Четверной тулуп чёрного лебедя

***

            ⠀Чимин - новая звезда фигурного катания. ⠀ ⠀⠀Ангел, парящий надо льдом и выполняющий программу настолько технично и без запинок, что многим кажется, будто он не реальный. Отточенные движения, изящные изломы рук и ног, каждый поворот головы и даже взгляд его. Столь идеальное, спортивное, но при этом хрупкое тело. Вдобавок ко всему, как многие говорят: ангельское личико и нежнейший голос. Он в буквальном смысле подарок для всей олимпийской Корейской сборной. Как многие говорят. ⠀ ⠀⠀Сам же Чимин - восемнадцатилетний, скромный, тихий и добрый очень. Всё время тихо приходил на тренировки, почти все время молчал, вслушиваясь лишь в скрежет коньков о лёд и собственное сбитое дыхание. Никогда ни с кем не ругался, а порой и вовсе приносил угощения, а сам не ел. Наблюдал, радовался. И молчал. И никто не знал, какие мысли крутятся в его светлой голове, с копной серебристых волос. Никто не знал, что происходит внутри него. За этой смущённой, вечно приклеенной улыбкой. За этими вечно блестящими глазами цвета жжёного сахара. ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀А за этим всем: почти вся его жизнь в тренировках, разбитое тело, с ума сводящий перфекционизм и упорство. До тошноты сильное упорство. До Чиминовой тошноты. ⠀ ⠀⠀Именно в уборной, во время смешанной тренировки, он и знакомится с парником - Мин Юнги. ⠀ ⠀⠀С открытой улыбкой в дёсны, руками, что хотелось постоянно держать в своих или вовсе нарисовать, воспевая их красоту, бледной, пергаментной кожей и угольно-черными непослушными волосами. Он был парой лет Чимина старше и катался в паре со своей девушкой - Ким Йерим. В тот день, четыре года назад, перед первой олимпиадой Пака, он здорово ему помог. Оторвав ослабшее от диет и тренировок тело от кафеля, он подтащил Чимина к раковине, заботливо умыл, похлестал по щекам, приводя в себя, и сидел рядом, пока тёмно-янтарные глаза не стали видеть отчётливо. ⠀ ⠀⠀В тот день, Пак сначала подумал о том, что именно о таком старше брате он всегда и мечтал. Но, как только взгляд смог сфокусироваться на бледной коже обеспокоенного, вдруг, лица, на тёмных лисьих глазах, чуть сощуренных, на нежно-розовых, приоткрытых в тяжёлом дыхании губах, Пак понял лишь то, что отчаянно и безнадёжно влюбился в своего спасителя. А месяцем позднее, доведённый до немого шока, узнал, что это было до скрежета зубов взаимно. ⠀ ⠀⠀И началась игра в прятки. От чужих глаз, от самих себя, от принципов и придуманных кем-то правил. Игра с чувствами, эмоциями и людьми. Буквально танец босиком по тонкому и острому лезвию конька, который они, сцепившись, словно в последний раз, танцевали до упоения, до головокружения, до одури. Раня себя, шипя от боли и зализывая друг другу раны. ⠀ ⠀⠀Они четыре года кружились в опьяняющем танце на самом кончике конькового лезвия, пока один из них не сорвался вниз с отчаянным и оглушающим криком, под молчаливый взгляд второго. ⠀ ⠀⠀Сегодня, в самый ответственный для Чимина день, день его выступления на второй всего в его карьере олимпиаде, он зачем-то открывает новости. Он никогда раньше не проверял телефон перед выходом на лёд. Предпочитая тянуться, молиться, шептать про себя одно только имя и вспоминать тёплые губы, он никогда не брал в руки то, что могло моментально его сорвать, будь то ненужное сообщение от друзей или, не дай бог, Мина. Или подобные новости, как сейчас...но нет. Сейчас всё совсем не так. ⠀ ⠀⠀И в блестящем, подаренном Мином серебристом чехле, мобильный секунду назад ударяется о мягкий ковёр под негнущимися ногами Пака, а руки дрожат так, словно кто-то внутри него тормошит их ради смеха. Но не смешно вовсе. Разве что рот рукой зажать хочется, что в общем-то и случается, и кричать. Истошно так, громко, на визг перейдя, и стонать. От боли, что прошивает грудь и вниз по оси, вспарывая брюхо и вытягивая, как цветные платки, кишки его. Так больно, невыносимо, что ледяная ладонь, зажимающая орущий неслышно рот, уже успела намокнуть ядовитой слюной, капая ей прямо на вычищенные черные коньки. ⠀ ⠀⠀На колени падать нельзя, но они так предательски подгибаются, вот-вот не выдерживая хрупкого веса Чимина и того груза всей боли, что осел сейчас у него на груди. Той новости, что давит на плечи куда сильнее, чем крепкие руки Юнги, когда они находились в их спальне, парой ночей ранее. Его просто давит вниз. И он рушится. И мир его рушится. ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀Юнги. ⠀ ⠀⠀На ярко-горящем экране телефона, что лежит сейчас им, собственно, вниз, светился заголовок, врезавшийся Чимину в глаза, мозг, под кожу, под рёбра. В душу. Те несколько слов, что ему сейчас страшнее некролога было прочесть. Уж лучше бы умер, чем так, думается зачем-то вдруг. ⠀ ⠀⠀«Самая красивая и талантливая пара фигуристов: Мин Юнги и Ким Йерим - объявили о помолвке накануне выступления!...» ⠀ ⠀⠀А все внутренние органы Пака одновременно объявили об остановке. Вот она их, конечная, выходить можно прямо здесь. Дальше ничего уже не будет. Дальше ничего уже не светит. Дальше - тупик. И жизни нет и не будет больше. И к чему это всё было тогда?.. ⠀ ⠀⠀Застрявшие в янтарных глазах слёзы не льются. Уже даже они у Чимина - натренированные. Нельзя, если не подходящее. Время, место, люди вокруг. Жизнь. Все сейчас вокруг него не подходящее. Лишь тренер его, Хосок, что рывками движется к подопечному. Вот он подходящий, в самом прямом смысле. И кричит что-то, но Пак не слышит пока. Слишком глубоко, он слишком утонул в своей боли. Вот сейчас, сейчас выплывет, подождите... ⠀ ⠀⠀- Пак, что творишь!? Тебе выходить через пять минут! Ты чего тут? Что у тебя сотворилось, пока я отходил?! ⠀ ⠀⠀А у Чимина контрольный в голову сотворился, со всеми его вытекающими. Мозгом, кровью, мыслями, чувствами. ⠀ ⠀⠀Чимин не понимает, как тренер хватает за плечи и встряхивает на подобие тряпичной куклы. Как пытается заглянуть в омертвевшие вмиг глаза и понять, а живо ли там что-то еще? Там внутри, за густой пеленой. Его лицо тут же сухой, грубой рукой вытирают, подзывая визажистку, которая колдует над испорченной работой. А Паку сейчас все равно. Он лишь держится кое-как за Хосока одной рукой, подставляя лицо под проворные маленькие руки, а сам вспоминает, как еще вчера, чуть грубее и крепче, его за этот же подбородок держала другая рука, с изящными длинными пальцами. Впивалась так, чтобы с силой, но без следов. ⠀ ⠀⠀На нём поправляют черную, блестящую рубашку, двумя пальцами, осторожно растягивают уголки губ в привычной улыбке, что-то вдалбливают в голову, как мантру о том, что он должен сделать будет в ближайшие пять минут на льду. Чимин лишь перед глазами видит Мина, который вдалбливал его вчера в пушистое одеяло на кровати так, что искры из глаз. Прямо как сейчас, от лютой боли, хоть ладони закусывай. Как вчера кусал. ⠀ ⠀⠀Руки Хосока на его грудной клетке, что контролируют вдох, словно раскрывают ребра, пытаясь впустить в лёгкие немного воздуха. Только нет его. Не нужен он. Ни воздух, ни лёгкие, что сжались сейчас внутри до обжигающей боли. ⠀ ⠀⠀- Помни, Чимин, лучше идеально-отрепетированный тройной тулуп, чем потеря титула, - слышит он глухо в спину, когда уже ступает ватной ногой на лёд и откатывается. Четверной тулуп у него, из десяти чёртовых, получился лишь пару раз. И еще один четверной он сумел провернуть с месяц назад, находясь в руках Мина. ⠀ ⠀⠀Свет бьёт в глаза, улыбка болезненно давит на щеки, а воспоминания разрывают на куски, впиваясь ледяными, липкими пальцами в виски, заставляя напрячься всем телом, желать сжаться в комок, но он движется. Вскидывает руки, проезжая плавный круг, приветствует тех, кого сейчас за своими мыслями вовсе не видит и выезжает на середину. ⠀ ⠀⠀Поза. Музыка. Худые руки, сложенные подобно лебединым крыльям. Сегодня он впервые не ангел. Он лебедь столь хрупкий, одинокий и черный, такой же, как весь его, мерцающий в ярком свете, наряд. Такой же, как все его чувства к Юнги. Как их запретные отношения и секс, все четыре