А я продолжаю смешить Бога планами

Люди говорили, что когда он подходил к их дому, то косу волочил за собой так, чтоб острый край зловеще скрежетал по каждому камушку на мощёной дорожке. Говорили, что когда он врывался, во всём доме распахивались окна, и могильный ветер холодил каждого едва ли не до обморока. Говорили и то, что стучащие друг о друга кости доводили до слёз даже самых смелых. Шептали при нём молитвы, а потом кричали от горя.       Люди вообще много чего говорили, но ничего из этого не было правдой. Как минимум, Смерть никогда не «врывался» и слишком редко видел, чтоб человека провожали всей семьёй, стоя у постели, а значит и никаких коллективных молитв тоже не было. Хотя, им, людишкам, наверное, можно такое простить, ведь кто мог бы рассказать правду, если после встречи с Проводником никто уже не открывает глаза?       Как минимум, Достоевский никогда не оставлял на этом свете никого, кому было положено отправиться в увлекательное путешествие по загробному миру. Стоило только одной из миллионов миллиардов бабочек сложить свои крылья и погрузиться в вечный сон, как Смерть отправлялся по адресу, который как-то самопроизвольно возникал в голове. За годы работы ни разу не удивило, на самом деле. Со временем, конечно, перестало поражать и многое другое, к чему ещё можно было испытать эмоции, потому что попросту не положено. Кому нужен Проводник, вечно всему сострадающий, радующийся или улыбающийся. Хотя, Жизнь же за что-то держат на работе? В прочем, это уже не его, Фёдора, дело. Последний раз он искренне изумлялся тому, что люди считают бабочку символом бессмертия и возрождения, но это было так давно, что уже почти стёрлось из памяти. А тогда просто стало странным диссонансом в голове, ведь для него это насекомое всегда было лишь осязаемым отображением людской души. Оно погибало, когда положенное человеку время заканчивалось, и больше никогда не воскресало. Рождались новые, да, но он ещё никогда не видел в точности похожих, а когда твоё существование измеряется вечностью, успеваешь присмотреться к мелочам. Уже целый день назад свои крылья сложило крохотное создание с изумительными, оранжевыми крыльями, а Фёдор впервые за свою бесконечную жизнь не мог заставить себя пойти по привычному сценарию. Он всё сидел, и рассматривал эту маленькую бабочку, чьи крылышки постепенно осыпались, а рыжие крупицы бесследно пропадали, как и положено исчезать материальному символу нематериальной души. Смерть уже знал, что пойдёт к юноше, а жизни детей и молодых всегда забирать было сложнее всего. Становилось как-то тяжело и неприятно, неправильно. Знал, потому что уже приходил в этот дом. Он забирал главу семьи, а в итоге в память врезался мальчишка с такими живыми глазами, что Осаму пора бы было подвинуться в должности.       Несмотря на изъеденность печалью, этот юноша был невероятен. Растрёпанные волосы казались мягкими, и их ну очень хотелось хотя бы потрогать, если не расчесать. Большим глазам совсем не шла опустошённость, они, такие серо-серебристые, должны были искриться счастьем, и сейчас, думая о том, что эти глаза он застанет в предсмертной тоске, Фёдору сдавливало горло. Весь Карма казался сгустком энергии, жил мечтой, чем и привлек Проводника, да так, что Смерть иногда без надобности проходил мимо, глядел, как юноша растёт и живёт, играет в мяч и упрашивает взять домой кота. Не так много тайных визитов, когда твоя жизнь вечна. Очень много для обычных людей, у которых жизнь стоит на счётчике, так что им лучше и не знать.       