ШтольмАнна. Проказы Купидона

      Как мечтает провести вечер мужчина, счастливый в браке? Правильно, в компании своей обожаемой супруги, да чтобы непременно чуть слышно потрескивал огонь в камине, чтобы блестящий, бросающий блики в разные стороны самовар пыхтел на столе, а к нему разноцветной стайкой, словно утята к матери, жались пузатые чашечки. Чтобы на полу весело гонял свёрнутый шариком конфетный фантик котёнок, чтобы все хлопоты суетного дня отошли в сторону, отдав вечеру самые благостные, пропитанные умилением и спокойствием часы.       Только вот не зря мудрые люди говорят, что самый верный способ рассмешить небеса – это рассказать им о своих планах. Яков Платонович с Анной Викторовной только-только после неспешного ужина расположились в гостиной за шахматной доской (в среде заядлых шахматистов Аннушка быстро приохотилась к этой изысканной забаве), как дверь распахнулась на всю ширину, звучно грохнув о стену. На пороге появился бледный и запыхавшийся, словно на нём дюжина ведьм каталась, не меньше, Платон Платонович, который, даже не сбросив верхнюю одежду, плюхнулся в кресло и выпалил:       - Яков, тебе нужно срочно ехать со мной, только, умоляю, не спрашивай ничего, дело не терпит отлагательств!       Бровь Якова Платоновича выразительно приподнялась, в серых глазах сверкнула сталь, в голосе чуть слышно громыхнули раскаты надвигающейся грозы:       - И вот что ты… - Яков покосился на насторожившуюся Анну, готовую в любой момент сорваться с места и броситься на поиски неизведанного, и благоразумно решил все вопросы отложить. Да и головомойку лучше устраивать вдали от сострадательной супруги, вмешательство коей сведёт на нет весь воспитательный эффект планируемой выволочки.       - Хорошо, едем.       - Я с вами! – мячиком подскочила Анна, но мужчины были единодушны:       - Нет!       - Анна Викторовна, поверьте мне, зрелище не для Вашего нежного сердца, - выпалил Платон, и Яков окончательно простился с тихим семейным вечером.       - Анна, это может быть небезопасно, - попытался урезонить супругу господин Штольман, но с тем же успехом можно было заклинать огонь утихнуть и ничего не разрушать.       - В вашей компании я ничего не боюсь, - решительно произнесла Анна Викторовна и тут же умильно заглянула в глаза мужу, прекрасно зная всю безотказность данного способа, - кроме того, я тоже волнуюсь за тебя. И, честное слово, ни во что вмешиваться не стану, просто побуду рядом. Можно? Пожа-а-алуйста.       Яков глубоко вздохнул, собирая в кулак остатки самообладания и решительно произнёс, словно точку поставил:       - Нет.       Анна горестно хлюпнула носиком, но господин следователь остался непреклонен. Каблуками щёлкнул, повернулся крутенько, мало искры из-под каблука не прыснули, и вышел, коротко кивнув Платону Платоновичу, чтобы следовал за ним.       Анна Викторовна с досадой кулачком по столику ударила, губку прикусила. Случись вся катавасия в Затонске, она не задумываясь отправилась бы следом, благо, там городок маленький, серьёзных происшествий наперечёт, да и городовые все знакомые, без разговоров пропустили бы, куда угодно, даже вопреки приказу Якова Платоновича. Петербург же город большой, тут мчаться невесть куда, да ещё и на ночь глядя рискованно, опять же толком неясно, что приключилось, Платон Платонович ничего не рассказал, а Яков, как назло, не спросил. Анна опять кулачком шлёпнула. Экая досада, право слово!       ...- Коли муж любимый ничего не говорит, родственников можно спросить, - тётка Катерина эффектно появилась из воздуха прямо напротив Аннушки, упёрла ручки в бока, глянула насмешливо.       - Тётушка, - Анна Викторовна готова была расцеловать свою родственницу, - что случилось?!       Взгляд Катерины омрачился, меж бровей залегла резкая складка, коей при жизни все домочадцы пуще огня страшились:       - Душегубство, милая, безжалостное и циничное.       - Катерина, может, не стоит волновать девочку? – неодобрительно спросила бабушка, укоризненно качая головой.       - Я уже взрослая! – возмутилась Анна.       - Тебе волноваться вредно, - отрезала бабуля.       Катерина покачалась с пятки на носок, лоб поморщила, а потом насмешливо на племянницу взглянула и рукой махнула:       - Да ладно, чего уж там… Всё равно узнает, рано или поздно...       