Со всей нежностью

У Киришимы на щеке отпечаталась подушка. В этом нет ничего удивительного – этот придурок умудрился проспать сегодня утром и проснулся только после того, как Бакуго, едва не проломив кулаком дверь, влетел к нему в комнату и вытащил из кровати за шкирку. До начала урока оставалось всего ничего, так что у Киришимы не было времени даже толком умыться – он и галстук завязывал уже в коридоре, несясь вслед за Бакуго и бормоча извинения вперемешку с благодарностями. Придурок. Волосы он, само собой, уложить не успел тоже, и мягкие красные пряди сейчас непривычным беспорядком падали ему на лицо – Киришима то и дело поднимал руку, чтобы заправить их за ухо. Этот жест цеплял взгляд почти что против воли – Бакуго понятия не имел, зачем, но он отслеживал движение его пальцев каждый чёртов раз – и каждый чёртов раз спотыкался взглядом о след на щеке. От вида широкой, розоватой, даже на вид мягкой полоски тяжело скручивало в животе. Сразу вспоминался утренний Киришима – заспанный, взъерошенный, с трудом оторвавший голову от подушки и глянувший на него с настолько мягким выражением в сонных глазах, что Бакуго, решительно шагавший к кровати, даже споткнулся, почувствовав в ногах непривычную слабость. В себя он пришёл, впрочем, сразу же и уже без малейших колебаний потянул Киришиму из одеяла, не реагируя ни на такое же сонное «Кацуки?», ни на улыбку, в которой Киришима расплылся, узнав его, ни на всего Киришиму в целом, который отчаянно сопротивлялся пробуждению и, похоже, намеревался, вцепившись в него, повалить на кровать и снова заснуть уже с ним в обнимку. Не реагируя. Вообще. Ага, конечно. Бакуго выдохнул и отвернулся, вперившись взглядом в парту. Они были знакомы полтора года. А встречались только два месяца. И этих двух месяцев более чем хватило Бакуго, чтобы понять – он вляпался. Крупно. Киришима всегда был тактильным. Даже до того, как они начали встречаться. Да и не только с ним, в принципе. Он лез с прикосновениями, объятиями, дай-пять-бро-иди-сюда в любую свободную минуту, не видя ничего плохого или неправильного в том, чтобы повиснуть у человека на шее и висеть так, пока человек не начнёт орать и плеваться огнём – чтобы потом, послушно отойдя и извиняюще поулыбавшись, спустя несколько минут повиснуть снова. К слову сказать, орал и плевался огнём только Бакуго. Весь остальной класс привык почти сразу и обнимательные поползновения Киришимы воспринимал в фоновом порядке – ну легло что-то красное и в кроксах тебе на колени, пока ты смотришь телевизор в общей гостиной, ну закинуло руки на плечи, уткнувшись в тебя подбородком, ну и пусть себе лежит и закидывает – подумаешь, что такого-то? Бакуго же воспринимать это так просто не мог: вначале – потому что не привык к чужим прикосновениям, и рука на плече вызывала разве что желание оторвать её и выбросить к чёртовой матери, чтобы неповадно было, а потом... А потом. Рука, само собой, не отрывалась. Киришима даже не морщился, когда ему прилетало взрывом, и с неизменной улыбкой лез к нему снова, обнимая за пояс, устраивая подбородок на плече, прислоняясь лбом к его спине, щекотно дыша в шею – Киришимы было слишком много в его жизни и в его личном пространстве, и с этим ничего не получалось сделать. Только – так же неизменно – выбираться из его рук, бормоча ругательства и чувствуя, как каждый-чёртов-раз выбираться из них хочется всё меньше. Бакуго тогда отчётливо ощущал сорняк, опутавший его сердце – крепкий и тёплый, как руки Киришимы, он сладко сжимал его всякий раз, когда личный обнимашковый монстр А-класса попадал в поле зрения, и норовил и вовсе его останавливать, когда Киришима заключал его в очередное объятие. Он мечтал выдрать его с корнями целый год. Физически представлял, как сорняк отпускает его сердце, словно рука Киришимы – плечо, и всё становится на свои места, становится легче и проще, без всего этого непонятного мусора в грудной клетке, отвлекающего его от единственно главной цели – стать героем. Мечтал – и жадно, почти неосознанно впитывал тепло прикосновений каждый раз, прежде чем рявкнуть и оттолкнуть обнимающую его руку. Всё было плохо. Киришима всё так же обнимался, Бакуго огрызался, сорняк врастал всё глубже и глубже, пока однажды Бакуго не понял, что выдрать его больше не получится – разве что вместе с самим сердцем. Не то чтобы ему так уж и нужен был этот бесполезный кусок мышц, предательски сбивающийся с ритма и пускающийся в беспорядочный пляс, когда рядом оказывался Киришима, но в тот момент они сидели в гостиной всей своей компанией, проводя вечер четверга за традиционным марафоном геройских фильмов, Бакуго, поотбивавшись достаточное количество раз, чтобы не чувствовать себя совсем уж поддавшимся, сдался, позволив Киришиме обнять себя за пояс и положить подбородок на плечо, и сердце – сердце да, пустилось вскачь сначала, провалившись куда-то в желудок и кое-как поднявшись обратно, но потом как-то внезапно... успокоилось. Бакуго сидел тогда, чувствуя тёплые руки Киришимы и его тёплое дыхание, касающееся щеки, чувствовал жёсткие от лака пряди волос, цепляющий висок, чувствовал, как он улыбается – он понятия не имел, как, но он знал, когда именно его губы растягиваются в улыбке – и ему было... спокойно. Сердце билось в такт тихому дыханию Киришимы. Он чувствовал, как Киришима оплетал его снаружи и внутри – крепко-крепко, тепло-тепло, не говоря ничего вслух, но так очевидно не желая отпускать, – и вырываться больше не хотелось вообще. Перед фактом, что они встречаются, Бакуго поставил его через два дня. И, вопреки ожиданию, всё стало только хуже. Киришима не стал менее тактильным, перейдя в разряд его парня – не то чтобы Бакуго этого ожидал, хотя он именно так и заявлял пару раз виснущему на нём Киришиме («мы уже встречаемся, придурок, что тебе ещё, блять, надо?!»), но – и Бакуго себя за это ненавидел – не получалось не замечать, что и более тактильным он не стал тоже. Он продолжал быть обнимательной подушкой класса, и пусть Бакуго теперь доставались и поцелуи тоже, да и Киришима больше не разыгрывал многоходовые комбинации, чтобы наконец обнять его, а просто сразу и сходу прижимался теперь всем телом, к сожалению – настолько глубоко внутреннему сожалению, что Бакуго отказывался признаваться в нём даже самому себе – привилегий в объятиях у него не появилось. Да, его продолжали обнимать – но лишь так же часто, как и всех остальных. Ладно, допустим, немного чаще, потому что они стали больше времени проводить наедине, и Бакуго больше не отталкивал его сразу же, а всего лишь рычал сердито вслух, чтобы окончательно не сдавать позиции, цепляясь в него крепче, и Киришима стал куда увереннее в своих действиях, и да, они целовались тоже, это вряд ли перепадало кому-то ещё – и вряд ли когда-нибудь кому-нибудь перепадёт вообще – но... Взгляд снова сам собой скользнул вбок. Киришима в очередной раз заправил волосы за ухо, мазнув пальцами по следу на щеке. Следа хотелось коснуться. След хотелось поцеловать. От следа веяло той же сонной, тёплой мягкостью, как от утреннего Киришимы, и больше всего – как утром, так и до сих пор – хотелось завалиться с Киришимой в кровать и не выпускать его оттуда до следующего утра. А лучше – всю следующую жизнь. Бакуго поморщился, снова начиная сверлить взглядом парту. Ещё три месяца назад скажи ему кто, что он будет считать Киришиму недостаточно тактильным, он бы подорвал его нахрен. Ещё три месяца назад скажи ему кто, что он сам будет хотеть обнимать – и целовать, целовать, чёрт возьми! – Киришиму, он бы придушил его голыми руками, не размениваясь на причуду. Ещё три месяца назад Киришимы было слишком много в его жизни. Сейчас же Киришимы было недостаточно. Киришима поймал его в ловушку, из которой Бакуго не мог выбраться, и что самое хреновое – Киришима это даже не планировал. Он об этом даже не подозревал. Всё действительно было хреново.