И теперь всё то противоположное ему, что так привлекло, эту маленькую Жизнь во плоти, он должен забрать… Ловя себя на том, что всё это слишком сентиментально, Фёдор оставил банку с рыжей бабочкой, отнял от стены косу и направился выполнять свою работу. Он всё равно не может поступить иначе. Карма не слышал скрежета по каменной дорожке и стука костей, а холода из вне не почувствовал бы по той причине, что последние дня три холод изнутри съедал его тело. Но всего этого и вовсе не было, Смерти, оказывается, не нужно было открывать двери и окна, чтобы оказаться в квартире. Сразу в его комнате, если быть уж совсем точным, и, несмотря на то, что это ужасно напугало, мальчишка не смог выдать ни словечка, а только подскочил в кровати, хватаясь ослабевшими пальцами за края тёплого одеяла. Всё резко стало казаться страшным сном, или же Карме просто хотелось, чтоб это было очередным горячечным бредом. Что угодно, лишь бы не верить, что высокая фигура в тёмном плаще и с острой косой перед ним — реальна.       Фёдор же изумлялся тому, что даже на грани смерти, в минуту страха, глаза этого юноши были такими живыми. Их окаймляли лёгкие синяки и бледная кожа, но они, вопреки ожиданиям, меркли на фоне. Болезнь принесла Карме усталость, боль и худобу и явно постаралась забрать до последнего всё, что было ей дозволено, но до глаз её рука словно не дотянулась. Миссию уже можно было считать проваленной, но Проводнику определённо не разрешалось просто так уходить.  — Не бойся, — тихо произнёс Смерть, слегка поднимая голову. Это не помогло Карме разглядеть, что скрывает длинный, тёмный капюшон, но в таком испуге, его бы явно не успокоило даже вполне себе приятно лицо Достоевского.  — Ты… Ты за мной пришла? — хрипло спросил мальчишка, медленно отползая в угол кровати.  — Я пришёл, — это что была лёгкая усмешка в голосе? — И, к сожалению, да. Но я не хотел бы начинать и заканчивать наше знакомство на твоём испуге. Ведь Смерть никого не убивает и не стремится запугать. Он лишь забирает и проводит душу дальше в её новой «жизни». За это вообще стоило бы сказать спасибо, ведь люди иногда просто не понимают, что умерли: они паникуют, долго осознают, скитаются по дому, улицам, а тут их сразу же встречают и объясняют, в чём дело. Но народ с чего-то решили создать культ вселенского зла вокруг этой фигуры. Было бы даже обидно, если бы не стало всё равно за столько времени.       Фёдор поднял руку, замечая при этом, что Карма вздрогнул. Кажется, и его не обошли стороной жуткие истории, но вместо пресловутой чёрной магии, Смерть всего лишь снял с себя капюшон, позволяя наконец-то посмотреть на своё лицо. Некоторым было всё равно, но другие — в их число входил и этот юноша — изумлялись так искренне, что становилось смешно. Все они ожидали увидеть скелет с глазами-впадинами, а тут такое. Чтобы окончательно удивить мальчишку перед собой, Проводник и вовсе отставил косу к ближайшей стене. Он бы даже улыбнулся, но делать это мягко не умел, потому не стал.  — Итак, мы выяснили, что я не стереотипный скелет. — Фёдор сложил руки на груди, ожидая дальнейшей реакции. Говорить с этим маленьким солнцем казалось страннейшим делом, ведь до этого он всё время был абсолютно недосягаемым элементом, Достоевский — зрителем, и никак иначе. В любой другой ситуации, можно было бы порадовать, но не в его случаи.       Карма и правда сидел ни живой, ни мёртвый — кажется, сейчас это выражение относилось к нему по всем параметрам — продолжая пытаться понять, что происходит. За ним пришла Смерть, что имело место быть из-за длительной болезни, но она при этом оказалась мужчиной с приятным голосом, а не злобным скелетом, как говорили все от друзей до родителей. Бред и сюр, проще было поверить, что это чокнутый грабитель или убийца, но юноша нутром чуял, что всё не может быть настолько поверхностно.  — Ты… Смерть? Но, как же… — слова совсем не лезли в голову. — А где могильный холод, стук костей? — на самом деле, именно в эту минуту его это мало интересовало, но это было первое, что удалось из себя выдавить.  — У нас ещё есть время, так что я могу рассказать, если тебе правда интересно. Теперь Проводник усмехнулся уже отчётливо, только вот и сам не понял точно, чему: то ли тому, что опять столкнулся со стереотипами, то ли своему вранью о времени. Карме лучше не знать, что оно истекло ещё как день назад, иначе будут вопросы, на которые ответить уже гораздо сложнее.       