ШтольмАнна. Проказы Купидона

Куда отправляются жители Петербурга, когда погода радует их ясным солнышком, по меркам столицы, большой редкостью и диковинкой? Правильно, на Невский прошпект, там можно и себя показать, и на других посмотреть, туалеты новомодные выгулять, вопросы торговые да политические обсудить, с барышнями очаровательными взглядами обменяться, а если повезёт, то и беседу завязать. Недаром в среде пишущей братии, которую люди влиятельные обидно именуют щелкопёрами, Невский сравнивают с филиалом «Петербургского листка», там-де все новости скапливаются, только успевай ловить да в газету заносить. Появление на Невском прошпекте ясным солнечным, уже совсем весенним, даром, что конец зимы, днём молодой приятной пары внимание общественности почти не привлекло. Мало ли таких галантных кавалеров своих зазнобушек выгуливает, почитай, на каждом шагу можно на таких вот голубков натолкнуться. Конечно, военный мундир взоры притягивал, особливо романтических барышень, для коих звон шпор являлся самой желанной мелодией на свете, но аффектации сильной всё одно не вызывал, мало ли добрых молодцев на воинской службе в столице! Некоторые прохожие, впрочем, на пару засматривались, иные и вовсе останавливались переброситься парой фраз, но и этим никого во время променада не удивить. Для того и прогулки устраивают, дабы можно было без лишних трат встречу организовать и новостями переброситься. - Платон, ты ли это? – голубоглазый златокудрый красавец, словно сошедший со страниц сказки про прекрасного принца, остановился, глядя на Платона Платоновича широко распахнутыми глазами. – В час променадов, на Невском, да ещё и с дамой… Неужели и твоё сердце пробил проказник Купидон своей стрелой? Платон лучезарно улыбнулся, предусмотрительно накрыв своей ладонью лежащую на локте ручку Аглаи: - Да, мы решили прогуляться, погода просто чудо. Блондин заторможенно кивнул, про себя решая, насколько происходящее реально и не является ли последствием всё ещё гуляющих в теле винных паров, а также старой армейской контузии. - Кстати, позволь представить: Аглая Николаевна, моя невеста. Аглая, это мой старинный полковой приятель, Иван Денисович Образов. - Твоя… кто? – осторожно переспросил Иван Денисович, решив, что с участием в кулачных боях всё-таки придётся заканчивать. Вон, какие видения причудливые начались, так недолго и совсем с ума сойти, оборони Спаситель и все апостолы. - Невеста, - Платон Платонович поднёс ручку Аглаи к губам и нежно поцеловал. – У нас скоро свадьба. Товарищ похлопал длинными, завивающимися кверху ресницами, за которые многие девицы не задумываясь год жизни бы отдали, по армейской привычке рубить с плеча, брякнул: - Это что, шутка? Или родственники у невесты суровые с ножом к горлу пристали, женитьбы требуют? Штольман уныло подумал, что у него и самого родственники не сахар, особенно сестрица, та вообще как смола, коли уж пристанет, не отдерёшь, но Аглае надоело изображать колонну, под прикрытием которой беседы ведутся, а потому она широко улыбнулась, распахнула глаза, став похожей на провинциалку, уверенную во всемогуществе закона и никогда не сталкивавшейся с подлостью и мерзостью и прощебетала: - Мы с Платошей любим друг друга! От столь сладостного сокращения передёрнуло не только жениха (к счастью, внешне он смог сохранить полную невозмутимость), но и Ивана, поспешившего рассыпаться в поздравлениях и спешно покинуть влюблённую пару. Платон и Аглая в свою очередь разразились не менее краткой тирадой, уверяя Ивана Денисовича в том, что безмерно рады были его встретить и в дальнейшем надеются продолжить крепкую дружбу. Когда милый друг скрылся из виду, влюблённые чуть приметно перевели дух и продолжили прогулку, время от времени интимно наклоняясь друг к другу и перешёптываясь. - Аглая Николаевна, я Вас очень прошу, - Платон Платонович даже вперёд шагнул, просительно заглядывая даме в глаза, - никогда более не называйте меня Платошей. Аглая улыбнулась, хихикнула, ручкой прикрываясь, словно ей комплимент сделали и спросила с безмятежным видом: - Отчего же? Платон вздохнул тяжко, на миг даже помрачнел, но быстро взял себя в руки, наклонился к своей спутнице и шепнул ей жарко в самое ушко: - Меня так только дома называют, когда хотят подчеркнуть, что я младшенький. Лизхен особенно этим грешит, хотя она, а-а-ай, - Штольман махнул рукой, - коза она редкостная. Пользуется тем, что единственная девчонка, вот и творит всё, что левая нога вздумает. - А я всегда мечтала о брате или сестричке, - Аглая рассеянно затеребила ленту шляпки. – В детстве одной так скучно было. Платон Платонович мягко подвёл барышню к блестящему на солнце гранитному парапету, приобнял за талию и бархатистым чарующим тоном, который действует на девиц безотказно, попросил: - Расскажите о себе. - Зачем Вам это? – хмыкнула Аглая, опираясь на сильную руку, словно это был ствол дерева. - Должен же я знать свою невесту. Аргумент, коий вогнал бы в краску многих прелестниц, на Аглаю Николаевну впечатление произвёл прямо противоположное. Дама напряглась, отстранилась и отчеканила: - Глупости это всё. У нас с Вами поручения от Якова Платоновича… - Он Вам нравится? – Платон легко переменил положение, чтобы видеть глаза дамы. – А может, Вы в него влюблены? В чёрных глазах отразилось неподдельное изумление: - Кто… нравится? - Мой брат, - Платон вспомнил о том, что братьев у него буквально на любой вкус и добавил, - Яков. Аглая Николаевна звонко и заливисто расхохоталась, вызвав улыбки прохожих и превративших в озорную и проказливую девчонку. Платон же испытал странную смесь досады и… облегчения. Неужели он так проникся ролью жениха, что начал ревновать эту даму, такую загадочную и непохожую на других, к Якову? Платон Платонович потряс головой, опять завладел ручкой Аглаи и промурлыкал, нежно целуя тонкие пальчики: - Неужели Вы считаете моего брата недостойным своего внимания? - Прошу меня простить, - Аглая мягко высвободила руку, смахнула выступившие на глаза от смеха слёзы, - Яков Платонович, вне всякого сомнения, достоин той любви, что ему дарит Анна Викторовна и вся ваша семья, но для меня он друг, - дама задумалась, с рассеянной улыбкой глядя на Неву, - точнее, наставник, ангел-хранитель, если угодно. Платон вспомнил строгие, словно из камня высеченные черты лица Якова, затем честно попытался представить брата ангелом и не смог. На трезвую голову подобные фантазии не приходили. - Вы меня заинтриговали, сударыня, - Платон Платонович продолжил прогулку, ласково придерживая спутницу за локоток. – Я молю Вас поведать мне историю Вашего знакомства с моим братом. Аглая пожала плечами. До лавки, где им предстоит заказывать фужеры, путь неблизкий, особенно, если учесть этот променад по Невскому, отчего бы и не скрасить дорогу беседой. Тем более, что собеседник хорош, внимателен, наблюдателен, заботлив… Эх, сердце проклятое, до чего же плохонький материал пошёл на твоё создание, под любым жарким взором плавится, от любой нежности распаляется, и ведь никакой устойчивости со временем не возникает. Кажется, раз обожглась, довольно, заперла все мечтания глупые на замки пудовые, ан нет, стоило только надежде бредовой пальчиком поманить, и опять сердце затрепетало, любви взалкало! Дама досадливо вздохнула, пальчик наставительно подняла: - Расскажу всё без утайки, только при одном условии, - Платон Платонович горячо пообещал исполнить любой каприз своей спутницы, - Вы меня жалеть не будете. Платон молча поклонился, в силу фамильной наблюдательности и рассудительности уже предугадывая ход истории. Рассказ оказался прост, а потому ещё более страшен и печален: родилась и выросла Аглашенька в семье солидной купеческой в Нижнем Новгороде. До осьмнадцати лет росла в доме родительском в холе и неге, ни в чём отказу не зная, а потом беда стряслась лютая. Маменька застудилась и померла, папенька еле потерю жены пережил, все свои надежды и чаяния на дочь возложил. Аглаша же полюбила гусара лихого, приехавшего к ним в город в права наследства вступать, да так сильно полюбила, что поверила его речам жарким, обо всё на свете забыла. Красавцу военному, как оказалось при оглашении завещания, в наследстве отказали, батюшка же Аглашин, вопреки чаяниям дочери, жениха не принял, более того, из дома выгнал и на порог велел не пускать. И сколько девушка ни рыдала, сколько в ногах у сурового родителя ни валялась, решение своё купец не изменил. Гусару сия строгость