Coagulopathies

Завтрак мы заказываем в многолюдной закусочной, что в двадцати минутах езды от квартиры профессора Рена. Хакс, похоже, тут всех знает, и я держусь позади, пока он забирает нашу еду из-за стойки в двух больших замасленных бумажных пакетах. А потом целует официантку в щечку и на выходе протягивает мне картонную подставку со стаканчиками кофе. Назад мы едем молча. Я все еще пытаюсь мысленно отвертеться от его утверждения, что мне нравится, когда меня растлевают. Но это ведь не так работает. Я вообще-то здесь самая уязвимая: мне восемнадцать, я только становлюсь Альфой, а еще я его студентка. Я жертва. И мне не нравится, как со мной обращается профессор Рен. Я считаю его колючим мудаком, наезжающим на каждую Альфу на своем пути, а я просто легкая цель, на которой он запросто может срываться. Ну да, я знаю, что он тоже одинок. И пытается манипулировать мной, чтобы получить то, что ему хочется. Сначала усыпит подозрения своими добрыми жестами, а потом возьмет и собьет с ног. Я не вчера родилась. Я знаю, что он делает, и нахожу это оскорбительным и тупым, и любая реакция моего тела вовсе не означает, что мой рациональный мозг так тоже считает. Я стискиваю зубы, когда мы подъезжаем обратно к комплексу для полулюдей. Как же меня это все бесит. Просто хочу уже к себе и залечь на дно, чтобы никто меня не трогал. Утром тут оживленнее: люди прогревают свои машины, курят или разговаривают, и пара из них даже машет Хаксу рукой, когда мы проезжаем мимо. Я вижу, как маленькая девочка подбегает к какой-то женщине, дергая ее за пальто, и замечаю отвратительный черный символ альфы, выжженный сбоку на ее шее. А ей еще и семи лет нет. У меня желудок скручивает. Я оглядываюсь на нее до последнего, пока она не пропадает из виду. — Я думала, клеймение прекратили? — я вздрагиваю, растирая шею. — Разве это не незаконно? — Технически. — Но это ужасно. Она же просто маленькая девочка. — А им плевать, — Хакс улыбается и машет кому-то еще. — Они всех нас хотят клеймить. Так мы будем на виду, легко заметны. — Но зачем это делать с маленьким ребенком? Что она вообще могла натворить? У меня сердце болит от одной только мысли обо всем этом. Я тру лицо и стараюсь ни о чем не думать, но даже за зажмуренными веками все еще стоит образ маленькой девочки, изуродованной ярким раскаленным клеймом на шее. Кто вообще мог сделать что-то подобное. Хакс щелкает языком, задумываясь, и выдыхает: — Ну... думаю, она что-нибудь сперла из Воллмарта, разок или два. — Я раньше тоже постоянно воровала, но со мной никто ничего не делал. — Да? Ну Бет они не клеймят, — улыбка Хакса становится шире. — А что ты воровала? Я не смотрю на него: — Еду. Одежду, если могла ее как-то спрятать, но они постоянно ловили меня на этом. — А-а. Мои соболезнования. Я пожимаю плечами. Все, что я делала, это было ради выживания, потому что Ункар ничего мне не давал. Ну а что еще делать? Голодать? Сидеть на пиве и чипсах, пока не помрешь? Кайло, наверное, все еще считает, что у меня есть эти самые привилегии, но стоит только вспомнить, как я до чертиков боялась, что меня словят на краже яблока, потому что дома днями не было чего поесть — и я снова начинаю беситься. Могу поспорить, уж он-то не крал, чтобы выжить. Думает, что, раз его мама недостаточно обнимала в детстве, то это делает его прошлое таким же ужасным, как и мое. Ага. Как будто проблемы с матерью могут сравниться с моей паникой, когда я пряталась в общественном туалете Прайс Шоппера, пытаясь придумать, как лучше пронести коробку с лапшой быстрого приготовления, чтобы не нашли. И если бы я стала Альфой тогда, мне бы тоже на шее такое клеймо поставили, как у этой маленькой бедняжки: изуродовали только за то, что я