***

После занятий они устроились в комнате Бакуго – Киришима забрался на кровать, уткнувшись в учебник английского и бормоча себе под нос неправильные глаголы, а Бакуго, положив голову ему на колени, лениво листал ленту твиттера. Последние дни на преступления выдались богатыми, но какими-то... скучными. Лига затаилась и не дышала даже в сторону города и мирных жителей, безобразничала всякая мелкая рыбёшка, способная разве что на буйство в торговом центре, и герои ловили эту рыбёшку просто и без проблем, так что лента надоела уже через пять минут. Кроме того... Бакуго куснул губу, стискивая телефон так сильно, что затрещал пластиковый чехол. Они с Киришимой наконец остались наедине впервые за большую половину дня, и ему очень, очень хотелось бы заполнить оставшуюся часть чем-то другим, нежели уроками, твиттером и страданиями Киришимы над английским. Если бы кто-нибудь ещё три месяца назад сказал бы ему... Бакуго моргнул, прогоняя эту мысль, положил телефон на одеяло и уставился в пёструю обложку нависшего над его головой учебника тяжёлым взглядом. Тихое бормотание смолкло почти мгновенно. Ещё спустя пару секунд учебник опустился, и на Бакуго вопросительно сощурились алые глаза. – Ты что-то хотел? – спросил Киришима. Бакуго вздохнул. У Киришимы было уникальное чутье на него, настолько точное, что, наверное, могло считаться вторичной причудой – мельчайшие колебания его настроения он улавливал безупречно, словно гигантский, настроенный только на Бакуго барометр, и тотчас же на них реагировал, не давая маленькому недовольному ветерку разбушеваться в полноценный яростный ураган. Пожалуй, Бакуго это немного восхищало. Немного. Наверное. – Ты меня бесишь, – сообщил он ему, и Киришима расплылся в улыбке. – Извини, – он отложил учебник в сторону и осторожно смахнул с лица Бакуго растрепавшиеся пряди чёлки. Бакуго поморщился, и Киришима, тихо засмеявшись, провёл пальцем по хмурым морщинкам у него на переносице. По коже в бешеном галопе заплясали мурашки. – Если тебе мешает, я могу читать про себя или... Слушать дальше Бакуго не стал. Схватив Киришиму за воротник футболки и чуть приподнявшись навстречу, он притянул его в поцелуй. Верхнюю губу царапнула короткая, привычная боль – Киришима сразу же зализал царапину от собственных зубов и скользнул языком глубже, вплетая пальцы Бакуго в волосы. Бакуго зажмурился до цветных полос перед глазами, чувствуя, как его уносит. Наверное, вторичная причуда у Киришимы всё же была – если даже и не пресловутый бакугометр, как звала его Мина, то своеобразный противоположный эффект от его укрепления как пить дать. Иного объяснения, почему простейшее, банальнейшее прикосновение к губам из раза в раз превращало его в точную копию фирменного желе Быстроланча – красного, дрожащего и до противности легко растекающегося по тарелке (в данном конкретно случае – по кровати) – Бакуго придумать не мог. Киришима тихо, на грани стона выдохнул ему в губы, переводя дыхание. Не давая ему отстраниться, Бакуго поспешно вцепился ему в затылок, ловя удивлённый взгляд. Они не – чёрт – они никогда не целовались долго или часто, Киришима обычно отстранялся едва ли не сразу и с довольным, тёплым смехом лез обниматься, пряча раскрасневшееся лицо, и Бакуго никогда не пытался поцеловать его снова, позволяя себе разве что с ворчанием обнять в ответ. Он запрещал себе вообще проявлять какую-либо инициативу, не желая размякать уж совсем, но сегодня – сейчас – желание целовать Киришиму так долго и так часто, как ему всегда этого хотелось, полыхало внутри так, как не снилось даже Старателю. Наверное, во всём был виноват чёртов утренний след, дразнивший его мысли и воображение весь чёртов день, хотя и сошедший ещё до конца первого урока. – Неудобно, – шепнул ему Киришима, скользнув по губам горячим дыханием. Бакуго, не сдерживаясь, коротко поцеловал его – раз, другой, третий – каждый раз жадно ловя двигающиеся навстречу губы, и наконец отпустил, не убирая, однако, ладони с затылка – Киришима так и завис над ним, разделённый всего парой сантиметров. – Что – неудобно? – нахмурился он. – Лежишь неудобно. У меня на коленях, почти вверх ногами. Ты «Человеком-пауком» вдохновлялся, что ли? – С хера ли? – Ну, мы же недавно пересматривали, – Киришима говорил, почти цепляя его губы своими, и даже просто сосредоточиться на его словах было неимоверно сложно, не говоря уже о том, чтобы построить какую-то логическую цепочку. – Ну, первый фильм же, под самый конец, помнишь ту сцену, где Мэри Джейн его целует? Похоже ведь вышло. Вконец запутавшись, Бакуго недовольно фыркнул и отпустил его, медленно садясь на кровати. Киришима, раскрасневшийся и довольно улыбающийся, подобрал под себя ноги, внимательно глядя ему в лицо. – Ну так что? Вдохновлялся? – Заткнись, – пробормотал Бакуго, снова наклоняясь к нему. Приходилось признать – так целоваться было намного удобнее. И можно было наконец обнимать в процессе, прижиматься, запускать под футболку руки – их обоих дёргало каждый раз, когда Бакуго касался пальцами голой кожи на спине. Под кожей туго перекатывались крепкие, жёсткие мышцы, которые Бакуго прекрасно знал, но впервые изучал на ощупь – и от желания изучить их, чёрт возьми, полностью, у него сводило кончики пальцев. Да и вообще, какого это хрена он должен противиться собственным желаниям? Тем более что Киришима вот не противился. Киришима растекался под его руками и в его руках, сжимая его лицо в ладонях, едва ли не урча от удовольствия. И улыбался – эта сволочь улыбалась в поцелуй, и Бакуго чувствовал его улыбку губами, чувствовал, как раздвигаются его губы, как подрагивают уголки его губ, и он целовал эту улыбку, которую тоже прекрасно знал, задыхаясь самым позорнейшим образом и даже не зная, отчего – то ли оттого, что они целовались, не разрешая себе прерваться даже на порцию воздуха, то ли оттого, что обилие ощущений – губы, дыхание, прикосновения, звуки – почти физически перегружало его тело. Чёрт. Он сказал бы, что у него от всего этого сносит крышу, только, похоже, её вместе с основным зданием снесло ещё давно, и Киришима сейчас, целуя его и вжимаясь в него так, словно хотел врасти всем телом, просто доламывал фундамент. ...