сильно не по вкусу пришлась, задумал он отыграться, да ещё как, с размахом, коим славится душа русская. Подговорил он Аглаю бежать с ним из родительского дома, божился, что непременно женится на ней, как только в Петербург приедет. Влюблённая девица согласилась, толком даже и не раздумывая. Дорога до Петербурга прошла в жарких ночах да сладких речах, а едва лишь в столицу прибыли, как гусар исчез. Сказал, что ему-де надо в церковь съездить, приказал пролётку подать, да и отбыл в неизвестном направлении. Аглаша его день прождала, ночь проплакала, а наутро искать кинулась. Только где же его сыщешь, соколика, Петербург, чай, не деревенька в три двора, в столице людей много проживает, да и не факт, что гусар в другой город не подался, другую дурёху обольщать. Что было несчастной брошенной девице делать? Домой ворочаться? Боязно, папенька в гневе лих, с него станется и зашибить, да и кто её после такого срама возьмёт в жёны в родном городе? Все пальцем станут показывать, вслед плеваться, ворота дёгтем измажут, никто с их семейством и дел вести не захочет. Аглая попыталась найти хоть какую ни есть службу, но в приличные места девицу сомнительной репутации не брали, а совсем уж на дно валиться и самой не хотелось. В отчаянии барышня решила повеситься. Выбрала ночь потемнее да сук покрепче, набросила на него сделанную из оборок верёвку и… - Осмелюсь заметить, сударыня, без Вашего тела это дерево смотрится ничуть не хуже. Спокойный голос подействовал на Аглаю как выплеснутое в лицо ведро воды. Барышня ойкнула, развернулась крутенько, едва на ногах устояв и во все глаза воззрилась на рослого широкоплечего мужчину в штатском. Незнакомец набалдашником трости чуть коснулся конца шляпы, приподнял уголки губ, не улыбнувшись, лишь обозначив улыбку, и коротко отрекомендовался, словно встретились они в бальной зале, а не в сумрачном парке поздним вечером: - Штольман Яков Платонович. Что, совсем плохо? Аглая всхлипнула, напоминая, что нужно быть сильной, непременно сильной, а потом не выдержала и разрыдалась в голос. Яков отвёл барышню на скамейку, терпеливо пережидал потоп, затем протянул платок и ровным тоном, словно речь шла о погоде, уточнил: - И что Вы намерены делать? - А что мне остаётся, - Аглая мотнула головой в сторону петли. - Домой, я так понимаю, возвращаться не будете? Барышня так отчаянно замотала головой, что волосы выбились из причёски и прилипли к мокрым щекам. Штольман задумчиво покрутил трость, похлопал ей по ладони: - Что ж, есть у меня для Вас одно интересное предложение. - Я в публичные не пойду, - выпалила Аглая и тут же отчаянно покраснела под насмешливым, пронизывающим насквозь взглядом. Яков Платонович одним взором не ограничился, бровь приподнял, кашлянул весьма выразительно и едва ли не на распев протянул: - Вынужден признать, сударыня, у Вас весьма занимательные представления об интересных предложениях. Уж не знаю даже, разочарую я Вас или нет, но я полицейский, всё противозаконное мне глубоко чуждо. Аглая, пунцовая настолько, что об её щёки можно было зажигать лучины, облегчённо выдохнула. В том, что господин Штольман говорит правду, барышня ни капельки не сомневалась, кому ещё, как ни полицейскому, могли принадлежать такие сдержанные манеры, проницательный, кажется, насквозь тебя просвечивающий взгляд и буквально каждым жестом излучаемая сила и уверенность? Позднее, уже став агентессой, Аглая узнает, что данные качества присущи также шпионам, профессиональным шулерам и опытным наёмным убийцам, но в полутёмном парке барышня этого ещё не знала. И слава богу, иначе она вряд ли бы столь опрометчиво согласилась на интересное предложение Якова Платоновича, и кто знает, что бы тогда было дальше. - Что мне нужно делать? – Аглаша машинально, по исконной женской привычке, унаследованной если не от прародительницы Евы, то прекрасной и коварной Лилит всенепременно, поправила волосы и одёрнула платье. – Я умею вести дом, вышивать шёлком, а также золотыми и серебряными нитями, заполнять домоводческие книги… - Достаточно, - Штольман с лёгкой усмешкой приподнял ладонь, - я уже понял, что нет числа Вашим талантам. Давайте продолжим наш разговор в более уютном месте, полагаю, Вы проголодались, да