Выбирая сердцем: между долгом и любовью

Эта любовь даже не была похожа на страсть, скорее, на форменное сумасшествие. И началась-то она внезапно, с, казалось бы, мелочи, когда Драко защитил Грейнджер от грязных приставаний Нотта на приёме в Малфой Мэноре. Чем думал Дамблдор, отправляя восемнадцатилетнюю девчонку одну в стан врага? Ах да, нужно было поправить положение семьи щедрого попечителя школы после окончания войны. И магглорождённая героиня этой самой войны подходила для этого идеально. *** — Драко, почему ты мне помог? — Грейнджер сидела на кровати в комнате наследника Малфоев, смотрела подозрительно и пыталась наложить на себя заклинание, чтобы излечить пораненную губу. «Ну что тут ответить? Не скажешь же, что я тебя люблю с первого курса?» — Малфой раздражённо встряхнул головой, подхватил палочку, направил на Гермиону и прошептал Эпиксеи. Оценив вид нахмуренной и совсем не благодарной гриффиндорки, он натянул на лицо фирменную кривую усмешку и шёпотом, наклонившись к её уху, заявил: — Потому что только я имею право доставать тебя, Грейнджер! Она мгновенно вспыхнула и подобралась. Глаза яростно засверкали. Малфой обрадовался — приходит в себя. Всё-таки эти уроды очень напугали её в коридоре. Он и сам испугался, когда увидел её, зажатую за портьерой между Креббом и Гойлом, и Нотта, разглядывающего её с плотоядной улыбкой. — Малфой, напомни-ка мне, почему я оказалась в Малфой Мэноре? — сварливым тоном уточнила Грейнджер. Драко покаянно поднял руки вверх, мол, сдаюсь, и ответил: — Потому что тебя попросил Дамблдор. Грейнджер утвердительно кивнула, но, увидев, что он нахмурился и не собирается продолжать, ехидно подняла брови. Малфой сдался и нехотя процедил: — Он попросил тебя об этом, потому что моей семье необходимо реабилитировать себя после истории с Волан-де-Мортом. Родители должны показать, что они толерантно относятся к магглорождённым, — последние слова Драко уже отчеканил, встав и отвернувшись от Грейнджер. Та удовлетворённо вздохнула и сказала: — Вот поэтому. Никто. Не будет. Меня. Доставать. Здесь! Малфой обернулся и изумлённо воззрился на гриффиндорку. Она ещё смеет диктовать условия, сидя у него на кровати в его комнате? Вдруг он увидел всю ситуацию как бы со стороны: свечи, ночь на мягких лапах пробирается в комнату, его уже не ждут за столом, да и её никто не хватится… Красивая девушка сидит на его кровати, девушка, что лишь своим появлением бьёт по нервам. Её глаза как бездны: можно заглянуть и захлебнуться — не вынырнешь. Малфой стоял, рассматривал её, не в силах отвести взгляд, и сам себе не верил. Она здесь. Грейнджер в его комнате. Гермиона поежилась: — Не смотри на меня так. — Как? — Малфой шагнул к кровати. — Так… нежно, как будущий муж. У Драко вырвался хриплый смешок. Не мог же он ей сказать, что сходит с ума от одного её присутствия, не зря же он так старательно доводил её все эти годы. Он смотрел на неё, и его не покидало чувство, что умрёт, если её у него отберут. — Драко, — Грейнджер поднялась с кровати и, обхватив себя руками, отступила к окну. — Нет. — Почему нет? — Малфой шагнул к девушке, обнял за плечи, решая за неё. — Почему нет?! Гермиона сухо рассмеялась: — Потому что мы как израильтянин и палестинец! Малфой смотрел непонимающе. — О! Как соль и сахар, как Ромео и Джульетта, как… Малфой поднял брови, Грейнджер поняла, что привела неудачную аналогию, если хотела донести до него абсурдность происходящего. — Ничего не будет, — отчеканила Грейнджер и попыталась отстраниться. Он не отпустил. А она стояла, закрыв глаза, вдыхала аромат его одеколона и чувствовала, что мир кренится всё больше и больше, и уже не хочется отступать, и так и тянет коснуться полоски кожи, виднеющейся из-под расстёгнутой рубашки. — Мы с тобой так не похожи, — отчаянно прошептала Грейнджер в приближающиеся губы. — Тем