Когда они в конце концов оторвались от губ друг друга, тяжело переводя дыхание, лёгкий сумрак за окном превратился в непроглядную ночь. Бакуго даже не сразу осознал, где они находятся, только после хриплого присвиста Киришимы «это же сколько сейчас времени?» догадался зашарить ладонью в поисках лежащего где-то на кровати телефона. На разблокированном экране послушно засветились часы. Бакуго сглотнул. Когда он выходил из твиттера, только-только опубликовались ежедневные семичасовые геройские новости. Сейчас же цифры на экране складывались в какие-то сумасшедшие двадцать минут десятого. Они целовались почти два с половиной часа. – Офигеть, – донеслось до него. Бакуго поднял голову. Киришима добрался до тумбочки, включил лампу и теперь неверяще таращился на стоящие там же часы. – Офигеть, – повторил он и, выдохнув, упал на спину, уставившись в потолок. – Вау. Бакуго хмыкнул, подвигаясь к нему, и Киришима сразу же вскинул руку. – Нет-нет-нет, – он замотал головой. – Сегодня с тобой целоваться я больше не буду. Бакуго приподнял бровь. – И почему это? Собственный голос звучал так, словно он долго и настойчиво на кого-то орал. Ну, или самозабвенно целовался два с лишним часа без перерыва. – Потому что ещё хоть один поцелуй, – Киришима даже указательный палец вытянул в его сторону, – и у меня отвалятся губы. И это будет обидно, потому что я собираюсь отдохнуть и потом целовать тебя снова и снова, а с отвалившимися губами это будет затруднительно. – Ничего у тебя не отвалится, не выдумывай. – Не отвалится? Чувак, я буквально не чувствую нижнюю половину лица, мне даже говорить тяжело. – Вот и молчи, – отрезал Бакуго, опускаясь на соседнюю подушку и закидывая руки за голову. «Я собираюсь целовать тебя снова и снова» стучало в висках набатом. Он покосился на Киришиму, задумчиво трогавшего губы и челюсть, и, нахмурившись, отвёл взгляд. Он думал, что, поцеловав наконец Киришиму так, как ему хотелось, почувствует себя свободнее. Хотя бы на короткое время, ведь это логично – когда ты наконец пробуешь то, что тебе нравится, ты какое-то время, но чувствуешь себя сытым? Он целовал Киришиму так, как ему хотелось, долбанные два с половиной часа. Он, чёрт возьми, едва ли не сожрал его в буквальном смысле. И всё, что он чувствовал – ему хотелось ещё. Да ну всё нахер. Киришима немного посопел сбоку, затем осторожно придвинулся ближе. – Ой, Бакуго, – он приподнялся на локте. – А можно я у тебя ночевать останусь? – С хера ли? – спросил Бакуго, не глядя на него. Киришима пожал плечами. – Лень в комнату идти. Да и ноги после поцелуев ещё дрожат, – он шутливо толкнул его в бок, и Бакуго зарычал. Киришима хихикнул. – Серьёзно, чувак, так... – Кто-то жаловался, что от нескольких поцелуев у него едва не отвалилась нижняя челюсть вместе с задницей, и молил об отдыхе, а теперь вместо того, чтобы послушно отдыхать, болтает без передыху, – Бакуго скосил на него сощуренный глаз. – Не знаешь, кто это может быть? – Намёк понят, – Киришима примирительно поднял руки. – И задница у меня не отваливалась, между прочим. – Могу организовать. – Так как насчёт ночёвки? Бакуго вздохнул. – Чёрт с тобой. Оставайся. Киришима замычал что-то довольно, переворачиваясь в кровати и выключая ночник. Комната снова погрузилась в темноту. Затем кровать скрипнула, и Бакуго хрипло охнул в голос от неожиданности – Киришима лёг на него всем весом, подсунув под него руки и устроив голову на груди. Бакуго несколько раз толкнулся телом в сторону, пытаясь его сбросить. Киришима держался крепко – Бакуго даже почувствовал, как он ткнул его пальцами в бок, словно пытаясь утихомирить. – Кажется, я разрешил остаться ночевать у меня, а не использовать меня самого в качестве кровати, – прохрипел он. – Одно другому не мешает, – пробормотал Киришима. Кончиком носа он потёрся о ямочку между виднеющимися в вороте майки ключицами, и Бакуго замолк. Одно дело – просто хриплый голос. Совсем другое – хриплый и в придачу срывающийся из-за подобной сущей мелочи. Холодный нос, тычущийся ему в шею. И правда ведь, сущая мелочь же. Какого чёрта тогда это ощущение, что сорвался не только голос, но и он сам, с огромной высоты, и полетел вниз на полной скорости так, что внутренности совершили сальто? – Какого хрена у тебя нос холодный, лето же почти, – выдавил он. – Согреешь? – невинным тоном поинтересовался Киришима, приподнимая голову. – Заткнись. Бакуго рывком вытащил из-под них одеяло и накинул сверху. Одеяло накрыло Киришиму почти полностью, он мотнул головой несколько раз, щекоча ключицы кончиками волос. Внутри опять всё словно оборвалось. – Так и собираешься на мне верхом спать? – недоверчиво поинтересовался Бакуго. Вместо ответа Киришима с довольным вздохом поелозил по нему щекой, явно устраиваясь удобнее. Бакуго попытался спихнуть его ещё раз, но он даже не шелохнулся, только крепче сцепив руки вокруг его пояса. Бакуго, оскалившись, стиснул зубы. Даже непонятно было, что бесило больше – откровенная наглость Киришимы или собственное глубоко внутреннее, но отлично осознаваемое нежелание, чтобы он куда-нибудь девался. Ни из его жизни в целом, ни из его комнаты в частности. Ни из комнаты, ни из кровати, ни с него самого. Наверное, всё же второе – к наглости Киришимы ему было не привыкать, а собственная из ниоткуда взявшаяся мягкотелость всё ещё выбивала из колеи. – Да ладно тебе, – бормотнул Киришима ему в майку. – Мы уже целовались два с половиной часа только что, почему бы не пообниматься оставшиеся восемь с половиной до подъёма? – Я тебя обнимать не собираюсь, – отрезал Бакуго, сцепляя руки под головой для верности в замок. – Главное, что разрешаешь обнимать себя. И опять – не видя его лица, Бакуго почувствовал его улыбку. Словно солнечный лучик коснулся сердца. Нихрена, конечно, не согрел, потому что его сердце холодное, и чёрствое, и каменное, и ему не нужно ни солнце, ни всякие его лучики, оно и так прекрасно справляется, пусть и в последнее время с перебоями, но. Всё-таки коснулся ведь. – Чёрт с тобой, – повторил он. – Дрыхни. – Ммм, спокойной ночи. – Надеюсь, тебе приснятся самые мерзкие кошмары. Киришима тихо фыркнул.