и я, признаться, не откажусь от ужина. Приглашение разделить трапезу таит в себе немало опасностей для прелестных барышень, но Аглая разумно решила, что терять ей всё равно уже нечего, а Яков Платонович за всё время ужина не дал ни малейшего повода усомниться в собственном благородстве. - Сударь, - Аглая с удовольствием проглотила приятно остужающее язычок мороженое и улыбнулась, - Вы предстали передо мной подобно рыцарю в блистающих доспехах, спасли от неизбежного, не докучали вопросами и нравоучениями, накормили… Полагаю, теперь самое время обсудить Ваше интересное предложение, иначе я окончательно поверю в чудеса, а это в моём положении воистину смерти подобно. Штольман, весь ужин внимательно наблюдавший за своей спутницей и пришедший к выводу, что верные люди не подвели и барышня определённо стоящая, сделал глоток чая и улыбнулся: - Что ж, если Вы готовы выслушать меня… Аглая отодвинула опустевшую вазочку из-под мороженого и сложила ручки как примерная ученица на экзамене. Яков Платонович, достаточно хорошо представляющий, что может скрыться под таким обманчиво-примерным видом (сестрица любимая обожала ангелочком прикидываться) иронично бровь приподнял, но от комментариев воздержался, сразу перейдя к делу. Предложение, как господин Штольман и обещал, действительно оказалось интересным: Аглае предстояло с букетом цветов прогуливаться по Летнему саду, особое предпочтение уделяя тенистым и малолюдным, в идеале, вообще пустынным, дорожкам. Видимая простота задания вызвала нехороший зуд в затылке, словно сама смерть воззрилась бездонными пропастями глазниц на прелестную барышню. - Позволено ли мне спросить, в чём подвох данной просьбы? – сметка, унаследованная от батюшки, оборотистого купца, ещё более обострившаяся в дни тяжких испытаний, требовала прояснить ситуацию до того, как прозвучит окончательное и бесповоротное согласие. – Уверяю Вас, Яков Платонович, то, что Вы мне сообщите, никоим образом не повлияет на моё намерение исполнить Вашу просьбу, но, - Аглая глубоко вздохнула, вздёрнула подбородок и отчеканила, - я не хочу больше быть безвольной марионеткой в руках мужчин. - Браво, - Штольман коротко усмехнулся, - Вы не разочаровали меня, Аглая Николаевна. Простое и безобидное на первый взгляд поручение таило в себе смертельную опасность. Оказывается, в Летнем саду последние три недели открыл сезон охоты на черноглазых пышнотелых барышень маниак, чьё описание было столь различно, что впору предположить наличие целой банды безумцев. - Но банду, насколько я понимаю, Вы исключаете? – Аглая строго прищурила бездонные угольно-чёрные глаза. Штольман досадливо дёрнул уголком рта: - Почерк один во всех преступлениях. К сожалению, ни один из случайных свидетелей не мог основательно рассмотреть преступника, во всех деталях его видели только жертвы, которые, увы, уже ничего и никому рассказать не могут. Аглая задумчиво побарабанила пальчиками по столу: - Как именно маниак убивает? Поймите, я спрашиваю это не пустого любопытства ради, мне нужно продумать способы защиты в случае нападения, ведь Вам потребуется какое-то время для того, чтобы подоспеть мне на помощь. В светло-серых, стального отлива глазах Якова Платоновича сверкнуло, подобно грани бесценного алмаза, восхищение: - Браво, сударыня, Вы не устаёте меня радовать. Аглая вежливо улыбнулась, с трудом удержав на кончике языка колкую фразу о том, что истинный долг любой женщины состоит в том, чтобы приносить мужчинам радость. После того памятного разговора в ресторане для Аглаи Николаевны началась новая жизнь, полная хлопот, порой бессонный ночей, а порой и смертельной опасности. Маниак был изловлен, причём барышня сумела сбить нападавшего с ног и всем телом навалиться на него, препятствуя побегу. Отвага и благоразумие Аглаи пришлись по вкусу чиновнику по особым поручениям Петербургской сыскной полиции, а именно такой была должность господина Штольмана. Госпожа Терёхина стала агентессой, причём даже ссылка Якова Платоновича в Затонск не повлияла на службу барышни, плавно перешедшей под опеку самого полковника Варфоломеева, который отнюдь не считал, что место женщины лишь в церкви, на кухне, да ещё в спальне. - Вот и вся моя история, - Аглая