года. И это его, Чимина, лебединая песнь. ⠀ ⠀⠀Он ломается, движется руками в стороны, изображая крылья, что так рвутся в полёт, но не могут. Оседает, сгибается, хватает голову пальцами, как в тиски, и едва сдерживает себя, чтобы не прокричать вслед за тем, что он слышит внутри себя. Рвётся грудью вперёд, вырываясь на чистый лёд, набирает скорость, стискивает зубы и бросается в воздух, совершая первый прыжок и остро приземляясь со скрежетом, расправляя крылья. ⠀ ⠀⠀Так же, как вчера раскидывал по кровати руки, сбиваясь в количестве стонов и сорванных с чужих губ поцелуев. Чужих. Теперь Чимин точно знает - чужих. Что знают каждую клеточку его тела, каждую родинку, и как вена на шее под ними распаляется и бьется все чаще. ⠀ ⠀⠀Пак заученно выполняет техническое, что нужно, на автомате. Проезжается, не смазывая ни шага, наизусть помня, куда смотреть нужно, куда кинуть руки, и подбородок под каким углом повернуть, чтоб "драматичнее", чтобы "поверили". И в нём самом сейчас больше драмы, чем во всём его образе. Он смотрит, не видя, туда, где должно быть сидят главные судьи, и отдаёт им, выбрасывает с лихвой ту боль, что плещется через край. Её, вероятно, видно. Она сейчас ослепляет. Его изнутри так точно. ⠀ ⠀⠀Заходя на тройной аксель, Чимин даже слишком сильно жмется ледяными ладонями к груди, вжимая вдруг пальцы. Он вырвать хотел бы, да не получится, он не сможет так больно себе, ему сил не хватит, как Мину хватало, когда он размашисто оставлял следы своих больших ладоней по хрупкому телу. Когда хватался за мышцы груди до отметин, подбираясь к сердцу, чтобы "услышать". И слушал. С упоением и звонкими стонами. ⠀ ⠀⠀Он должен сделать всё правильно, нет шанса ошибиться, его песнь будет идеальной. Как и всё, что казалось ему, было до. Как и все, что казалось, что будет. А еще, ему кажется, что он видит лисьи глаза, проносясь мимо тренера, а потому резко дёргает головой и едва ли не ошибается на банальном, но берёт себя в руки. И не ошибается ни в чём. Ни в ласточке, ни в тёмном и томном взгляде на своей коже. ⠀ ⠀⠀Он здесь. А значит, он это увидит. А значит, так и должно было кончиться. А значит... ⠀ ⠀⠀Чимин резко выбрасывает тело на середину льда и дарит тому, кто прячется в тени, что не задета софитами, самую яркую, ослепительную и влюблённую улыбку на свете. Он замирает лишь на секунду, подбирая момент в музыке так, чтобы зайти на тройной, такой обещанный Хосоку, тулуп. Но такой лживо данный в клятве себе - четверной. ⠀ ⠀⠀Пак закрывает янтарные глаза и отпускает себя, несясь бешено, с тихим свистом в ушах и до ослепления громким стуком сердца в висках, что заглушают музыку напрочь. Но ничто не заглушит музыку внутри него. Музыку голоса, что шептал о любви все четыре года, низко так, проникая в вены и заменяя кровь на всего себя. Мин Юнги. ⠀ ⠀⠀Рывок. Прыжок. Фейерверки.... ⠀ ⠀⠀Под прикрытыми веками, словно рассыпаются конфетти, взрываясь прямо в глаза. Из всех чувств, все что помнит, что могло бы быть. И не случилось что. ⠀ ⠀⠀Чимин, как волчок отрывисто, ярко, неожиданно до охов для кого-то, вращается вокруг себя. Ровно три с половиной раза. А потом, резко расправив крылья и откинув назад голову, посылает куда-то в небо свою улыбку, и рассыпается об искрящийся лёд. ⠀ ⠀⠀Он чувствует до последнего, пока не проваливается в поглощающую, как дикое море, темноту, Его взгляд. Его прощальный, полный боли и слёз в чернильных глазах, взгляд. И Чимин всё еще улыбался. Ему. ⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀Когда его шеи касались дрожащие пальцы, пытаясь прощупать ускользающий пульс. Когда пока еще тёплых щек, касались сухие ладони, сжимая и словно пытаясь оживить. Когда безвольное тело подхватили одним махом, стирая его, как черную кляксу с белой бумаги необъятного льда. Улыбка, что была приклеена к его пухлым губам все двадцать два года, так и осталась с ним. Это всё, что в общем-то, у него всегда было. И навсегда с ним и осталось. ⠀ ⠀⠀Это была его лучшая - лебединая песнь...⠀ ⠀⠀