***

Бакуго проснулся незадолго до будильника. За окном уже расцвело, судя по далёким отзвукам голосов где-то внизу, кто-то из совсем ранних пташек класса занимался утренней пробежкой вокруг общежития. Киришима тоже частенько к ним присоединялся, кстати, но сейчас... Бакуго скосил глаза вниз. Киришима так и спал у него на груди, прижавшись щекой и обняв руками. Не сменив позу, даже не шевельнувшись, похоже, за ночь. Вот каменюка же ходячая. Лежащая, точнее. На нём лежащая. Было не очень-то и тяжело, на самом деле, хотя Киришима и придавливал его к кровати своим телом. Было как-то даже немного... приятно? Тяжесть была... да, пожалуй что приятной. Тёплой, сонно, успокаивающе дышащей, доверчиво прижавшейся, пахнувшей каким-то дурацким, но тоже приятным шампунем – красная макушка, торчащая из-под одеяла, почти что касалась его подбородка. Тяжесть была... хорошей. Тяжесть была... как будто бы... родной. Киришима спал у него на груди, и Бакуго, словно оцепенев, впитывал это ощущение. Странное, непривычное желание внутри, ревя, набирало обороты. Неслось по венам, закручиваясь в спираль и сметая всё на пути, словно его же Гаубица, непреодолимое и неостановимое, готовое порвать любое сопротивление в клочья – хотя сейчас, когда никто, даже Киришима, не мог ничего увидеть, Бакуго не хотел ему сопротивляться. Он немного неловко обхватил Киришиму за пояс руками. Чуть помедлив, подтянул его немного вверх, так, что его макушка теперь утыкалась ему в шею. И, затаив дыхание, прижал его к себе, зарываясь лицом в красные пряди. Захотелось заорать. Или взорвать что-нибудь, потому что захлестнувшие его эмоции грозились порвать его самого на части. Даже дышать опять стало тяжело. Бакуго медленно выдохнул и едва ощутимо, чуть-чуть, потёрся о макушку носом. Волосы мягко мазнули по лицу. Дурацкий – приятный – запах шампуня в один момент заполнил не только лёгкие, но и, кажется, всё тело. Орать хотелось всё больше. Киришима всё так же тепло сопел ему в шею, обнимая за пояс, и Бакуго обнимал его в ответ. Происходящее ощущалось как какая-то параллельная вселенная. До звонка будильника оставалось семь минут. Из них Бакуго позволил себе ещё две. Когда минутная стрелка перескочила на цифру «пять», Бакуго, стиснув зубы, разжал руки. Обхватив Киришиму за запястья, с усилием расцепил их, развёл в стороны и одним резким движением скинул его на соседнюю подушку. И так же резко поднялся на ноги – так, что сонно заморгавший Киришима увидел только его спину на фоне окна. – До-доброе утро? – зевнул он, потирая глаза кулаками. – Станет добрым, как только ты отсюда уберёшься, – буркнул Бакуго, хватая висящее на стуле полотенце. Киришима лишь улыбнулся и, ещё раз зевнув, со вкусом потянулся, уперевшись ладонями в спинку кровати. Бакуго поймал себя на том, что следит, как ползёт вверх его футболка, открывая полоску тёплой кожи, и разозлился. Полотенце полетело обратно на стул. Киришиме в лицо прилетел учебник. – Опять опоздать хочешь? – рявкнул Бакуго, отправляя вслед за учебником тапочки. Киришима поспешно подхватил телефон, чтобы не получить им в лоб следующим. – Нет-нет, – он замахал руками и встал с кровати. – Никаких опозданий, видишь? Тем более сегодня же наш кино-четверг, кому охота влезать в наказания и лишиться часов отдыха? Бакуго фыркнул. – У тебя оценки стучатся в дно и просят их впустить, а всё, что тебя волнует – это часы отдыха? – Отдых тоже важен. И полезен. И приятен... – Или ты улыбку гасишь сам, или я гашу её кулаком, как тебе такая альтернатива? Киришима засмеялся. Пару секунд он ещё стоял на месте, чуть подавшись вперёд и задумчиво разглядывая Бакуго, словно прикидывая что-то в уме, а затем качнул головой и шагнул к двери. – Увидимся на завтраке! – крикнул он через плечо и вышел в коридор. Бакуго смотрел на то место, где он только что стоял, сжимая в руке полотенце. Почему-то ему казалось, что Киришима только что хотел поцеловать его ещё раз.

***

На этот раз Киришима успел уложить волосы и повода смотреть на него вроде как не давал. Руки не взлетали к волосам ежеминутно, привлекая внимание, и пряди не касались дразняще щеки, но Бакуго смотрел всё равно. Кажется, даже чаще, чем вчера. Потому что у Киришимы на щеке снова был отпечаток. Только на этот раз не подушка. Бакуго нашарил в воротнике рубашки тонкую цепочку. Кулон подарили ему ребята на день рождения. На удивление не бесячий, даже прикольный и явно выполненный на заказ – большая красная «✖» с двумя чёрными точками, точная копия фирменного символа его геройского костюма. Видно было, что старались. Бакуго тогда не опустился до пространных благодарностей, только буркнул, что «норм, сойдёт», но кулон надел в тот же вечер и с тех пор не снимал. На его взгляд, это была наивысшая благодарность, которую только можно было от него ожидать, и класс явно это осознавал, потому что «норм, сойдёт» тогда пропустили мимо ушей, а процесс надевания кулона на шею сопровождался довольными улыбками и радостным перехлопыванием. Цепочка была достаточно длинной, чтобы прятать кулон и в геройском костюме, и в повседневной одежде, если потребуется. И достаточно длинной, чтобы достать до того места, где вчера вечером наглый Киришима прижался к нему щекой, и оставить на ней чёткий вдавленный след от кулона. Большая «✖» и две крошечные, чуть более слабо отпечатавшиеся, но всё равно отлично различимые точки. У Киришимы на щеке отпечатался его фирменный знак. Знак Граунд, мать его, Зеро красовался у него на щеке и сходить в самое ближайшее время явно не надумывал – всё же кулон не был мягкой подушкой, и Киришима проспал на нём все восемь с лишним часов, было время как следует впечататься. И это знали и видели все – и те, кто подходил к Киришиме поздороваться (Бакуго каждый раз ловил на себе новый любопытно-удивлённый взгляд) – и сам Киришима тоже. Бакуго замечал, как он пару раз задумчиво касался следа пальцами, словно повторяя его контуры. Киришима был помечен им. Бакуго хотелось заорать снова. У него было ощущение, что у него под рёбрами, глубоко внутри, скопилась херова туча воздушных шариков. Их было слишком много, они давили, распирали, щекотали изнутри и мешали дышать, и Бакуго казалось, что если он повернётся слишком резко или вдохнёт слишком глубоко, то они разорвутся и разорвут его тоже, оставив с огроменной дырой в груди. Бакуго с детства ненавидел воздушные шарики. Бакуго ненавидел это щекочущее рёбра чувство. Но... ему... нравился Киришима, и если это чувство вызывал он, похоже, выбора у него не было. Киришима наклонился вперёд, чтобы лучше услышать то, что говорил ему Каминари, и, зубасто улыбнувшись, расхохотался, хлопая его по плечу. Бакуго скользнул по его зубам взглядом, почувствовав, как мелко закололо царапинки на внутренней стороне губ. Поцеловать его – прямо в эту зубастую, солнечную улыбку – хотелось до дрожи. Он был уверен, что, если бы Киришима потянулся всё-таки поцеловать его утром, он получил бы кулаком в живот, а отнюдь не губами в губы – и был уверен, что и Киришима это знал, поэтому и не потянулся – но сейчас он об этом немного... жалел. Бакуго сжал зубы. Он не должен был позволять себе целовать его вчера. Это только разожгло аппетит, а отнюдь его не утолило. Но он всё же поцеловал – и обнял в ответ, и теперь приходилось справляться с последствиями. Киришима поймал его взгляд и, повернувшись, улыбнулся шире. Бакуго, закатив глаза, отвернулся к окну. Грудь распирали грёбанные воздушные шарики, губы всё так же кололо, и орать хотелось по-прежнему. Всё было гораздо хуже, чем хреново.

***

Традиция смотреть всем классом фильмы по четвергам появилась где-то спустя три месяца после начала учебного года, когда все как следует обжились в общежитии. Один из многочисленных развлекательных каналов взял за правило каждый четверг с утра до вечера крутить геройские картины – и недавно вышедшие новинки, и добротную, давно полюбившуюся зрителям классику. Учитывая, что количество существующих фильмов о героях давно перевалило за десяток тысяч, запас у канала был солидный, и четверги определённо было чем заполнить и даже рассортировать. То косяком шли фильмы о героях с водяными причудами, то о героях с причудами огня, то фильмы о победах Всемогущего над разнообразными злодеями в хронологическом порядке – четверг никогда скучным не был, и все, мало-мальски листающие каналы в свободное время, об этом знали. Вначале в гостиной перед огромным экраном собирались маленькими группками, по два-три человека, потом прибивалось всё больше народу, пока однажды диваны и пол перед ними не забили все двадцать учеников 1-А класса, наблюдавших, затаив дыхание, как один из кумиров их детства, сверкающий герой Алмаз, лихо расправляется по очереди с контрабандистами, ворами и наёмниками. Фильмы они знали наизусть, но меньшего удовольствия от их просмотра не получили. Тогда-то Мина и предложила название – «кино-четверг». И тогда же они договорились по четвергам побыстрее разбираться с тренировками и домашней работой, чтобы успеть в гостиную к пяти часам – именно в пять часов обычно начинался марафон популярнейших ди- и трилогий, так что было намного интересней смотреть что-то, объединённое общим сюжетом, да и больше, чем два-три фильма, они всё равно отсидеть не могли. Сегодня в программе была премьера фильма о Плеядах, семи сёстрах-близнецах, чьи причуды позволяли им контролировать семь аспектов погоды, а совместная атака могла стереть с лица Земли средних размеров город. Девочки по традиции принесли напитки и попкорн, Момо раскидала по полу удобные подушки – на диванах помещались не все, да и многие в процессе просмотра норовили сползти на пол и разлечься там. Бакуго с самого начала устроился на полу, окружив себя тремя подушками. Киришима, завернувшийся в плед, уселся рядом, устроил между ними миску с попкорном и прижался плечом. Закинул горсть попкорна в рот и с воодушевлением уставился в телевизор. Бакуго покосился на него и закатил глаза. Несмотря на то, что Киришима выглядел полностью погружённым в фильм, он прекрасно знал, чем всё закончится. Уже к концу вступительных титров плед был накинут и на плечи Бакуго тоже, а рука Киришимы привычно обвила его за пояс. К середине фильма Киришима обнимал его уже двумя руками, уткнувшись в плечо щекой. Когда началась вторая часть, Бакуго осознал, что Киришима сидит, привалившись спиной к дивану, а сам он развалился у него на груди, и Киришима, обхватив его поперёк живота, в самые кульминационные моменты сжимает его что было силы и воодушевлённо дышит ему в макушку. Нормальные люди – не то чтобы он считал одноклассников нормальными, но – для этих целей взяли себе подушки. Киришима же, по-видимому, решил обойтись им. Бакуго покрепче сжал коленями сползающую миску с попкорном и запустил туда руку. Думать о происходящем он отказывался категорически.