лучше, второго себя я бы убил на месте, не мешкая, — Малфой рассмеялся, а Гермиона своими губами поймала его улыбку. И они целовались. Губы горели: он был весь колючий. Смешно, щетину не было видно — блондин, бледная кожа, — царапает как наждак, губы зудят, но хочется ещё больше. В голове бурлящий густой сироп и ни одной мысли, в груди кипяток и кажется, что сдохнешь от счастья, потому что с ним. А потом Малфой стоял, облачившись в простыню, как в тогу, и дурачился, а Грейнджер смотрела на него и думала: «Куда же я теперь уйду?» *** Они решили не расставаться. Сняли квартиру в Лондоне. Гермиона пошла учиться на колдомедика, Малфой с его задатками к высшей математике занялся фондовым рынком. Грейнджер, возвращаясь каждый вечер домой, с замиранием сердца открывала двери, ожидала, что Драко уйдёт, и боялась, что её ожидания сбудутся. Всё-таки ему было очень сложно в этом мире — мире магглов, где он не аристократ, а мальчик-калькулятор. Но он неизменно ждал её, был её персональным солнцем, которое щедро одаривало теплом и светом. И она стремилась отдать, отдарить себя без остатка, лишь бы не разлучаться подольше. Иногда Гермиона задумывалась, как так получилось, что ненавистный слизеринец до такой степени впечатался в её сознание, что, казалось, и спустя вечность она будет помнить его в мельчайших деталях, жестах, словах. «Мальчик-Что-За-Роскошный-Вид» — так можно было бы его называть, настолько он был выше всей этой жизни, что она могла ему предложить. И хотя Драко шептал: «Пару таких недель, и я точно слечу. Ещё пару недель, и я, наконец, свихнусь,» — Гермиона понимала, чувствовала кожей, натянутыми струной нервами, что долго их идиллия не продлится. Каждое утро, уходя из их дома, Грейнджер целовала Малфоя как в последний раз, убеждая себя, что вообще-то собирается жить с ним до старости, готовить ему обеды и рассказывать детям, как мама с папой встретились. Было наивно рассчитывать на многое, но она, глупая, надеялась. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и тем быстрее, чем больше думаешь об этом конце, и тем внезапнее, чем больше его ждёшь. В тот день ещё по дороге домой Гермиону не отпускало тревожное предчувствие. Опустевшая квартира встретила её густым эхом его туалетной воды. От оглушительного острого чувства потери Гермиона осела на пол и так и сидела, опустошенная, до темноты. В голове вспышками мелькали мелочи: его стрижка, то, как он наклонял голову, закуривая, как уголками гнулись ямочки на щеках, стоило Малфою улыбнуться. И только когда луна залила бледным светом комнату, а беспокойные тени от фар редких машин потянули к девушке длинные пальцы, Грейнджер заставила себя встать и пройти на кухню. Не глядя, опустошила несколько склянок с зельями. Потом укуталась в его толстовку и легла в постель. Проснулась. Живая. Утро пахло… пахло Драко. Грейнджер хохотала про себя от злости, что с ней отчаянно повезёт кому-то, пахнущему как Малфой. Безжалостно стянув толстовку, собрала все те мелочи, что он оставил после себя, в коробку и выставила её за дверь, отчаянно жалея, что нельзя вытряхнуть душу, отрезать воспоминания и уйти налегке в новую жизнь. *** Жизнь девушки стала напоминать вязкий кисель — не утонуть, но и не выбраться. Иногда Гермиона думала, что помочь ей мог бы лишь Обливиэйт. Вот только такого мастера, который был способен избавить её от воспоминаний, не превратив в растение, она не знала ни одного. Возможно, профессор Снейп справился бы с задачей, но Грейнджер была не настолько близка с ним, чтобы запросто заглянуть на огонёк. Драко так и не написал, ничего не объяснил. Да и Гермиона не пыталась с ним связаться. Через месяц она узнала, что он женился. На Астории Гринграсс. Иногда на Гермиону вспышками накатывал гнев, когда она видела всё то бесчисленное, связанное с ним, но теперь не её. Его