Мальчишка пытливо смотрел на него, совсем уже вжавшись спиной в холодный угол стен, но в итоге всё-таки кивнул. В его неземных глазах читалось явное смятение и непонимание, кажется, в голове всё ещё шла борьба за то, сон всё это или правда, но Фёдора это даже позабавило. Он любил развенчивать миф о «злой старушке Смерти» именно для тех, кого забирал. У странных бессмертных свои развлечения.  — С чего бы мне начать, — прерывая тишину, снова заговорил Смерть, пока не дёргаясь с места. Не хотелось лишний раз пугать мальчишку движениями. — Смерть в том обличии, в каком ты знаешь о ней, действительно есть. Но сейчас она давно уже не работает, что не перестаёт делать её моей начальницей. Карма замер и слегка опустил глаза, видимо боясь так открыто пялиться, но по нему сразу было видно, что рассказ заинтересовал с первых слов. Это хорошо, это значило, что теперь его страх постепенно сойдет на нет, и не придётся забирать душу испуганной.  — Но представь себе одну бедную Смерть на всех умирающих людей. Ужасно и немыслимо. Почти от самых истоков нас, Проводников, было очень даже много. Это легко объясняет тот факт, что представления о смерти так или иначе разнятся. Однако, подтвердить уже никто не может. Последняя фраза стала не очень-то и жизнеутверждающей, несмотря на то, что Фёдор стремился успокоить, но сгладить обстоятельства — не значит нагло врать и пытаться убедить, что всё будет распрекрасно.  — Надеюсь, ты не сильно разочарован из-за того, что увидел меня, а не скелет в плаще.  — Я… рад? — юноша и сам не до конца понимал, поэтому его фраза звучала скорее, как вопрос. Карма надеялся, что Фёдор понял смысл сказанного им. Никто не может порадоваться смерти, но, оказалось, гораздо приятнее смотреть на что-то более очеловеченное, чем на ожившую груду костей. Выпуская край одеяло их ослабевших пальцев, он слегка отодвинулся от холодной стены, подогнул к груди колени и обнял их. Так было удобнее и на другом краю кровати освободилось место, чтоб его странный гость мог присесть. Тот, правда, остался стоять на месте, видимо либо совсем не собираясь садиться, либо ожидая, что ему скажут прямо, что мальчишке было делать до ужаса неловко. Он не знал почему, но слова не лезли в горло и пришлось начать издалека.  — А сколько у меня ещё времени? — робко спросил он.  — Не так много, как хотелось бы. — зачем-то выдал Проводник. Его, конечно, не поняли, поэтому пришлось быстро заминать ситуацию. — За неделю я уж точно не прихожу, поэтому если ты хотел что-то сделать, то извини.  — Нет… Мне интересно, сколько ещё я смогу спросить. Забавная полуулыбка скрасила весь болезненный вид, но совсем ненадолго, и Достоевский снова подумал, что слишком жестоко лишать это существо жизни. А после сразу посетило ясное осознание того, почему из года в год и века в век все говорят о беспристрастной работе Жизни и Смерти. На за одну долгую вечность нужно испытать всё, верно?  — Не волнуйся об этом, просто спрашивай.  — Тогда, может быть, — Карма слегка поджал губы, а затем снова расслабил их. — ты присядешь? Фёдор незамедлительно принял это приглашение. Не то чтобы у него устали ноги, нет, просто так явно было удобнее юноше, а он ведь только этого тут и добивается. Ещё ненадолго повисло молчание, а потом мальчишка всё же спросил его снова.  — Это больно?  — Почему ты так думаешь? — поинтересовался Смерть, прежде чем дать «правильный ответ».  — Потому что тебе зачем-то нужна очень длинная коса… — мальчишка невольно повёл плечами.  — Ты очень наблюдательный. — даже с какой-то похвалой в голосе сказал Достоевский, невольно глянув на косу. — Больно, но недолго. Я бы даже сказал, что терпимо.  — Ты срежешь мне голову? Этот вопрос уже мог бы пробить на смех, но Фёдор старался держаться. Годы шли, а маразм крепчал, как говорится, и люди только больше демонизировали образ проводников. Он многое слышал, что-то было близко к правде, но чаще всего люди ожидали именно того, что им снесут голову или проткнут остриём сердце. Банальные, человеческие мыслишки.  — Сделай мне маленькое одолжение: запиши сейчас то, что я тебе скажу, в блокнот. Вдруг в будущем тебя издадут и люди узнают правду, — усмехнулся Смерть. Этот юноша так веселил его, странные чувства. — Косой я рассекаю грудь человека, освобождая душу. Можно обойтись и без этого, но вот так уже будет в сто раз больнее. Ты почувствуешь это на секунды, а затем всё будет хорошо. Если, конечно, не будешь отчаянно рваться в своё тело, но, думаю, теперь не будешь. Нельзя было не заметить интереса и восторга в глазах Кармы, и это невзирая на то, что ему сейчас рассказали. За этими обычными для человека эмоциями, Достоевский читал постепенное принятие неизбежного, и от этого становилось легче. Всегда приятно, когда ты делаешь максимум того, что можешь и это помогает, не важно, смертный ты или сам Смерть.       Они продолжили говорить, точнее мальчишка задавать вопросы, а Проводник отвечать ему и любоваться удивлённым лицом. Фёдор дотянул до самого рассвета, а затем первый раз за ночь соврал. Он сослался на то, что может работать только ночью, а уставший юноша с лихвой поверил ему, ведь всё это утомило его больное тело и разум. Проводники же работали в любое время, «только ночь» — опять людские домыслы, но лучше бы Смерть и правда забрал испуганную душу, чем только сильнее привязался к Карме. Вернувшись в то, место, которое скорее можно было бы назвать пристанищем, чем домом, он отбросил косу и собирался до самого вечера приводить в порядок бешено роящиеся мысли, если бы только на столе его не встретила красивая шахматная доска, а за столом, едва ли не действительно светящийся парень, с лучезарной улыбкой, которая, если честно, никогда не казалась Фёдору доброй. Лисьей — пожалуйста, но никак не той светлой, какая должна быть у Жизни. Проводник с «той стороны», Дазай Осаму. Они были знакомы так долго, что Достоевский только больше убеждался, что нельзя этому парню носить такую должность, однако никто не мог знать Дазая долго, кроме таких же, как он сам, а для одного раза, наверное, вполне достаточно «вроде» доброй улыбки и «вроде» спокойного, знающего взгляда.       Фёдор всё это время был открыт и беспристрастен, Дазай же пытался жить так, как Жизни не подобает, хотя, он всё-таки не ангелом работает, чтобы совсем уж не грешить. Но они всегда встречались за этой шахматной доской то тут, то там и партия за партией играли в ничью, если оба были полностью сосредоточены.  — Буяяянишь, Фёдор, — протянул Осаму, глядя на то, в каком состоянии пришел его оппонент. — а у бабочки в банке совсем опали крылья.  — Забери его. — вместо ответов и прочих колкостей сказал Смерть, вешая плащ на крючок и всё-таки поднимая косу.  — Не имею права.  — Знаю. Он и правда отлично это знал, но все равно очень хотел, чтоб этот самый Дазай Осаму, что не без греха за душой, согласился бы на такую авантюру и вытащил с того света душу, которой предназначено сгинуть. Пока Смерть забирала души, Жизнь проводила новые в мир, к их бренным, осязаемым телам, так что идея Достоевского не сильно отличалась от привычной работы Дазая, но всё равно была незаконна и глупа. Поэтому они должны закопать все свои чувства, иначе начнётся хаос: что будет, если каждая Смерть начнёт возвращать понравившегося ей человека, а каждая Жизнь станет только выборочно водить души в мир?       Поэтому Фёдор даже иронично не стал озвучивать своих идей и желаний, а просто сел напротив своего оппонента и молча начал игру. Дазай не был садистом и конечно знал, что такое манеры и такт, но явно уж пренебрегал всем этим в их общении, отчего уже скоро начал разговор снова и даже не в лоб, чтоб только больше растянуть его.  — Третий день завтра, да? Просрочка пойдёт, такие проблемы с начальством, ты и представить не можешь! — весело воскликнул Жизнь, переставляя шахматную фигуру.  — Очень мило с твоей стороны так следить за моим расписанием, я польщен до глубины души, — фыркнул Смерть, уходя от полного ответа и раздумывая над ходом.  — Надеюсь, в ответ, ты начнёшь следить за моим, а то, боюсь, меня скоро выпрут.  — Надеюсь, что скоро — это ближайшая неделя. Дазай на это лишь посмеялся, своей фигурой сбивая чужую, белую королеву. Выиграл? Ох, значит его милейший партнёр по противоположностям этого мира совсем выбит из колеи. Жизнь, правда, не столько волновался за самого Фёдора, сколько за то, что так играть совсем не интересно, но это было уж не так важно, главное теперь вытянуть смертушку из забвения, а то зачахнет, а где Осаму потом такого ещё искать? Из нового набора так вообще абсолютно никто не умеет играть в шахматы!  — Я вот завидую этой бабочке, — опять будто издалека начал Жизнь, аккуратно постучав пальцем по стеклу банки. Это сразу же привлекло внимание Смерти. Ещё бы, если бы бабочки оставались в целости, Достоевский бы, наверное, и вовсе потому берег эту банку до конца своей вечной жизни. — он может почувствовать, как душа покидает тело! Фёдор, сколько я бы отдал за это, ты не представляешь! Проводник напротив закатил глаза, ведь шарманка о том, как сильно Жизнь хотел бы умереть, звучал почти каждый раз, как они встречались, но затыкать его сегодня не было настроения, так что Достоевский продолжил слушать, расставляя шахматы для новой партии.  — А ты лишаешь парнишку такого счастья уже второй день. Скажи, что больно будет недолго, если тебе так жаль.  — Уже сказал, не переживай.  — Ой, как миленько с твоей стороны! — Дазай едва сдержался, чтобы не похлопать в ладоши, тогда его точно огрели бы тупой стороной косы. — Тогда никаких проблем. Я уж думал, придется напоминать тебе обо всех обходных путях, но ты, как обычно, уже всё успел решить. Такой ответственный и правильный работник…  — Лисья ты морда, можно как-то ближе к делу? — устало вздохнул Смерть, отбросив в сторону все фигурки и уставившись на оппонента выжидающим взглядом.  — Запишу в список комплиментов. — довольно заметил Жизнь. — Я просто подумал, ну, ты же знаешь, что поцелуй Жизни возвращает душу в тело, продлевает существование и всё такооое, прочее, разное. Но вдруг ты забыл о том, что поцелуй Смерти высвобождает душу безболезненно и очищает память, чтобы легче было исчеза…  — Я вижу ты впервые за все года работы почитал учебное пособие? Спасибо, что решил похвастаться, я искренне за тебя рад. Достоевский отшутился, Дазай просто молча согласился с этим, и они продолжили игру до самой ночи, пока первый не собрался наконец с духом, чтобы завершить начатую работу. Жизнь с доской под мышкой был прогнан прочь из дома, но не забыл пожелать удачного похождения, а Смерть, молча послушав это, отправился по до боли знакомому адресу.  — Тебе не прилетело от начальства за то… что ну ты… не сделал всё вчера? Это первое, что услышал Фёдор, когда снова явился в комнату Кармы. И это было слишком уж мило для его и так полностью разбитой отстраненности, но юноша прав, если сегодня не закончит, то очень сильно получит и будет под долгим, пристальным присмотром. Поэтому Смерть сегодня крепко держал косу и не сбрасывал капюшона, намекая на то, что душевных посиделок не будет.  — В этом не было ничего страшного, но мне стоит поторопиться.  — Я понимаю. — мальчишка улыбнулся и откинул одеяло. Обычно люди не делали такого, потому что у них и возможности подготовиться не было, но у Кармы были все предпосылки, поэтому он убрал одеяло, лёг максимально открыто и закрыл глаза, почему-то не переставая улыбаться. Сказать, что это окончательно добило теперь не только отстраненность, но и самого Смерть — это ничего не сказать.        Понимая, что если скажет ещё хоть слово, то всё полетит в тартарары, Достоевский неслышно отставил косу и начал подходить к постели. Всё-таки, Дазай самый хитрый лис и самая ужасная Жизнь, которого он имел честь знать. Но это нисколько не отменило того факта, что Фёдор дошел, склонился и коснулся теплых, живых губ своими холодными, замечая в последний момент, с каким удивлением распахиваются ресницы и смотрят на него чудесные, серебряные глаза. Когда живёшь одну маленькую вечность, можно позволить себе и один раз влюбиться в смертного, правда?