***

По комнатам они расходились, возбуждённо гомоня – фильм вышел хоть и слегка слишком фантастичным, но интересным, и обсудить его хотелось всем. Шоджи остался внизу помогать девочкам, поэтому на своём этаже Бакуго и Киришима вышли одни. Киришима, не переставая, болтал всю дорогу от гостиной и замолчал, только когда они остановились напротив двери, ведущей в комнату Бакуго. – О, уже пришли? – он взлохматил себе волосы и улыбнулся. – Странно, сегодня время летит как-то слишком быстро, даже не замечаешь. Знаешь, я бы и ещё от одного фильма не отказался. Здорово мы всё-таки посидели. – Особенно что посидели, – буркнул Бакуго, засовывая руки в карманы и отворачиваясь. Улыбка Киришимы стала шире. Он опять замер в той же странной, напряжённой позе, что и утром, подавшись вперёд и вглядываясь ему в лицо – сейчас Бакуго отчётливо видел, как его зрачки скользили вверх-вниз, с его глаз на губы и обратно. В какой-то момент они задержались на губах, дрогнув, расширились, Киришима странно дёрнул горлом, и Бакуго понял, что, в отличие от утра, сейчас он делать шаг назад не будет. Он сделает шаг вперёд. Словно услышав его последнюю мысль, Киришима шагнул к нему и поцеловал его в губы. И никто не мог винить Бакуго в том, что это осторожное прикосновение снесло ему голову. Он хотел поцеловать его всё утро. Он хотел поцеловать его весь день. Он лежал в его руках, внизу, в гостиной, чувствуя его улыбку, которую Киришима то и дело прятал в его волосах – и хотел запрокинуть голову и сцеловать эту улыбку с его губ. Он действительно умудрился разбудить вчера в себе странного монстра, питающегося не страхом и ужасом людей, как прежний, а поцелуями с Киришимой, но сейчас это казалось чем-то третьестепенным. Это – был их первый поцелуй за сегодня, и чёрта с два он будет единственным. Явно намеревающийся просто невинно чмокнуть его Киришима не ожидал, что его прижмут к себе и начнут агрессивно целовать, но против он не был точно. Он отвечал охотно, всё с тем же уже знакомым удовольствием, обнимая его за плечи и чуть их поглаживая – словно успокаивая едва ли не атакующего его губы Бакуго и побуждая его целовать их медленнее. Он коротко, довольно дышал ему в губы, улыбаясь как ненормальный и, кажется, даже посмеиваясь тихонько – Бакуго сложно было расслышать, потому что пульс в висках отбивал бешеную канонаду, заглушающую всё вокруг. Он то и дело переступал с ноги на ногу, стараясь оказаться к нему как можно ближе и плотнее. И отстранился – снова – едва Бакуго успел войти во вкус. Бакуго даже зарычал от разочарования. Отстраниться полностью Киришиме уже привычно не дала лёгшая на затылок рука. – Что ты там сказал вчера? – спросил его Бакуго, пристально вглядываясь в расширенные алые глаза. – Насчёт поцелуев? Что хочешь целовать меня снова и снова? Киришима медленно кивнул. – Снова. И снова. И снова. Очень, очень долгое время. Месяцы. Годы, – он снова скользнул взглядом на его губы, и голос его, сорвавшись, дрогнул. – Всю жизнь, если позволишь. Бакуго обхватил его лицо ладонями, пинком раскрывая дверь.

***

Они ввалились в комнату тесным клубком переплетённых губ и рук, и Бакуго каким-то краем сознания порадовался, что, в отличие от Киришимы, свою комнату он держал в идеальном порядке, и на полу не валялось ничего лишнего – у Киришимы они давно споткнулись бы о гантели или ещё какую-нибудь подобную херовину и рухнули бы на пол. Сейчас же единственным препятствием на их пути стала кровать, и Бакуго, почувствовав, как её край ткнулся ему под колени, с готовностью упал на неё спиной, увлекая за собой Киришиму. Они несколько раз перекатились по одеялу, продолжая целоваться. По-прежнему сжимая лицо Киришимы в ладонях, Бакуго мягко провёл большими пальцами у него за ушами – и Киришима вдруг, сдавленно застонав, поспешно оборвал поцелуй и спрятал лицо у Бакуго в шее. Застыв, Бакуго оторопело уставился в потолок, чувствуя, как часто, прерывисто дышит в него Киришима, прижимаясь к шее влажными губами. Грудь разрывало на части. – И какого чёрта ты вытворяешь? – сипло спросил он. Киришима со свистом втянул в себя воздух – Бакуго физически почувствовал, как у него в мозгах что-то взорвалось – и приподнялся на локтях. – Я?.. – он запнулся, откашлялся и снова посмотрел на него. – Вытворяю... я? – Ну не я же, – ухмыльнулся Бакуго, снова – и на этот раз куда медленнее – поглаживая пальцами то же местечко у него за ухом. У Киришимы потемнели глаза. Бакуго завороженно смотрел, как яркий алый цвет словно подёргивается дымкой, становясь густым и тёмно-красным, почти сливающимся с расширившимися зрачками, в глубине которых пылало столько чувств – что он, не выдержав, потянулся к нему снова, только чтобы всё-таки не заорать. ...От отвратительной привычки первым прерывать поцелуй Киришиму стоило отучить непременно, решил он спустя несколько минут, когда тот опять навис над ним, тяжело дыша. – Сейчас, – Киришима со всей серьёзностью сдвинул брови, и Бакуго едва не начал целовать его снова, – сейчас или останавливаемся мы, или останавливается моё сердце. Выбирай. – Ммм, – протянул Бакуго. Пальцы опять обвели так понравившееся ему – и не только ему – местечко, только на этот раз почти сразу же скользнули ниже, мягко проводя вдоль по линии челюсти. Киришима отчётливо заскулил. Бакуго ухмыльнулся во весь рот, одним резким движением опрокидывая его на спину, и сам завис над ним сверху. Взгляд ткнулся в выглядывающие из футболки острые, словно вырезанные ключицы, напряжённую шею и едва заметно пульсирующую сбоку маленькую венку. Интересно, ему ведь было приятно, когда Киришима касался его шеи губами? А что, если... Он наклонился и осторожно тронул венку языком. На кончике с силой забился пульс. От внезапного желания укусить зашумело в голове. – Бакуго, – пробился через шум голос Киришимы, вцепившегося мёртвой хваткой в его футболку. – Пожалуйста... Бакуго кинул на него исподлобья взгляд. – Что? – он коснулся венки ещё раз, теперь губами, слегка прихватывая – плотная, упругая, и впрямь – укусить бы, – и нехотя поднял голову. – Остановиться? Киришима смотрел на него долгую – безумно долгую – секунду, дыша так, словно только что лидировал в гонке Спортивного фестиваля, и почти что страдальчески морща лоб. И затем приподнялся на лопатках, просяще вытягиваясь навстречу. Кажется, на этот раз Бакуго всё же засмеялся ему в губы. *** Как же ему это нравилось. Нравилось. Нравилось. Целоваться хотелось до бесконечности. Особенно с Киришимой. Только с Киришимой. С Киришимой, который, казалось, слетел с катушек. Который в открытую – и теперь Бакуго слышал это отлично – постанывал в поцелуй. Который стискивал его бёдра коленями, пытаясь даже так прижать его к себе. Который выгибался навстречу, стараясь коснуться грудью, и, забравшись ладонями ему под футболку, то вырисовывал там непонятные узоры у него на спине, то просто водил вдоль линии позвоночника пальцами, перебирая выступающие позвонки. Который не пытался больше отстраниться, напротив – недовольно выдыхал всякий раз, когда Бакуго отрывался, пытаясь сделать глоток воздуха, притискивая его к себе ещё сильнее и принимаясь целовать подбородок – и в воздухе переставал быть смысл, потому что Бакуго начинал задыхаться. Который, казалось, делал всё, чтобы его хотелось целовать ещё и ещё. У него было охренительное тело, особенно для подростка – даже для подростка-героя. Крепкие мышцы словно сами просились под пальцы, а на каждое прикосновение Киришима отзывался так, что и трогать хотелось тоже – снова и снова, выискивая каждый раз новое чувствительное местечко. И Бакуго трогал. Изучал. Целовал. Снова. Снова. Снова. ...когда сил не осталось даже на простое прикосновение губами, на часах была чёртова половина двенадцатого ночи. Киришима без слов подлез ему под бок, едва Бакуго дотянулся головой до подушки, и отрубился даже раньше, чем успел укрыться одеялом. Бакуго закрыл глаза, чувствуя, как колотится в пересохшем горле не помещающееся уже в груди сердце. Губы ныли почти до боли. Хотя, судя по солоноватому привкусу, и не почти. Даже под закрытыми веками плыло – перегруженное ощущениями, совершенно не привыкшее к такому сознание, которому наконец дали отдых, спешило окунуться в спасительный сон, пока сошедший с ума хозяин не решил, что почти четыре часа беспорядочных поцелуев всё-таки недостаточно. Почти. Четыре. Часа. И... всё равно недостаточно. Действительно – с ума сошёл. «Надо ещё больше, – сонно пообещал себе Бакуго, натягивая поверх себя и Киришимы одеяло. – В следующий раз – ещё больше».