улыбку, лёгкое пожатие рукой, мягкое объятие, когда он подавал жене мантию, наклон головы и прищур глаз, когда Драко внимательно слушал то, что она ему говорит, будто ничего более занимательного он никогда не слышал. Его отобрали у неё, все права на него — её эфемерные права — растаяли как дым. Если что и спасало Гермиону, то только учёба. Она продолжала ходить в университет, но как горько было узнавать его в жестах знакомых, в запахе парфюма случайного прохожего, вздрагивать от любого похожего имени, звучащего как предательство. Так хотелось выкрасть его, похитить и никогда не вернуть обратно. Лежа ночами в их когда-то общей спальне, Гермиона шептала: «Я прошу у небес так мало. Да, тебя.» Ей казалось, он слышит. Потом у него родился сын: Скорпиус. Об этом писали все магические газеты. «Ежедневный пророк» поместил на первую полосу колдографию счастливой четы. Грейнджер, сидя за столиком в кафе, рассматривала Асторию Гринграсс, стройную элегантную брюнетку под руку с Малфоем, и отчаянно хохотала, когда хотелось лечь на пол, свернуться клубком, как побитая собака, и тихо скулить. Успокаивало одно: Астория не с Драко. С Малфоем. Драко был в её доме — смешной милый мальчик, её, так похожий на Питера Пэна, с кривоватой улыбкой и лохматыми волосами. Мальчик, юноша, её мужчина — вспышками памяти, в мелочах. Элегантный в замше на снимке не Драко. Это Малфой. И они никогда не встречались. С Драко, да… Она потом часто перебирала в мыслях свой странный, но такой реальный сон. Ей снилось, что её Драко вернулся, тихо прошёл в их спальню, старый паркет скрипел как всегда, когда он старался не шуметь. И аромат его одеколона… Конечно, это был сон, но она отчетливо чувствовала его запах утром на подушке. Гермиона убеждала себя, что это её подсознание пыталось справиться с потрясением: у него родился сын, не их сын, и никогда-никогда не будет маленького мальчика с белыми волосами и карими глазами, который был так реален в её мечтах. После той публикации Грейнджер поняла, что ещё немного, и она спятит. Тогда она написала Снейпу. А кому ещё она могла написать? Зельевар — единственный, кому Гермиона могла рассказать свою историю и точно знать, что её слова никогда не будут переданы третьим лицам. И он был одним из тех мастеров, кто мог помочь забыть навсегда, как будто этих недель в Лондоне никогда и не было. Профессор ответил в тот же день, согласился на встречу, назначив её в каком-то маггловском кафе. Гермиона долго плутала в незнакомом районе, пока отыскала нужное «кафе», которое на поверку оказалось каким-то роскошным заведением, а она — в джинсах и с вороньим гнездом на голове. Странно, но её пустили. Гермиона вошла и огляделась. Свечи и приглушённая музыка, тёмное дерево и белые льняные скатерти — уютно и до боли напоминает Хогвартс. От столика у камина в дальнем конце зала поднялся Снейп. Он выглядел очень непривычно в тёмных джинсах и водолазке. Никакого сюртука с миллионом пуговиц. Грейнджер почувствовала ностальгию. Захотелось вернуться в Хогвартс, и чтобы Драко опять её задирал, и никогда не было этих с ума сводящих недель в лондонской квартире. Снейп ничего не спрашивал. Смотрел странно, завораживающе. Грейнджер ёжилась, пытаясь понять, что её так тревожит. Профессор заказал выпить — себе и ей — коньяк. Он общался с официантом, улыбался, курил, смотрел и двигался с какой-то волчьей пластикой. Она никогда этого в нём не замечала. Прежде своей стремительной походкой он напоминал ей летучую мышь. Теперь завораживал. Снейп докурил, поднял на неё взгляд, и Гермиона ощутила вдруг двойственное желание: уткнуться носом ему в плечо и зареветь жалобно или накинуться на него с кулаками и драться отчаянно, чтобы… проиграть. Это было дико дразняще и завораживающе. Снейп не подросток, взрослый мужчина, он даже звучит по-другому: ниже, богаче, — но