старше всех присутствующих, только смотрел в мою сторону и сверкал серебристой радужкой глаз. Я ответила ему недоуменным взглядом. Он что-то прошипел. Я ответила. -Моя твоя не понимай. - И легла на матрас, выдрав из него пучок сырой соломы, начав думать что с ней сделать. Сегодня, я не знаю что меня ждет. В солнечном сплетении тянет, на лбу появились какие-то странные шишки, а в грудь стала меньше на два размера. Есть от чего запаниковать. Но меня волновало не это. Кожа на видимых участках посерела, а в районе кистей, локтей, плеч и коленей появились узоры, словно нарисованные тонкой кисточкой. Вот тут то у меня и началась настоящая паника, впервые за последние недели. Я в кого-то превращаюсь.