A gift for the wary

Юлиан ненавидел это: его собственная деревня отвернулась от него, запрещая приходить домой даже поесть, до наступления темноты, когда все уже ложились спать. Когда же солнце было ещё высоко, ему нельзя было появляться дома и даже заходить в деревню, ведь, поймай его кто-нибудь там, он мог поплатиться жизнью. Поэтому он сидел, несчастный и голодный, посреди чистого поля, покрытый таким слоем грязи, что это было явно недостойно его титула, и сжимал в руках своё сокровище. Простое яблоко было бы очень кстати для его желудка, что завывал громче бездомной собаки, но украденная лютня говорила о более важной потребности. О желании сердца коснуться струн и сплести паутину песни, чтобы пленять, захватывать и завораживать. Он не умел играть, знал только, что этот инструмент вырезан из заморского дерева на островах Скеллиге. Его прочный каркас был тёмного цвета, напоминающего о согревающем огне и мехах в холодную зиму. И Юлиану, наверное, должно быть стыдно за кражу такой прекрасной лютни прямо из-под носа у старого кузнеца, но от одного взгляда на неё он чувствовал себя вне себя от счастья. И сидеть одному в чистом поле, купаясь в лучах солнца, сразу стало не так уж и плохо. Он негромко откашлялся и оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что никого нет рядом, перед тем как закрыть глаза и пропеть первые слова баллады: «Осенним тянет ветерком, И пруд блестящим синим льдом покрыт. Там ты горюешь о былом, Не избежать прощаний и обид». Он сделал паузу. Казалось, будто это слова какого-то древнего поэта захватили его, а руки словно давно знали, как обращаться с лютней. Он осторожно оглянулся ещё раз — он и вправду был один. Облегчённо вздохнув, Юлиан вернулся к своей песне. Он точно никогда не слышал её раньше, слова просто-напросто приходили к нему, как будто из сердца. «Начнётся дождь, весна придёт, Лучами солнце будет сердце согревать. Ещё в нас тлеет огонёк, Что помогает нам надежду не теря- » Вдруг ужасающий звук отвлёк его от пения. Это был звук огромных устрашающих крыльев, рассекающих воздух, будто топор палача. Сверху послышался жуткий рёв, что не был похож на рёв ни одного зверя. Кем бы ни был этот гигант, он был таким огромным, что затмил собой солнце, и мальчик оказался в прохладной тени. Существо, роняя перья с крыльев, приземлилось в поле, подкрадываясь всё ближе, будто на охоте: прижавшись к земле и зафиксировав на нём взгляд. Юлиан не видал ещё такого создания: похожее на птицу с телом льва, грива и крылья цвета чернил, а клюв такой острый, что мог бы разрезать плоть не хуже наточенного меча. Издав резкий пронзительный крик, ощетинивая перья и шерсть, оно пошло через высокую траву, и от каждого шага Юлиан чувствовал вибрацию по земле. У мальчика сердце в пятки ушло, и каждая клетка его тела будто дрожала от страха, но он ни на секунду не прекращал играть на лютне и ни разу не отвёл взгляд от чудовища. Оно было уже так близко, что Юлиан чуял запах крови и мяса, исходивший от шерсти существа, видел ярко-жёлтый цвет птичьих глаз и чувствовал тепло его тела. При желании мальчик мог бы протянуть руку и коснуться густого меха на тёмной гриве. Какое же ужасающее, но великолепное существо предстало перед ним. Оно подняло голову, будто внимательно слушая мелодию лютни, и Юлиан внезапно понял: пока он играет для этого существа, он в безопасности, ему нечего бояться. В груди разлилось страшное и одновременно захватывающее чувство, когда он с любопытством смотрел на существо, что было размером с амбар и покачивалось, похоже, очарованное музыкой. Чудовище скользнуло ближе, всё ещё щёлкая клювом, и вдруг, огромное и неловкое, ткнулось клювом в его лицо. — Д-другую? Юлиан облизал губы и испугался, почувствовав вкус крови, но это его не остановило. Царапина уж точно лучше, чем смерть. Дрожащими пальцами он стал играть другую мелодию и сделал вдох, наблюдая, как животное прищурилось, будто огромный сытый домашний кот. «Ты летишь через крыши домов, Ты плывёшь по реке из цветов, Я узнаю о тайнах твоих, Если только останусь в живых…» Он уже открыл рот, чтобы найти слова другой баллады, но пронзительный вопль вдруг отвлёк его внимание. И его чары моментально разрушились. Он перестал играть всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы существо вышло из транса и издало угрожающий крик. — Нет, нет, НЕТ, РАДИ БОГА НЕ НАДО! — Он попытался схватить существо, но его было не остановить, и в руке мальчика остались лишь перья и пух. Никак нельзя было спасти молочницу с дочерью, которых чудовище в мгновение ока проткнуло когтями и клювом, не замечая их криков. Мальчишке ничего не оставалось, кроме как в оцепенении смотреть на этот ужасающий пир.

***

— Тебе не нравится, да? — Хриплый рычащий голос ведьмака выводит его из долгого кошмара. Геральт смотрит на него сверху вниз, и, если бы Лютик не знал его, он бы решил, что ведьмак выглядит почти разочарованно. — Нет, конечно же нет, друг мой. Геральт, это чудесный подарок, инструменты — это ведь основа, жизненная сила моего ремесла. Мне… Мне они очень нравятся. Он кладёт чёрные перья с серебряными наконечниками. Он узнаёт каждое из них, всё ещё помня, каковы они на ощупь, даже столько лет спустя. Для барда это очень изысканный подарок. Бумага, обёрнутая в лучшую кожу Новиграда, три хрустальных пузырька чернил и пять перьев королевского грифона. Лютик обнимает Геральта, уткнувшись носом ему в шею и пробормотав: — Такой прекрасный подарок, что я потерялся в давних воспоминаниях. — Хмм, — вздыхает ведьмак, но не вмешивается, и, хоть Лютик и обнимает его чуть крепче обычного, он не расспрашивает почему.