просто была голодным ребенком. Мы поднимаемся в квартиру профессора Рена вместе с Хаксом, и дверь не заперта. Все окна открыты, несмотря на холод, и я делаю парочку коротких вдохов, проверяя воздух — ни Кайло, ни мной больше не пахнет. Слава богу. Я закрываю входную дверь и вижу, как Рен идет к нам по коридору из своей спальни, уже переодевшись в джинсы и плотный бордовый свитер под самое горло. Вот и хорошо. Меньше соблазна укусить его. Он подтягивает очки к самой переносице, по-прежнему не сводя с меня взгляда, когда забирает пакеты у Хакса: — Отличная куртка. На секунду я даже не понимаю, о чем это он, а потом вспоминаю, что все еще стою в куртке Хакса. Я быстро стаскиваю ее с себя, возвращая ему, но Хакс качает головой и ухмыляется, перекидывая ее через локоть. — А я мог бы продать ее, — задумчиво хмыкает он. — Другая единственная Альфа женского пола в нашем доме — это Кейла, и ей всего восемь. — Фазма, — кидает профессор Рен через плечо. — У Фазмы есть пара, она не считается, — Хакс взмахивает ладонью, останавливаясь примерно на середине груди. — Такой мелкий коротышка. Митака. Из них двоих вышла интересная парочка. — Фазма — она женщина Альфа? — спрашиваю я. — Можно мне как-нибудь с нею поговорить? Хакс уже открывает рот, чтобы ответить, но его прерывает громкий звук, доносящийся из кухни. Профессор Рен с грохотом ставит тарелку на стол и дырявит меня своим взглядом. — Фазма оказывает дурное влияние, и вряд ли вообще может быть примером для подражания, — его челюсть напряженно ходит со стороны в сторону, когда Рен начинает раскрывать один из пакетов. — Абсолютно неуместно обсуждать с нею что-то. Хакс отвезет вас домой после того, как мы позавтракаем, и все ваши новые вопросы я сам передам моей матери. Мне так и хочется ответить, что его мать была пьяна весь вчерашний вечер и это охренеть как далеко от хорошего влияния, но, наверное, нужно просто попозже спросить об этой Фазме у Хакса. Наконец мы садимся за стол, и я уминаю почти весь свой бургер-сэндвич. Профессор Рен выглядит раздраженным, а Хакс просто сидит и проматывает ленту Твиттера, абсолютно невосприимчивый к неловкому напряжению между мной и моим преподом. Наверняка он привык к тому, какой Кайло нервный. Вечно на взводе, и меня это просто выматывает. Я отпиваю глоток кофе: — Ладно, а сколько Фазме лет? — Около тридцати. Она с Митакой сколько, около года? — Хакс скребет щетину, задумчиво пожевывая губы. — Я напишу ей, узнаю, может, свободна. — Нет, — обрывает его профессор Рен. — Ты не станешь этого делать. — Круто, спасибо, — отвечаю я Хаксу, игнорируя Рена, и делаю еще один глоток. — А какая она? — Крутая. Высокая. Непредсказуема как шальная пуля, еще в колледже была такой. Слишком даже для Рена, — Хакс ржет, и я вижу, как профессор Рен становится ярко-красным. — Хотя он пытался. Но она слишком похожа на его мать. Рен отталкивается от стола и, шатко поднявшись на ноги, сбегает в свою спальню, а Хакс продолжает смеяться и качать головой. Я оборачиваюсь вслед Рену. — Да? Она вся такая Альфа-альфа? — Ага, срутся как бешеные, когда видят друг друга. Как уксус и вода. Кока-кола и Ментос, — Хакс откусывает от своего бургера и машет им в мою сторону. — Ты ему куда больше подходишь. Вот теперь краснею уже я: — Это еще почему? Потому что я слабачка? — Не слабачка, — отвечает Хакс. — Просто не разъяренная сука с чипом в плече, как большинство Альфа женщин. Без обид. Рен тоже не сильно стереотипный Омега — подожди, вот встретишь как-нибудь Митаку — так что вы уравновешиваете друг друга. Гармония, типа того. И Рен боится, что она испортит тебя и ты тоже захочешь поиметь его в задницу, ну или что-то в этом роде. — Да что с вами всеми такое и этими задницами? Базин