нервы не дергаёт, а заставляет плавиться как песок в пустыне Сахара. Они не говорили о Малфое. Вообще не говорили. Встали и вышли. Укутывая Грейнджер в пальто, Снейп задержал ладони на её плечах. Гермиону пробрал озноб и опалило жаром. Всё. Она попала. Если бы год назад кто-нибудь сказал Гермионе, что она поселится в доме угрюмого профессора, она бы сочла его сумасшедшим. Но жизнь иногда превосходит самые нелепые предсказания. Только здесь, рядом со Снейпом, Гермиона почувствовала себя любимой и защищённой и опять научилась смеяться. Лишь иногда ей снился Драко: одинокий, в пустой гостинице, непохожий на себя, возможно, такой, каким он стал теперь. Она родила дочь. Блондинку. Все-таки тот сон оказался реальностью — Малфой возвращался. Гермиона не чувствовала злости, лишь больно тянуло сердце, когда она, наклонившись, вдыхала аромат белых волос дочери. Она пахла совсем как Драко. Снейп дал девочке своё имя и любил Розу, не задумываясь о том, чей это ребёнок. Через два года родился сын. Тёмные волосы, чёрные глаза, широкая улыбка. Грейнджер начала оттаивать: не просыпалась с криком, не засыпала со слезами. Заканчивала университет, готовилась к экзаменам и не знала, что по вечерам, закрывшись в кабинете, Снейп сжигает письма с гербовой печатью Малфоев, письма, которые ежедневно приносит тёмный суровый филин. И перечитывает дневник жены, найденный им за радиатором, как личную Голгофу проходит вновь и вновь, пытаясь убедить себя, что всё сделал правильно. *** Северусу казалось, что он поступает единственно верно. Ведь он любил её, и любит по-прежнему, снова отдав своё сердце и всего себя тому, кто любит другого. Он просто был рядом, защищая, оберегая, поддерживая и ничего не говоря, потому что никакими словами не выразить своих чувств, и никакие слова не будут услышаны тем, кто слышать их не хочет. Ему казалось, она ожила, оттаяла. Он думал, появятся дети и всё уляжется. Но легче не становилось. Это ощущалось по её отсутствующему взгляду, когда она вдруг замирала, по тому, как она вздрагивала, увидев в толпе, нет, не его, просто похожего — запахом, жестом. Ему казалось, он справляется. Он сумел оградить её — от Драко, от прошлого, от самой себя. Перехватывал все письма, день за днём приходящие в их дом, ловил ещё на подходе чужую магию и думал, что превозмог судьбу. Но он проиграл. Снейп это отчетливо понял, когда нашёл её дневник. Читать его было невозможно, невыносимо. Не читать тоже. Он, как вор, сидя в кабинете у камина, крал чужую любовь, но не мог оторваться. …октября. Уже октябрь. Кто бы мог подумать! Мне кажется, прошло лишь несколько часов после нашего расставания, а я уже успела соскучиться. Прошло несколько месяцев, как другая эпоха, и я погружаюсь в вакуум. Торчу в пустоте остывающим звёздным карликом. Меня больше нет, потому что рядом нет тебя. Спасают воспоминания — маленькие знаки твоего внимания ко мне. Зельеварение, четвертый курс, твоё присутствие за мной ощущается покалыванием в голове, пощипыванием в позвоночнике. Ныряю в воспоминания и, кажется, что живу. Они мой наркоз от жизни. Вот бы его столько, чтобы захлебнуться и остаться там, с тобой. …не помню месяц Плевать. Встречалась с профессором Снейпом. Твой крестный… Потому мне не хочется с ним расставаться. Его простое присутствие рядом напоминает, что где-то есть ты. Вы чем-то похожи, одинаково задираете бровь, улыбаетесь криво и даже пахнете одинаково. В тебе больше солнца, в нём — горечи. Лежу, закрыв глаза, и узнаю тебя в каждом шорохе: вот звенят ключи, скрипит паркет, ты шлепаешь босиком, до сих пор в восторге, что можно вести себя столь «свободно». Сердце больно стучит по ребрам, а я вспоминаю: шорох — это пальцы ерошат челку, — выдох. Ты вокруг, в каждой мелочи. Как же я буду жить без тебя? … без даты Сегодня виделась с Гарри. Он чем-то