***

Он опять проснулся до того, как прозвенел будильник. Учитывая расплывшуюся в утреннем свете лёгкую серость, до нужного времени оставалось не меньше получаса, а то и больше, но протянуть руку и взять телефон, чтобы посмотреть точно, он не мог. Он обнимал Киришиму. Киришима всё так и спал – каменюка же, ну правда – у него под боком, уткнувшись носом ему в шею. Одна из рук Бакуго лежала у него под головой, вторая крепко обхватывала его поперёк пояса, и Бакуго, пошевелившись, понял, что ещё и забросил Киришиме на бедро свободную ногу, хотя и понятия не имел, когда и как – засыпал он вообще-то в своей обычной позе на спине. Главное, что выбраться из такого переплетения, не разбудив Киришиму, было невозможно. А будить... что-то как-то не хотелось. Бакуго тихо зевнул ему в макушку. Что ни говори, а спать вот так с Киришимой было одним удовольствием. Он не ёрзал, не толкался во сне, не пытался перетянуть одеяло или сдвинуть Бакуго к краю кровати, он просто... прижимался к нему, умиротворённо сопя в шею. Он даже не храпел. Идеальный, блять. Идеальный. Забавно даже. Его идеальность была продумана давно и прочно, разлинована и распланирована, пункт за пунктом ведущая к исполнению его главной мечты. Его идеальность сформировалась в далёком детстве, и ещё тогда он твёрдо решил, что никто и ничто не помешает ему воплотить её в жизнь – сколько бы времени ни потребовалось на это. И он старательно её всё это время воплощал. Его отличные оценки. Его отточенная причуда. Его чётко подобранное окружение. Его будущее первое место в топе героев. Что же в его идеальности забыл Киришима? Когда вообще в неё успел забраться Киришима? Бакуго задумчиво пошевелил зажатой между подушкой и Киришимой рукой. Пожалуй, он мог бы сейчас выбраться. Если очень постараться, получится и не разбудить. Бакуго даже знал, как – чуть приподнять Киришиме голову, высвободить руку, выбраться из оплетающих его объятий, уложить Киришиму обратно, можно даже одеяло снова накинуть – чтобы не проснулся от холода раньше времени, – и уйти. Да куда угодно, хоть на ту же пробежку, звуки которой уже начали доноситься из окна. Он видел каждое своё действие, он чувствовал горячее напряжение в мышцах – как бывает за секунду до того, как ты сделаешь какое-то движение, он даже не сомневался, что в любой момент может запросто встать. Но он не хотел. Он так и лежал, чувствуя разливающуюся по руке тяжесть – Киришима, наверное, спал на ней всю ночь и здорово отдавил, чувствуя мягко касающееся шеи дыхание, чувствуя подрагивающие кончики пальцев лежащей у него на спине ладони, чувствуя всё тот же знакомый уже запах шампуня, чувствуя, как бьётся сердце плотно прижавшегося к нему Киришимы, чувствуя, что его футболка задралась во сне, и его собственные пальцы наполовину касались горячего, мерно двигающегося в такт сонному дыханию бока. Чувствуя так много всего. В его разлинованной и распланированной жизни никогда подобного не было. И это не было плохо. Это было... хорошо. Сейчас, с Киришимой в обнимку, ему было хорошо. Идеально, на самом деле. Бакуго сдавленно выдохнул и зарылся Киришиме в волосы, обнимая его ещё крепче. Киришима чуть пошевелился от его усилившейся хватки, мазнув кончиком носа по его ключицам. ...Из его объятий он выбрался лишь только когда наконец зазвенел будильник. И от вида сидящего рядом на кровати, сонного, зевающего Киришимы, неохотно потирающего глаза, внутри было необычайно тепло.

***

Сегодня на Киришиму на уроках косился не только он сам. Почти каждый в классе нет-нет, да и бросал на него искоса взгляд и тут же отворачивался, пряча в воротник пиджака улыбку. Почти каждый – кроме Бакуго. Бакуго не отворачивался. Бакуго с удовольствием ел его глазами, глядя, как Киришима, едва заметно розовея скулами, разговаривал с пытающейся казаться невозмутимой, но то и дело срывающейся на прихихикивание Миной. Распухшими, раскрасневшимися губами он мог запросто перещеголять даже Сато. Бакуго ещё пока не считал себя прямо-таки экспертом, но уже успел понять, что у Киришимы была поразительно нежная кожа – особенно для человека с подобной ему причудой. Он запросто мог, активировав её, выдержать прямое попадание из огнестрельного оружия без единой царапины и даже не почесаться после сильнейшей атаки самого Бакуго, но без причуды на нём расцветали синяки даже от несильного щипка. Бакуго помнил, как давно, ещё на первом году их обучения, когда они все вместе создавали на полигоне Цементоса свои атаки, Киришима жаловался на это в раздевалке – что может крушить бетонные стены голыми руками, но стоит только снять причуду, как следы на коже оставляли просто отскакивавшие от пола крошечные кусочки камня. Он тогда и понятия не имел, что ему выпадет возможность проверить его слова на личном опыте. Так что не было ничего удивительного в том, что после вчерашних поцелуев, наложившихся ещё и на позавчерашние, у него так распухли губы. Вполне вероятно, что и под школьной формой Киришима неслабо был разукрашен следами от его пальцев, особенно на спине и боках – Бакуго даже не думал сдерживаться, цепляясь за него вчера. Он снова посмотрел на Киришиму – тот по-прежнему разговаривал с Миной и подключившимся к беседе Серо, и те всё так же давили смешки – и почувствовал, как рот сам собой растягивается в довольной ухмылке. Пожалуй, это было даже лучше, чем знак Граунд Зеро на щеке. ...Вошедший в класс Иида принялся раздавать их вчерашние тесты, привычно объясняя, что до прихода учителя нужно выписать и прорешать отмеченные в них ошибки. Бакуго выхватил протянутый ему листок, бросил взгляд на цифру «98» в ярко-красном кружке и с ещё более довольным видом откинулся на стуле назад, упираясь в парту коленями. Его отличные оценки. Его отточенная причуда. Его будущее первое место в топе героев. И его Киришима. Его идеальность шла вперёд полным ходом.