тоже об этом говорила! Неужели все так повернуты на этом? Он хмыкает, кивая: — Спросишь Фазму. Она выложит тебе все самые стремные подробности. Боже. Не думаю, что мне хочется трахать кого-то в задницу. С чего мне должно хотеться этого? Профессор Рен возвращается из спальни с аккуратно сложенным комплектом одежды, предлагая его мне на расстоянии вытянутой руки. Я беру и бормочу сдавленное спасибо. Черная классическая рубашка и спортивные штаны, все его — да я утону в этом. Но, наверное, лучше, чем платье. — Фазма будет здесь завтра, Рей, — говорит Хакс спокойно. — Хочешь потусоваться до этого времени? — Эм-м-м, — я смотрю на Кайло. — Я могу попросить Финна подбросить меня обратно. — Не, можешь остаться тут, — Хакс ухмыляется, закидывая жевательную резинку в рот, и напрочь игнорирует смертельный взгляд Рена. — Хочешь, прошвырнемся к Таргету и подберем тебе что-нибудь чистое и по размеру? — Я пойду, — обрывает его профессор Рен и тыкает пальцем в Хакса, остановив буквально в дюйме от его лица. — И ты идешь со мной. Рей нельзя быть на виду, где нас могут застать вместе, и еще я тебе не доверяю, Армитаж. Он поднимает руки над головой и встает, будто его сейчас в тюрьму забирать собрались. Эм... Ну... Я прочищаю горло: — У меня нет... денег. С собой. И еще... может быть, мне стоит выбрать себе... нижнее белье? — Хакс гей, он выберет, — отрезает профессор Рен. — Вообще-то это немного оскорбительно, но так и быть, — Хакс пожимает плечами, закидывая за спину куртку, и бросает на меня взгляд. — Знаешь, не думаю, что кто-то из наших узнает ее, Рен. А если она останется тут, то вся квартира снова пропахнет ею. Ты же этого не хочешь, а? Профессор Рен хватает его за ворот рубашки и тащит за собой к двери, а Хакс просто ржет — теперь понятно, как он поладил с По — спотыкаясь на ходу. У меня все еще остается парочка вопросов о том, что вообще происходит, и я поднимаю в воздух палец, пытаясь привлечь внимание. Будь Альфой. Будь Альфой. — Извините, — жалобно начинаю я, — но у меня пара вопросов... — Закройте окна, — выпаливает профессор. — Не впускайте сюда никого и никуда не выходите. Они уходят, оставив меня одну за столом. Проходит пара минут прежде, чем я все же встаю, убираю со стола и мою тарелки, а затем иду в ванную, чтобы переодеться. Приму душ вечером, если разрешат. Под раковиной стоит контейнер для использованных шприцов. Наверное, это для лепролайда. Я пялюсь на него, наверное, с минуту, а затем закрываю дверцу и выключаю свет. Через несколько минут мне приходит сообщение от профессора Рена, спрашивающее, какой у меня размер, и я иронично отвечаю «маленький, если вы не заметили». После этого он больше ничего не пишет, и я слоняюсь по квартире, закрывая везде окна и вздрагивая от холода. Все его попытки избавиться от моего запаха пошли насмарку, и я снова в его ловушке. Боже, ну почему он такой противоречивый, это так выматывает. Последнее окно в спальне. Я закрываю его и задерживаюсь, разглядывая лаконичную, самую обычную мебель и запертую гардеробную. Уверена, он сложил одеяла и вернул все на свои места. Сейчас темно-серая постель аккуратно застелена. Я иду к прикроватной тумбочке и, осмотревшись поверх, лезу в верхний ящик. Ничего кроме бутылочки с мелатонином, перекатывающейся по днищу. Хммм. Я закрываю тумбочку и опускаюсь на колени, заглядывая под кровать. Там стоит какая-то коробка, и в памяти всплывает мимолетный комментарий Леи о том, что Кайло делал какие-то коробочки, когда был ребенком. Я тянусь туда, забирая ее. Забавно, что она сплетена из лозы, но на ручке есть замок. К счастью для меня, я знаю, как взламывать дешевые замки. Я нахожу скрепку на столе и принимаюсь за работу. Да, это занимает какое-то