обеспокоен. Смотрит с грустью. Гладит по голове, как маленькую. Круглые очки, шрам, спрятанный под чёлкой — до сих пор ненавидит, когда его узнают на улице. Герой… Он так не считает. Смешно, он думает, что ему исключительно повезло, потому что у него есть мы: я и Рон. Хотя он прав: людям, в действительности, не очень нравится дружить с героями, ведь это чревато — героям всегда приходится чем-то жертвовать. И чаще близкими, чтобы спасти мир. А ты пожертвовал мной. Зачем? Не спрашиваю, за что. Просто ответь, как ты мог отказаться от того, что могло бы быть? Я вижу, как наяву, наши вечера дома, когда нам под шестьдесят и на каникулы приезжают внуки. Ты всё так же строен и быстр, твои волосы белые, и седины в них не видно, а губы плавятся в такой улыбке, что и король бы позавидовал. Мы вместе, и нет ничего естественнее. Куда бы я не пошла, всюду упираюсь лбом в тебя. Как ты можешь продолжать где-то быть, длиться не со мной? … Сегодня я рассмеялась, напугав Северуса. Мне кажется, он думает, что я схожу с ума. Не схожу. Выхожу. К тебе, в воспоминания. Я вспоминаю нашу квартиру, то, как я не вылезала из твоих рубашек, оставляла на полу чашки из-под кофе, и ты о них запинался и потом ещё долго орал, что ты не домовой эльф, прибирать за мной срач. Я с весёлым изумлением разглядывала тебя: я думала, ты и слов-то таких не знаешь. Засахарить бы эти воспоминания, положить их на полку и в минуты тоски отламывать по куску — вот ты сидишь над отчётом, я мою посуду, гудит телевизор и, кажется, мы давно женаты, и нет остального мира… …Драко, ты стал отцом. Номинально. Папой будет Снейп. Ему достанутся и первая улыбка, и разбитые коленки, и шёпот: «Я влюбилась». Как ты мог променять всё это на свою леди с лицом лошади и брезгливой гримасой? Что творилось у тебя в голове? Хотя, сейчас я уже не знаю, что норма. Возможно, ты как раз и нормален, а я истеричка? Впервые читая эти строки, Снейп захлопывал дневник, зажимал ладони между коленей, пытаясь унять дрожь то ли от гнева, то ли от боли разочарования, мысленно проклиная себя за то, что убил чужую любовь, а Драко — за то, что позволил ему это сделать. В кровь сбивал руки, впечатывая кулаки в стены, — боль помогала прийти в себя. И молчаливый крик в никуда: «Это не я её оставил! Не я — он!» И вновь, и вновь чужие откровения. Как наркотик. Схоже с мазохизмом: невозможно оторваться. И если отставить логику, то можно вообразить, что все эти письма ему. Он врал себе и понимал это, но как же хотелось верить в эту ложь! Простенькая узкая синяя книжица, а какие изощрённые пытки в себе содержит… А Северус опять садился в кресло и открывал дневник. … Я скучаю по тебе каждый день. Иногда я жалею, что вообще тебя встретила. Я пытаюсь отыскать, с чего же всё началось? Когда я поняла, что ты не просто вредный белобрысый мальчишка, въедливый и задиристый слизеринский хорёк? Ведь не с того вечера в Малфой Мэноре, когда ты утащил меня от Нотта? Нет, всё началось много раньше. Сначала ты задирал меня. А я огрызалась. Потом… Ты перестал отвечать на мои резкие замечания. Только смотрел. Твой взгляд можно было фасовать по склянкам, такой он был тяжёлый. Ты стал задирать Уизли и просиживать по полдня в библиотеке. Иногда я думала, не дымятся ли у меня волосы от твоего мрачного взгляда. Да, начало ведь вещь беспорядочная. Оно подкрадывается, хоронясь по тёмным углам, делая вид, что просто шло мимо. И — бац! Ты попала. Я вляпалась в тебя. Влипла. Въелась. И теперь всё. Кого-то полюбить не получится. Я очень виновата перед Северусом. Он добр ко мне. Но мне без тебя не быть. Я не смогу. Остаётся существовать, длиться, присутствовать. Тошно. … Время прибирает за нами юность. Мы больше никогда не вернемся в детство. В Хогвартс, в нашу квартиру. Нас уже тоже нет. Есть ты, отдельно. Я тебя сегодня видела, во сне, мы даже