***

Для тренировочных занятий их загнали на один из полигонов и перемешали с классом B, разбив на пары для спарринга. Бакуго достался какой-то недомерок, чьё имя он так и не запомнил и не собирался запоминать – в В-классе было лишь несколько человек, которых он считал достаточно достойными, чтобы помнить об их именах и причудах, и все они в спарринг-партнёры достались не ему, так что, влёгкую вынеся пресловутого недомерка всего лишь парой направленных взрывов и заработав от Айзавы усталый взгляд и символическую повязку победителя, Бакуго ввалился в комнату управления, где перед экраном уже собралась толпа – и те, кто уже победил в своём поединке, и те, кто должен был вот-вот выйти на поле. Киришимы среди них не было. Бакуго и не ждал, в общем-то – ему в партнёры достался Тецутецу, так что они наверняка сейчас болтали где-то неподалёку от своего поля. Помешанные на мужественности придурки. Он отказывался замечать, что в сторону Киришимы эта мысль прозвучала почти что с нежностью. Промелькнули бои Яойорозу и Кендо, Тсую и Шиозаки, Оджиро и Цунотори. Бакуго с лёгким оттенком удовольствия понаблюдал, как Серо, особо не напрягаясь, спеленал и выбросил за пределы площадки Моному. Наконец на экране появился Киришима. Бакуго опустился в одно из освободившихся кресел. Нет ничего более сложного, чем бой одинаковых или схожих по свойствам причуд – особенно если их обладатели настроены если не на смертоубийство, то на серьёзную драку как минимум. Бакуго знал, насколько сильно Киришима усовершенствовал своё укрепление со времён Спортивного фестиваля, но было бы глупо думать, что Тецутецу останется на том же уровне. В итоге вышло занятно – Тецутецу умудрился создать для себя тоже нечто вроде Несокрушимого режима из стали, став похожим на странного стального дикобраза, и они с Киришимой сцепились в центре площадки в рукопашную, сыпля во все стороны искры и пропахивая друг другом бетонный пол. Когда поднявшееся после последнего удара – Тецутецу схватил Киришиму за запястья и швырнул его в стену, прыгая туда следом – густое облако бетонной пыли наконец развеялось, все собравшиеся перед экранами увидели, что Киришима стоит, гордо вскинув вверх кулаки, по которым струилась кровь, а у его ног звёздочкой и явно в полуотключке развалился Тецутецу. Вышедший следом на поле Айзава накинул Киришиме на шею повязку и указал в сторону противоположного выхода – видимо, советуя направиться в медицинский отсек. Киришима кивнул в ответ, слегка поморщившись, встряхнул ладонями, прижимая их к груди, а затем, подняв голову и безошибочно найдя камеру, широко улыбнулся на весь экран. Бакуго почти физически почувствовал, как взгляды всех находившихся в комнате одноклассников – и не только их – устремились к нему, и даже не стал сдерживать самодовольную усмешку. Не один он знал, кому именно предназначалась эта улыбка. И правильно.

***

В медицинский отсек Киришима, само собой, не направился. И к Исцеляющей девочке не заглянул тоже. Он искренне считал, что пустяковые царапины, полученные, тем более, по его собственной небрежности, не стоят того, чтобы их лечила чья-та причуда, и хотя во взглядах на то, что следует считать пустяковыми царапинами, он и подавляющее большинство окружающих расходились, Киришима упрямо стоял на своём. Поэтому, когда их всех наконец распустили по общежитиям, Бакуго, наскоро смыв пыль и переодевшись, уверенно зашёл к Киришиме в комнату. – А к Исцеляющей Девочке обратиться не пробовал? – скептически поинтересовался он, прикрывая за собой дверь и глядя, как Киришима, путаясь зубами в бинтах, пытается перетянуть глубокие трещины в обеих ладонях. – Фифня же, – невнятно проговорил Киришима, отплёвываясь от бинта. – Тьфу ты. Зарастёт – даже заметить не успею, только надо потуже перебинтовать, чтобы мазь не смазалась. Знаешь, какая вещь? Тамаки-семпай советовал, у него постоянно мелкие травмы от причуды бывают. – Твой Тентакли-семпай – полный социофоб и наверняка просто очкует идти в лазарет, где придётся общаться с кучей людей, – отрезал Бакуго, подходя к нему и отбирая бинт. Киришима поджал губы, но спорить не стал. – Ты-то чего очкуешь? – Не очкую я, – пробормотал Киришима. – Просто правда ведь пустяк, само затянется. – Особенно если завязывать бинты зубами. Киришима виновато пожал плечами, укладывая сложенные ковшиком ладони себе на колени. Бинты сползли почти полностью, всё ещё кровоточащие местами трещины неровным слоем покрывала густая, желтоватая, на удивление неплохо пахнущая мазь. Даже любопытно было, как он её наносил – судя по всему, двигать пальцами Киришима особо не мог, чтобы не потревожить раны. – Придурок ты, – подытожил Бакуго и опустился на кровать рядом с ним. – Давай сюда свою чудо-мазилку. Бинты, надеюсь, не все сжевать успел? Киришима странно на него покосился, но толкнул носком нижний ящик прикроватной тумбочки. Бакуго заметил выглядывающий оттуда бело-синий бок упаковки с бинтами и довольно кивнул. – Лапы вытянул, – скомандовал он и, когда Киришима протянул ему руки, принялся аккуратно вычищать испачканные кровью ладони сложенным в несколько раз бинтом. Киришима морщился, но молчал. Когда крови больше не осталось, Бакуго открутил пододвинутую к нему увесистую стеклянную баночку и стал втирать в трещины пахнущую чем-то травяным мазь. Чуть обожжённые сегодня подушечки пальцев немедленно стало знакомо колоть и пощипывать – Тентакли-семпай не обманул, мазь определённо была заживляющей. Закончив обрабатывать, он разорвал упаковку с бинтами и начал сноровисто обматывать ладони, стараясь, чтобы повязка получилась достаточно тугой, но не чрезмерно – ему самому, регулярно получающему подобные травмы, было прекрасно известно, насколько мешали и бесили слишком плотно перебинтованные ладони. За всё это время Киришима не проронил ни слова. Только выполнял послушно указания – «поверни ладони», «прижми пальцы», «выпрями кисть» – и с по-прежнему странным видом бегал взглядом с ладоней на лицо Бакуго, непонятно чему хмурясь. Это настораживало. И напрягало. Поддавшись непонятному настроению и тоже нахмурив брови, Бакуго зашвырнул использованные бинты в мусорную корзину у дальней стены и со стуком поставил баночку с мазью на прикроватный столик. – Вот, – он демонстративно переложил забинтованные ладони со своих колен обратно на колени Киришимы, и тот, вздрогнув, в очередной раз поднял на него свой странный взгляд. – Там мази ещё полно, хоть весь умажься, если придурь не позволяет пойти и исцелиться. Хотя ты мог бы сэкономить кучу време... Договорить ему не дали прижавшиеся к его губам горячие губы. ...Это было сложновато назвать поцелуем – Киришима именно что просто прижался губами, не шевелясь, плотно к нему прильнув и коротко, заполошно дыша носом – но сердце пропустило удар с поразительной готовностью. Бакуго даже выдохнул от удивления – так Киришима его ещё не целовал. – Извини, – пробормотал он, не отрываясь, и, не глядя, нашарил перебинтованными руками его запястья и неловко сжал. – Не смог удержаться. Бакуго перехватил его руки и притянул ещё ближе к себе. – Так не удерживайся, – серьёзно сказал он, заглядывая ему в глаза. Просить дважды Киришиму не пришлось.