время, но наконец замок поддается, и я быстро оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что меня не застукают на месте преступления. А потом откладываю замок и заглядываю внутрь. Там лежат маленькие кусочки ткани, насыщенные запахом так сильно, что у меня в глазах начинает двоиться. Нёбо щекочет и я раздраженно стону, чувствуя, как снова лезут клыки. Дерьмо. Ну какого хрена. Разница между запахами на кусочках ткани почти незаметна, может, они из разных возрастов или привязаны к разным эмоциям, но пахнет так одуряюще сильно, что я не могу понять. Еще я нахожу там запечатанное письмо, которое боюсь вскрывать, и два сломанных регистрационных браслета. На одном его настоящее имя и выглядит он поновее, а второй маленький, явно предназначенный для ребенка. Я нерешительно беру его. Такой тяжелый и весь потемнел со временем, он сломан в середине цепочки, где когда-то совсем юный профессор Рен решился пойти на это преступление с помощью кусачек. Я провожу подушечкой большого пальца по цифрам, и внезапно меня охватывает гнев, из-за которого серебряный браслет весь становится красным. Кто в своем уме решился сделать больно маленькому ребенку? Как это может быть законным? Почему людей наказывают только за их существование? Ярость переплавляется в горе, накрывающее меня с головой, и я начинаю рыдать. Вот, что ждет меня до конца жизни. Вот оно. И мне так жаль его, всю тяжесть, что он вынужден нести в себе. Они сделали это с ним, когда он был всего лишь маленьким испуганным ребенком, и вот во что это превратило его сейчас. Он травмирован, и я не знаю, смогу ли хоть как-то помочь ему. — Вы открывали письмо? Я замираю. Не слышала, как он вошел. Голос Рена спокойный, но будто на грани, и из-за этого у меня мороз по коже. Я качаю головой и вытираю глаза, складывая все обратно в коробку. — Нет... нет, — я держу ее в руках. — Иффините. Не нуфно было фмотреть. — Я не нуждаюсь в вашем сочувствии. Агрх. Я раздраженно запираю коробку на замок и запихиваю обратно под кровать, а затем оборачиваюсь, собираясь огрызнуться. Профессор Рен держит в кулаке пакет из Таргета, стискивая так сильно, что костяшки все белые. Лицо напряжено, как и челюсть, но глаза предают его: он на грани слез, и я понимаю, что сделала ужаснейшую ошибку. — Иффините, — повторяю я. — У вас клыки наружу, — выплевывает он трескающимся от боли голосом. А затем делает паузу, собираясь с духом. — Нашли содержимое коробки возбуждающим? — Нет, нет! — я трясу головой и подскакиваю, в ужасе прикрывая рот ладонями. — Нет, я не могу нифего... оно профто... — Вон отсюда, — он указывает на дверь из спальни. Его рука дрожит, как и нижняя губа. — Немедленно. Я пристыженно наклоняю голову и несусь мимо него к выходу. О боже. Професор Рен хватает меня за локоть, стоит мне только вылететь в коридор, и я отшатываюсь назад, пока он тянет меня к себе. Что за хрень он творит?! — Нет! — я шиплю на него. И снова начинаю плакать, это было так унизительно и грубо, теперь я чувствую себя извращенкой. — Уберите руки! — Рей... Я отбиваюсь от него, но успеваю сделать лишь пару шагов, когда он хватает меня снова. Что-то вспыхивает в моем Альфа разуме, и я поворачиваюсь к нему лицом, оскаливая зубы, сгребая рубашку в кулак и толкая его. Отпусти меня, или я нахрен тебя прибью. Его темные глаза так близко, и расширенные зрачки расплылись в пятна. Он нервно облизывает губы. Рычание вибрирует в горле, поднимаясь вверх, когда он наклоняется, чтобы поцеловать кончик моего носа. Затем он целует меня в лоб, и рык переходит в яростное шипение, а я дергаюсь под его ладонями, потому что инстинкт вынуждает меня бежать. Рен издает тот самый звук, что я слышала от Базин, умоляюще воркуя — и мне это