поговорили. Ты смотрел беспечально, а меня с головой заливала неживая злость, когда я видела, как твоя жена пялилась в окно и дула губки. А я, как дура, таращилась, ища и выбирая те части тебя, которые останутся со мной навсегда. Я вижу тебя: в жестах чужих людей, в наклоне головы, в характерном «ш». Я нахожу тебя в любой толпе — деталями в посторонних. Иногда я думаю, что в такой любви как твоя, не третий, уже второй был лишний. Но, когда я думаю о тебе, мне хочется стать городом, чтобы обнять тебя, где бы ты ни был. Сколько дней продолжалась эта изощрённая пытка, Снейп бы не взялся подсчитать. Каждое слово было выучено наизусть, каждая фраза тяжёлым осадком упала в душу. Вот и сейчас, сидя в одиночестве перед ярко горящим камином, он в очередной раз захлопнул дневник. Налил себе коньяк из пузатой бутылки. Хотелось разнести всё вокруг к Мерлиновой бабушке, но за стеной спали дети. Нельзя их будить. Северус тихо вышел и отправился в детскую. У окна в воздухе посверкивал ночник: какой-то пушистый шарик. Гермиона с ним раньше не расставалась. Теперь он достался детям. Снейп подозревал, что этот пушистик –подарок Малфоя ещё из «той» жизни. Его хотелось выбросить и свалить вину на домовиков, но почему-то он до сих пор этого не сделал. Роза спала, раскинувшись под одеялом и вытянув ручки, сжатые в кулачки, вверх по подушке. У неё на губах мелькала улыбка — ничего от Малфоя, кроме цвета волос, — вылитая Гермиона. У Снейпа сжалось сердце. Сын спал как по линейке, вытянувшись солдатиком и хмурил брови. Снейп задумался, а любит ли Гермиона их ребёнка? Встряхнул голову, отмёл ненужные подозрения — конечно, любит. Тихо прикрыл дверь и вышел. В кабинете его ждал дневник. Под бликами надписей на обложке Снейп чувствовал себя как перед василиском. Стоит открыть и его зальёт смертоносным ядом. — Хватит! Разбился бокал, брошенный в зёв камина. Ярким пламенем вспыхнул коньяк. Северусу жить с этим, но жену он не отпустит. Не ту, что родила ему сына. *** Одеколон Снейпа в точности как у Малфоя. Гермиона закрывает глаза и представляет, что они вдвоём с Драко в той старой квартире в маггловском квартале, и он стоит, завернувшись в простынь, и выговаривает ей за дурно заваренный кофе, а она хватает подушку, швыряет в него и смеётся, когда он, не сумев увернуться, падает на пол с трагическим воплем. Потом она печёт блинчики. Ну как, пытается печь. Они все выходят комом. А аристократ и зануда Малфой трескает их и хвалит. Она играет в воспоминания, уходя от жизни, как под наркозом, и думает. Почему? Почему он не написал, не объяснил? Что же такого случилось, из-за чего она вдруг не понадобилась? А Малфой сидит у камина и пишет, и пишет письма, и просит, и просит о встрече, которой уже не будет. Он выполнил долг перед семьёй, поправив состояние Малфоев удачной женитьбой, и теперь у него есть и наследник, и деньги, но нет жизни. Выбирать надо было сердцем, тогда бы сдох счастливым и было, что рассказать внукам. А Снейп, в общем-то, и не гад вовсе. Он просто жену любит. И борется, как может, за такую свою любовь. *** — Хватит! Снейп сел за бюро и написал Малфою. Ответ пришёл через час. Они договорились о встрече. То самое кафе, где Северус ждал Гермиону несколько лет назад, и куда она пришла чуть живая. Сейчас здесь же он ждал Драко. И тот пришёл. Кого ожидал Снейп встретить? Аристократа, холодного и острого, как бритва, копию Люциуса. А увидел серого замотанного парня с неживыми глазами. — Снейп. — Малфой. Они помолчали. — Ты хотел меня видеть, — отсутствующий взгляд в стену. — Не хотел, но пришлось, — Снейп помолчал, заставляя себя сохранять спокойствие, но всё же не удержался: — Я знаю, ты пишешь письма моей жене. — Да, я просил о встрече мать моего ребёнка, — Драко посмотрел остро. Снейп подобрался: — Моего ребёнка! Ты не имеешь на неё прав. — Ты