Анна Викторовна с готовностью закивала, всем своим видом демонстрируя непреклонную решимость докопаться до самой сути. Матушка в таких случаях страдальчески морщилась и утверждала, что Анна – невозможный ребёнок, отец чуть приметно улыбался, а дядюшка неизменно взгляд отводил, а потом обязательно к племяннице в комнату наведывался, дабы узнать, что она опять затевает.       ...Катерина наморщила нос, глядя на племянницу как на ползущего мимо таракана: мол, сразу пришлёпнуть или не трогать, чтобы потом пол не отчищать, головой покачала. Анна молитвенно сложила ручки, умоляюще глядя на призрачных родственников, без помощи которых ей, хоть плачь, было не справиться.       - Только, чур, потом не жаловаться и шибко не скорбеть, а то твой муж нас точно пеплом по ветру развеет, даром, что в духов верит с большо-о-ой натяжкой, - строго потребовала бабушка. – Давай, Катерина, показывай.       - Правильно, как гадости, так сразу Катерина, - проворчала тётка и строго погрозила Анне Викторовне пальцем. – Только уговор: сильно в видения не погружаться, иначе дурно станет       Аннушка с готовностью кивнула. Призрачные родственники сим напускным смирением не впечатлились, однако же вредничать более не стали, вздохнули слаженно, а потом мягко, плавно, дабы, оборони Господь, не навредить, открыли пред Анной Викторовной картины прошлого...              ...Анна увидела молодую прелестную девушку, стоящую, словно первая христианка в кругу римских патрициев, пред почтенным обществом. Одна молодая дама смотрела на барышню с состраданием и сожалением, но, увы, кроме неё больше никто не спешил проникаться девичьими желаниями, наоборот, остальные дамы и господа взирали сверху-вниз с нескрываемым осуждением и презрением.       - Олег Петрович вполне достойный, - дрожащим от слёз голосом твердила барышня.       Но тут седой старик, сидящий в глубоком кресле, словно медведь в берлоге, властно взмахнул рукой:       - Довольно! Мы утомились выслушивать твои романтические бредни. Дарья, я не ошибся, когда утверждал, что ты никудышная мать и не сможешь воспитать достойно дочь. Полюбуйся, она смеет перечить старшим! Вот к чему приводит это потакание капризам!       - Василиса молода, - попыталась было вступиться привлекательная дама, но высохшая, точно надломленная ветка барыня с пожелтевшим от постоянных хворостей лицом прервала её надломленным, стонущим, словно ветер в непогоду, голосом:       - Прекрати, Прасковья. Тимофей Макарович прав, я слишком избаловала дочь. Что ж, ещё не поздно всё исправить. Глашка! Отведи барыню в покои да запри хорошенько! Седмицу, пока жених не приедет, она проведёт под замком.       - Маменька! – Василиса бросилась к матери, но та заслонилась от неё рукой, точно от нечистой силы.       - Прочь! Ступай, своевольница неблагодарная, прочь, бесстыдница!...       ...Тётка Катерина, наблюдавшая вместе с Анной за происходящим, не вытерпела, приблизила губы к самому уху племянницы и зашептала:       - Ну что, убедилась, что твои родители ещё очень даже по-божески поступали? Тебя-то никто силком за Разумовского не отдавал, даром, что тот князь!       - Ещё бы Маша своевольничать стала, - сердито прогудела бабушка, - уж я бы ей устроила!       - Дамы, я, конечно, страшно извиняюсь, - Иван Афанасьевич изобразил поклон, в котором даже самая восторженная и романтичная барышня без труда бы насмешку определила, - но, может, прекратим пересудами заниматься и перейдём к делам сурьёзным?       - С чегой-то ты это, милый друг, вдруг засерьёзничал? – фыркнула Катерина, меряя родственника пренебрежительным взглядом.       Иван Афанасьевич почесал кончик носа, улыбнулся сконфуженно:       - Смешно сказать, барышню погибшую жалко. И поднялась же рука у супостата в самый что ни на есть венчальный день извести!...       Родственники единодушно покивали и растаяли, оставив Аннушку созерцать рыдания несчастной Василисы...        ...Правда, долго предаваться слезам барышня не стала, к столу порхнула, листок чистый из записной книжки выдернула и застрочила так, что даже чернила из-под пера брызнули. Закончив писать, Василиса оглянулась по сторонам, чуть слышно поцокала. Из-под кровати вылез небольшой лохматый пёсик, сладко потянулся, зевнул и сел у ног хозяйки, преданно глядя ей в лицо и умильно повиливая хвостиком.       - Отнеси записку Олегу, - прошептала барышня, почёсывая пёсика за ушком, - только будь осторожен, крадись, чтобы тебя никто не видел.       Пёсик коротко тявкнул и подошёл к двери, нетерпеливо поглядывая на неё и время от времени царапая. Василиса подошла к столу, спешно позвонила в маленький серебряный колокольчик. Не прошло и пяти минут, как дверь открылась, явив пышнотелую девицу в форме горничной. Девушка почтительно присела, по сторонам огляделась и в комнату шмыгнула, спросила приглушённо:       - Что желаете, барышня?       - Отведи Чапу на прогулку, - приказала Василиса.       Горничная глянула понимающе, опять присела, ответила кратко:       - Будет исполнено, барышня. Сей момент всё сделаю, не извольте беспокоиться. Ужинать будете?       - Потом, - отмахнулась девушка.       Служанка подхватила пёсика на руки и вышла, в замке непреклонно щёлкнул ключ...       Видение не прервалось, оно перетекло в другое так мягко и плавно, что Анна Викторовна сего даже не заметила, лишь удивлённо глаза распахнула, когда вместо девичьей комнаты разглядела полутёмные покои. Царивший в апартаментах беспорядок явно свидетельствовал о том, что живёт здесь холостяк, а гордо возлежащие на столе шпоры, а также небрежно брошенный на спинку стула мундир говорили о том, что комната принадлежит военному.       «Да это же Олег Петрович, друг Платона Платоновича! - ахнула Аннушка, разглядев хозяина покоев, склонившегося над лампой и читающего принесённую псом записку. – Так вот, значит, в кого Василиса влюблена!»...       ...Закончив читать послание, Олег пылко прижал его к губам, подошёл к окну, прошёлся по комнате в глубоком волнении, а затем решительно сел за стол и принялся писать ответ. Послание было кратким, Анна Викторовна без труда смогла его прочесть (вот всегда бы так было, а то иной раз от духов и слова не дождёшься!).       «Ангел мой, - гласила записка, - Ваше письмо вернуло меня к жизни. Уже завтра ночью я смогу назвать Вас своей супругой, и никто не сможет вырвать Вас из моих объятий. Вы решились, что может быть прекраснее! Завтра, как меж нами уже было условлено, проситесь с тёткой своей Прасковьей Макаровной на богомолье. Ваши родители хоть и суровы, а препятствовать Вашему общению с Богом не станут. О дальнейшем Вы помните, писать не стану, сие послание и так опасно, коли в чужие руки попадёт. Целую Вас, мой ангел, многократно, вечно Ваш О.»...       И опять видение перетекло в другое, словно кто-то незримый страницы перевернул.       ...Василиса вместе со своей тётушкой и горничной, облачённые в скромные одежды, стояли посреди простого дешёвого нумера, постояльцев коих никто и никогда не запоминает, а за дополнительную плату и вовсе забывают начисто, так, что даже полиции не доискаться. Барышня спешно облачалась в подвенечное платье, служанка с тёткой ей по мере сил помогали...       - Да неужто бежать решилась?! – охнула Анна Викторовна.       - А чего такого? – моментально откликнулась тётка Катерина. – Сама-то, небось, за своим Яковом Платоновичем и в Сибирь не задумываясь последовала бы.       Аннушка повернулась к тётке, но вместо неё увидела Олега и Василису, крепко держащихся за руки.       - Как?! – ахнула Аннушка, прижимая ладошки к щекам.       - Отравили нас, - вздохнул Олег Петрович. – Только и успели, что из часовни выйти да шампанского в честь венчания испить.       - Вы не печальтесь, - Василиса коснулась Анны Викторовны призрачными пальчиками, - теперь нас с Олегом точно никто не разлучит, мы на убийцу зла не держим...       Влюблённые растаяли в порыве прохладного ветерка, оставив после себя чуть приметный аромат нарциссов, Анна Викторовна зябко обхватила себя за плечи.       - Ну что, теперь твоя душенька довольна? – сварливо поинтересовалась тётка Катерина. – Ты знаешь, что стряслось.       - Шампанское, - Анна задумчиво затеребила локон, - кто-то отравил его.       - Не соглашусь с Вами, Анна Викторовна, - мягко вмешался Платон Карлович, - если бы отравили вино, тогда погибших было бы больше.       Анна так резко повернулась к своему свёкру, что даже юбка вокруг ног закрутилась:       - Тогда что?       Призрак виновато развёл руками:       - Сие только надлежит следствию установить...