***

Таких поцелуев у них действительно не было. Киришима словно ластился к нему, мягко лаская губы и всё время пытаясь погладить его руками – бинты мешали, он то и дело шипел, когда, забывшись, сжимал ладони, но лезть не переставал. Десятки коротких, быстрых, до странности нежных поцелуев обрушивались на губы Бакуго один за другим, и в какой-то момент он понял, что просто не успевает на них отвечать. Он просто сидел, беспорядочно открывая навстречу губы и даже не всегда попадая в такт, потому что Киришима с дикой почти жадностью осыпал их поцелуями, каждым прикосновением всё больше тормозя сердце. – Стой, – выдавил он, упираясь ладонью Киришиме в грудь, когда от нехватки воздуха и переизбытка ощущений начала кружиться голова. – Стой. Да что с тобой такое? Киришима тихо засмеялся ему в губы – Бакуго едва не подавился от этого звука – и сцепил запястья у него за спиной, полностью заковывая его в свои объятия. – Извини, – повторил он. – Да с хера ты извиняешься?! Киришима засмеялся снова. Бакуго нахмурился. – Тебе трещин ещё и в башке понаделали, я не пойму? – Дорвался, – сияя, проговорил Киришима. – Всего лишь дорвался. Наверное, Бакуго недоумевал слишком явно, потому что Киришима засмеялся опять, и Бакуго не знал даже, чего ему захотелось больше – дать по этой дурной башке, чтобы поставить на место куда-то слетевшие шарики, или снова поцеловать эту улыбку. – Я так хотел тебя поцеловать, – признался Киришима, не переставая улыбаться, и прижался лбом к его лбу. – Всё это время. Ты обрабатывал мне руки, а я мечтал, чтобы это не заканчивалось. Мечтал – и не мог перестать смотреть на твои губы и думать, когда же это всё закончится, чтобы я мог их наконец коснуться. Мне кажется, мне закоротило мозг. – Его никогда и не раскорачивало, – буркнул Бакуго. Хотя у него самого было ощущение, что его беспрерывно пронзают электрические разряды. Киришима кивнул и мягко поцеловал его снова – раз, другой, третий. Сердце Бакуго, словно резко увеличившись в размерах, тяжело бухало в груди, отдавая болью по рёбрам. – Я... – Киришима задумчиво поджал губы, замолкая на секунду, словно не зная, продолжать ли, но, качнув головой, всё же произнёс: – Знаешь, когда я только понял, что именно к тебе чувствую, то думал, что меня разорвёт на части. Забавное сравнение, на самом деле, потому что я действительно боялся, что ты подорвёшь меня ко всем чертям, узнав о моих чувствах, а прятать их у меня не получалось совершенно. Мне хотелось всё время к тебе прикасаться. Иначе, чем ко всем другим. И это было чудом, что ты иногда позволял и не отталкивал сразу. Иногда, – он дёрнул плечами, – а когда всё же отталкивал, я думал, что умру прямо там, потому что это как-то сразу стало жизненной необходимостью. Я был так сильно в тебя влюблён, что прикосновения к тебе были чёртовой жизненной необходимостью. Киришима сполз ниже, пряча лицо у него в ключицах. Бакуго сглотнул. – А потом ты мне признался, и, чёрт, чёрт... – он вжался в него так крепко, что слова слились почти в невнятное бормотание. – Кацуки, я так хочу тебя целовать. Я так хочу тебя касаться. Всё время хочу. Всегда хотел. – Как будто бы тебе, блять, кто-то запрещает, – выдохнул Бакуго ему в волосы. Он был даже рад, что Киришима бормочет всё это, уткнувшись в него лицом и ничего вокруг не видя, потому что его собственное лицо сейчас грозило слиться цветом с щекочущими подбородок красными волосами. Он не ожидал. Он правда не ожидал. Киришима замотал головой. – В том-то и дело, что нет. Знаешь, я был готов отказаться от прикосновений после твоего признания. Лишь бы ты не забрал его обратно. Но ты, ты, – Киришима тепло и щекотно засмеялся. – Я, честно, даже после признания не верил, что ты мне однажды позволишь. Что ты мне однажды ответишь. Что сам первым прикоснёшься в ответ, что первым поцелуешь, что будешь лежать в моих объятиях и совсем не сопротивляться, что однажды, чёрт, что однажды просто зайдёшь ко мне в комнату и станешь обрабатывать мне ладони, а я буду смотреть на твоё лицо и ждать, когда же смогу тебя поцеловать – и быть совершенно спокойным, быть уверенным, что ты не оттолкнёшь. Но вот я тут. Он вдохнул и снова выдохнул ему в ключицы, успокаиваясь. – Наверное, это глупо сейчас выглядит, да? – Бакуго почти почувствовал, как он приподнимает вопросительно брови. – Мы с тобой вместе столько времени, мы обнимаемся, мы целуемся, я сплю с тобой в обнимку, а меня прорвало оттого, что ты пришёл обработать мне руки. Просто... – Киришима приглушённо хмыкнул. – Просто никогда не думал, не мечтал даже, что если я к тебе со всей нежностью, то и ты... тоже. Со всей. Бакуго чувствовал себя так, словно его же собственная причуда подорвала его изнутри. Горела каждая клетка тела. Киришима к нему... со всей нежностью? И он к Киришиме – со всей? В ушах шумело. А Киришима ведь и не знал ничего толком, подумал Бакуго. Он вряд ли позволял ему когда-либо осознать, как сильно он забрался ему в душу. Киришима не знал об объятиях украдкой, когда он спит. Не знал об отсчитываемых секундах на часах, когда каждую провожаешь почти что с болью, потому что момент, когда надо его отпускать, становится всё ближе. Не знал о царапинах от зубов, которые Бакуго старался получить при поцелуях, чтобы затем зализывать их языком и вспоминать – смаковать почти – каждый момент. Не знал, как здорово смотрятся на нём метки собственника, и как хорошо становилось у Бакуго в сердце, когда он их видел. Не знал, как потрясающе чувствуется при поцелуе его улыбка, и что Бакуго – глубоко, где-то очень глубоко внутри признаваясь в этом – был готов на очень и очень многое, лишь бы Киришима продолжал смеяться, целуя его. Киришима понятия не имел о том, как сильно сам Бакуго хотел его целовать. Хотел к нему прикасаться. Хотел не отпускать. Киришима, оказывается, до сих пор, всё это время носил внутри себя тревогу – и всё равно в очередной раз выложил ему сердце на блюдечке, солнечно улыбаясь. – Придурок, – бормотнул Бакуго в красную макушку. Придурок поднял голову и улыбнулся так, что заболели глаза. – Придурок, – повторил Бакуго, крепче сжимая обёрнутые вокруг него руки и прижимая к себе. – Давай уже. Со всей, блять, нежностью. Всё так же улыбаясь, Киришима потянулся к его губам.

***

Когда утром, услышав приглушённый писк похороненного где-то в кровати телефона, Бакуго обнаружил, что они так и лежат, как уснули – крепко сплетясь в объятиях – он просто нашарил его в подушках и отключил звук. И продолжил лежать, чувствуя, как ворочается в его руках просыпающийся Киришима.