пришёл препираться? — Драко устало опустил лицо в ладони. — Нет, — Снейп выдохнул. — Я пришёл требовать, чтобы ты отпустил её. Свой выбор ты сделал, когда женился на Астории, и ты не разведёшься, я знаю. А она умирает. — Что? — Малфой смотрел потрясённо. — Держи, — Снейп протянул дневник, — она же умирает. Она истает от тоски, даже если она не вполне это понимает, она или сойдёт с ума, или просто угаснет. Малфой открыл дневник и отключился от мира. Прошло два часа. — Но почему? — Что? — устало спросил Снейп. — Почему она не захотела встретиться? — Она не получила ни одного твоего письма. Она даже не знает о них, потому что я их уничтожал. — Ты…что делал?! — Малфой стал серым, потом красным. — Снейп! Какого… — А что ты хотел! — заорал тот в ответ. — Ты писал письма моей, между прочим, жене! О чём ты вообще думал, когда уходил? Она же тебя ждала. А ты солгал. Зачем? — Я должен был поправить состояние моей семьи, — Малфой говорил, сжав ладони между колен, и смотрел в стол. — Я должен был решить проблемы родителей. — Решил? Молодец! Иди и застрелись! — Снейп устало потёр лоб. — Какого рожна, Малфой?! Ежу ясно, что вы были предназначены друг другу. Такие сильные чувства — такое только раз бывает. Неужели ты надеялся, что с кем-то новым у тебя выйдет гораздо лучше? Ты не станешь счастливым снова, потому что таким ты мог быть только с ней рядом. Мерлин, ты же не идиот! Ты же знаешь, ни один человек не появляется в жизни другого случайно. Так, какого боггарта, ты ушёл?! За столом повисло напряжённое молчание. Драко никак не мог прийти в себя после прочтения дневника и отповеди Снейпа, который уже из последних сил держал себя в руках, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. — Но. Теперь она моя, — начал обманчиво спокойно Северус. — И ей со мной будет лучше, не смей спорить, — он повысил голос, заметив, что Малфой собирается что-то сказать. — Я хочу, чтобы вы встретились, и ты сказал Гермионе, что всё кончено. Она должна жить дальше, и если ты не законченный ублюдок и любишь её, ты её отпустишь. Ты меня понял?! Малфой сидел, опустив голову и ссутулив плечи. Снейп поднялся. — Так, — Малфой поднял голову, узнав прежний профессорский тон, — завтра вы встретитесь и поговорите. И решите всё окончательно, — Северус посмотрел на Драко сурово. — Я не дам тебе портить ей жизнь. *** В последнее время Гермиона явственно ощущала: что-то не в порядке. Она не могла в деталях понять, что же её так тревожит. То ли то, как муж задумчиво рассматривает её, когда она кормит завтраком Розу, то ли то, что он дольше обычного засиживается в кабинете, а потом ходит мрачнее тучи. Что-то происходило. — Гермиона, — она вздрогнула от сурового тона. Северус давно не говорил с ней, как с провинившейся ученицей. — Сегодня в городе у нас будет встреча. — С кем? По работе? По лицу мужа пробежала тень. — Нет, но это важно. Для нас обоих. К двум будь готова. Гермиона пожала плечами и занялась конспектами. Через неделю экзамен по травологии. Два. Они пришли в знакомое кафе. Гермиона недоумевающее огляделась: с кем же они должны встретиться? От столика у окна поднялся Малфой. Драко. Гермиона замерла, крепче сжала локоть Снейпа. «Нет! Не хочу! Не могу! Слишком больно, не смотри! Забери меня отсюда!» — хотелось крикнуть Северусу. — Малфой. — Снейп. Мужчины поприветствовали друг друга. Гермиона, ничего не понимая, переводила взгляд с одного на другого. Северус повернулся к ней: — Поговорите. Я вас оставлю. Она с трудом подавила желание вцепиться в него и просить: «Не уходи!» Ушёл. Глубоко вздохнув, гриффиндорка обернулась к Малфою — смотрит, не отводя глаз, будто наглядеться не может. Гермионе захотелось плеснуть ему в лицо водой из стакана — отвернись, я дышать не могу! Наконец Драко опустил взгляд, обошёл стол, помог снять плащ. От ладоней, задержавшихся на