совсем не нравится. Я снова дергаюсь, изо всех сил пытаясь вырвать мой локоть из его лапищи, и профессор Рен быстро толкает меня к стене. Страх поднимается изнутри, еще больше спутывая мысли, раскручивая пружину иррационального ужаса, что он вот-вот причинит мне боль. Я знаю, что он не сделает это. Но что насчет меня? — Ш-ш-ш... — он наклоняется еще ближе, целуя в щеку и снова издавая эти воркующие звуки. Его рука обнимает мою шею, пальцами стискивая загривок, и я тут же замираю. — Извините меня. Я все еще немного раздраженно выдыхаю, но мышцы слегка расслабляются. Ладно. Губы скользят по моей щеке к челюсти, снова заставляя меня предупреждающе зарычать, но Рен воркует, успокаивая меня, и продолжает целовать. Его язык мягко проходится по сухожилию шеи, и я извиваюсь, чувствуя, как щеки обжигает жаром смущения. Я сражаюсь с инстинктом Альфы бежать. Он такой теплый и пахнет так вкусно. Я не против того, что он делает. Профессор Рен снова целует меня. Я еще больше нервничаю и волнуюсь, когда его рот накрывает мое плечо, и он шикает, стоит мне начать ерзать, что просто невероятно заводит. Его язык щекочет кожу вместе с каждым поцелуем, и маленькие огненные искры несутся прямиком к низу живота, собираясь в вихрящийся клубок. Мы займемся сексом? Я была бы не против. Я дышу все чаще, когда его губы возвращаются к моей щеке. Клыки еще никуда не делись, хотя это не мешает ему целовать уголок рта. Ноги трясутся, будто превратились в желе, но я не смею шевелиться, иначе разрушу этот хрупкий момент. Стой тихо. Не испорти его. Профессор Рен прижимает подушечку большого пальца к моему клыку, и наши дыхания смешиваются. Он нажимает, пока кожа не поддается, и я чувствую вкус крови, капающей на язык, а в ушах грохочет пульс. Пожалуйста, поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй. — Думаю, мне нравится эта боль, — шепчет он. Он целует мою нижнюю губу, мягко надавливая зубами, перекатывая, пробуя, а затем отстраняется. И уже я подаюсь навстречу, голова кружится от желания, требуя большего, когда его пальцы отпускают загривок, чтобы ухватить меня за челюсть и остановить. Чары тут же спадают, и Альфа ревет в мозгу, очнувшись. Я отпихиваю его назад, вырываясь на свободу — куда мне бежать, понятия не имею, знаю только, что нужно убраться от него подальше. Рен перехватывает меня за талию прежде, чем я доберусь до входной двери, разворачивая обратно. Отпусти меня отпусти меня отпусти меня... Он обхватывает меня руками, наваливаясь, пока я все пытаюсь убежать. Его руки будто железные прутья, заставляющие меня задыхаться в панике. — Отпустите! — рычу я. — Я не могу... я не хочу, — он притягивает меня к себе еще сильнее, всем телом вжимаясь в мою спину, и шепчет на ухо. — Не уходите. Вы не можете уйти. Не уверена, что знаю, какая из моих постоянно изменяющихся эмоций действительно моя, но я хочу, чтобы он отпустил меня. Шипя, я извиваюсь в его хватке, пинаю ногами, пока не выдираюсь из кольца его рук и отпрыгиваю. Я разворачиваюсь, встречаясь с его взглядом, шатко отступая назад каждый раз, когда он делает шаг ко мне. Его зрачки снова расширены — и Кайло похож на голодную акулу, почуявшую кровь. — Вы не можете уйти, — повторяет он, затаив дыхание. Я пячусь назад, оскаливаясь. Если бы у меня еще росла шерсть, то сейчас она стояла бы дыбом. Он следует за мной, пожирая взглядом, пока я не добираюсь до спальни и захлопываю между нами дверь. Дрожащими пальцами я поворачиваю замок и валюсь на задницу. Кожу все еще покалывает там, где он целовал меня, я чувствую вкус его крови во рту, и я одинаково возбуждена и взбешена. Наверное, посижу тут еще немного. Пока совсем не запуталась во всем этом безумном дерьме, что происходит между нами.