очаровательно улыбнулась, кокетливо наклоняясь к Платону Платоновичу. - А вот и нужная нам лавка. Прежде, чем мы войдём, я бы хотела ещё раз просить Вас не жалеть меня. Поверьте, я счастлива гораздо более, чем многие замужние дамы. У меня есть то, о чём они не могут даже мечтать. - И что же это? – мрачно осведомился Платон, представляющий себе лоскутное одеяло из предателя-гусара, брошенное к стройным ножкам агентессы. - Свобода. Согласитесь, не каждая дама, да даже и господин, может похвастаться подобным богатством. - Свобода не отгонит дурной сон и не согреет в пустой холодной постели, - вздохнул Платон Платонович, пристально глядя на даму. Аглая помрачнела, прикусила губу и порывисто отвернулась: - В моём положении об этом глупо даже думать. Не всем злат венчальный венец выпадает, кому-то и терновый достаётся. - Не стоит зарекаться… - Довольно! – дама резко взмахнула рукой, но тут же обольстительно улыбнулась, хихикнула. – Оставим этот разговор, mon ami, я уже давно не верю сладким обещаниям господ офицеров. Платон Платонович даже крякнул от такой отповеди. Ему, привыкшему купаться в восхищении барышень и даже опытных дам, ему, способному прогнать облако печали с лица любой (ладно, практически любой) красотки одной лишь искренней улыбкой, такое равнодушие было подобно брошенной к ногам перчатке. Конечно, можно хладнокровно пожать плечами и перешагнуть, забыть и Аглаю, и её историю, но… что-то цепляло, царапало, не давало уйти. Словно крошечная заноза поселилась в сердце и с каждым часом, проведённым рядом с этой удивительной дамой, проникала всё глубже. Платон вспомнил, как Яков, во время мальчишеских посиделок накануне венчания, уютно развалившись в глубоком кресле с бокалом, на дне которого плескался коньяк, рассказывал о своей самой первой встрече с Анной, которая чуть не сбила его на своих колёсиках. Мимолётный эпизод отчего-то врезался в память, вызвав, при следующей встрече, неожиданное тепло и какой-то иррациональный мальчишеский восторг. Платон тогда посмеялся, назвав брата романтиком в стальных доспехах следователя, лишь сейчас поняв суть таких вот судьбоносных встреч, способных в считанные даже не минуты, секунды, переменить всю жизнь. Недаром господин Пушкин, коего пафосно величают Солнцем русской поэзии писал: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» У Платона Платоновича, как и у его братьев, у каждого в свой черёд, тоже наступило такое чудное мгновение, только вот гений чистой красоты добровольно и чистосердечно отрекается от манящего мира любви. Что ж, как говорил отец, умный мужчина не спорит с женщиной, он лишь предугадывает её истинные желания и намерения. - Вы похожи на полководца, обдумывающего решающее сражение, - с лёгкой иронией заметила Аглая и добавила чуть слышно, - знать бы ещё, с кем именно Вы будете сражаться. Штольман обиделся: - К Вашему сведению, сударыня, с дамами я не воюю. Агентесса пристально посмотрела на своего спутника угольно-чёрными глазами, пытаясь понять, не пытается ли он играть на извечной слабости женской души и кроющемся в глубине сердца стремлении сберечь и защитить, но Платон Платонович был невозмутим, словно мраморная статуя. И так же беспристрастен. «Дура, не смей его жалеть, - ругала себя Аглая, кусая губы и теребя завязки шляпки так, что они начали опасно трещать, - разве не понятно, что он именно этого и добивается?!» Увы, сердце было с разумом категорически не согласно, помаявшись ещё немного, агентесса положила дрогнувшую ручку на плечо Платону: - Прошу прощения, я не хотела Вас обидеть. Штольман хотел сказать, что цена его прощения – поцелуй, но вспомнил грустную историю Аглаи и широко улыбнулся, уверенно возвращая ладошку дамы на свой локоть: - Я был бы последним негодяем, если бы посмел обидеться на Вас, мой ангел. Идёмте, нам пора выбирать бокалы. Мудрец-поэт сказал: «Любовь от тех бежит, кто гонится за нею, а к тем, кто прочь спешит, кидается на шею». Не потребовав ничего в качестве платы за прощение, Платон Платонович получил гораздо больше, чем самый сладостный поцелуй: он заслужил благодарность своей дамы. И восхищение, разумеется. Немного, самую капельку, но ведь даже великий мировой океан начинался с единой капли.