её плечах, жар шёл как от углей. Руки Малфоя слегка дрожали, или это она тряслась? Гермиона не могла понять. Сели. Молодая женщина собрала всё мужество: — Ты хотел поговорить? Малфой молча выложил на стол дневник. Её позор. Её любовь. Эту тетрадку никто не должен был видеть. Никогда. Она только в кошмаре могла представить, что Драко читает эти выписанные из сердца строки. Девушка, оцепенев, разглядывала скатерть на столе — ни пятнышка, ни крошки, — идеальная чистота. — Гермиона, — Малфой протянул руки и взял её ладони в свои. — Прости. Прости меня… — и слова полились потоком. Он говорил взахлёб. У Гермионы в голове всё плыло: она едва ли поняла десятую часть. Но и этого ей хватило. Он её любит. Он бросил её ради семьи. Он не может так больше. Она нужна ему. Он писал письма. Он–её–любит. Гермиона не могла вспомнить: даже тогда, в их общей жизни, говорил ли он ей это? Им было прекрасно вместе, так естественно, как дышать, прикосновения били током по нервам, но о любви они не говорили. Никогда. А теперь он говорит, что любит. Гермиона смотрела на этого так необходимого ей когда-то мальчика и понимала, что у них семьи: у него — брезгливая брюнетка с замком и папой, у неё — Северус и дети. И они для неё не менее важны, чем этот мальчишка с тенями под глазами. Волной накатило осознание: и как она этого не понимала. Они ей нужны! Остро захотелось домой. Гермиона смотрела, не отрываясь, прощаясь со своей прошлой любовью, впитывая всё, что пропустила: новые морщинки у глаз, более острый угол скул. Драко похудел, хотя, казалось, куда уж больше, под глазами поселились, как будто навеки, фиолетовые синяки, а волосы стали короче. — Чёлку жалко, — девушка машинально протянула руку, погладила колючий ёжик. Малфой на мгновение закрыл глаза, зажмурившись, как ребёнок, который не желает просыпаться. — Волосы отрастут, — он смотрел с надеждой, — всё можно исправить. — Не всё, — Гермиона говорила тихо и чувствовала себя странно спокойно. — Ты женат, я замужем. — Я разведусь, — Малфой заговорил резче. — И Снейп тебя отпустит, если ты сама его об этом попросишь. — Нет! — он вздрогнул. — Это была сказка. Такой любви не бывает. Хватит. Мы больше не дети. — Гермиона, — Малфой смотрел умоляюще, — ты же волшебница, как ты можешь не верить в сказки? — Нет, — она мягко высвободила руки и встала. — Я ухожу. Взяла дневник и пошла к двери, чувствуя, что умирает с каждым шагом. Да, та, прежняя Гермиона, уходила безвозвратно, но настоящая Грейнджер-Снейп становилась сильнее с каждым шагом. По улице девушка уже едва не бежала. Запыхавшись, резко открыла дверь в их общий с Северусом дом. Услышав тихий размеренный голос мужа, Гермиона прошла к двери гостиной. Они сидели у камина, её самые родные и дорогие люди: Северус расположился на ковре, вытянув ноги к огню — он читал книгу маггловских сказок, которую приволок Гарри в свой последний визит, — Роза устроилась на диване, положив голову ему на левое плечо, а Александр уютно дремал на коленях отца. И Гермиона вдруг поняла, какая же она счастливая. И Драко здесь совершенно не причём. Она тихо проскользнула в комнату. Северус на миг замер, пристально вглядываясь в её лицо, а потом расцвёл такой улыбкой, какую она никогда не ожидала у него увидеть. Северус всегда был такой серьёзный и собранный, как будто каждую секунду готовился отбивать атаку. А сейчас он смотрел на жену таким сияющим взглядом, что ей казалось, он помолодел лет на десять или сбросил тяжкий груз с плеч. Его взгляд задержался на синей тетради в руках Гермионы. Она подошла и положила дневник в огонь камина. Листы жарко вспыхнули, сворачиваясь, строки полыхнули красным и пропали, а женщина почувствовала себя наконец-то свободной. Она устроилась рядом с мужем, положив голову на его плечо. Вот так правильно: он, она и дети. Вместе. Теперь всё хорошо.