Стреляй, молись, не люби

      Центр грудной клетки. Два предсердия и два… желудка? Умора. Полый — какой-какой? — мешок. Венозная кровь в артериальную, артериальная в венозную, венозная в артериальную, артериальная к черту. И так по кругу. Скукотень.       Гвидо не слушает уже как пять минут, крутит вьющуюся прядь парнишки за передней партой. Он — его центр. Его неухоженные отросшие волосы — единственная причина, по которой он еще не заснул. Артерии-аорты, сиастолы-диастолы, фокусы-покусы, четыре клапана, постойте.       Сколько-сколько?       Гвидо роняет косу из ослабевших пальцев.       Да быть того не может.

—

      Центр города. Мать звенит кольцами и ожерельями, тянет за собой дымный шлейф от сигар и Гвидо за руку — они спешат. Мать толкает у киоска мужика в коротких шортах, случайно. Под ногами Гвидо рассыпающиеся крутящиеся монеты, перед глазами — туго обтянутая шортами задница: мужик их подбирает. В ушах ругань, прокуренный извиняющийся голос. В штанах тесно.       У всех людей по четыре проклятых клапана. Но цифра играет злую шутку только с Гвидо, он уверен. Может поэтому предсердия с желудками перебиваются в ритме, когда он видит мужчин, поправляющих галстуки под воротниками. Мужчин в ослабленных на две пуговицы рубашках, а порою и вовсе без них. Мужчин наклоняющихся, улыбающихся. Сбрызгивающих водой крепкие шеи. Поправляющих часы на угловатых руках, зачесывающих лоснящиеся от геля волосы. На секунду высовывающих языки — чтобы провести по сухим губам в жаркий полдень. Может поэтому Гвидо с порога залетает в свою комнату, хлопает дверьми и скрипит кроватью, пока мать не пригрозит к черту выбить петли. Пресвятая Мария, мальчишка, прекрати сейчас же!       Может в проклятом сердце и кроется истина?

—

      У церкви нет ответа на вопрос Гвидо — да и как задать его, он не знает. В приходе толпятся потные люди, бубнят, складывают дрожащие ладони в почтении. Обращаются к Нему за какой-то ерундой. Деньги, женщины, кресло на работе потеплее и помягче, опять женщины. Рассыпающиеся крутящиеся монеты в чаше преподношения — что за гадкая сделка с Богом? — в штанах тесно от одного только воспоминания. Нахер церковь, нахер Бога. Сердце Гвидо вылепил Дьявол из самой преисподней и самолично связал каждый клапан с кровотоком, он знает.       Нахер школу и уроки биологии.       Нахер все.

—

      Бруно Буччеллати — человек чести. И сдохнуть за него, за правое дело — не жалко. Гвидо знает, на что идет. Гвидо плевать. Стучащийся изнутри орган похоронит его раньше, чем темные улицы, где на каждом углу подстерегает опасность. И он мозги расшибет, но к прежней жизни не вернется.       Гвидо вращает барабан, ссыпает патроны из-под шапки точно в каморы — он уже убивал. И у него хватит пуль на каждого ублюдка этого города. Гвидо нашел свое место в мире, свое призвание. Теперь у него не будет времени на проклятое сердце.       В каком-то смысле он, наверное, встает на путь искупления.

—

      Спасения нет.       В конце концов Дьявол вылепил не только четырехкамерный мешок в его груди. Дьявол вылепил парнишку с золотой головой и обтянутым в фуксию телом.       И что его только к нему привело — Дьявол же и знает. Впору хохотать — даже здесь, под крылом Бруно, покоя нет. Конечно, на что он надеялся? Можно сменить кучу профессий, имен, уехать на другой конец света и вернуться вновь — можно спрятаться от кого угодно, но не от собственного сердца, его не вырвать, не выкинуть.       Кровь качает бешено, предсердия не успевают сжиматься-разжиматься, артерии-аорты трещат по швам — Гвидо крутит светлую, выжженную неаполитанским солнцем прядь. Ведет пальцем по кромке разреза на вспотевшей груди, ведет языком следом. Запускает зубы в обтянутую брюками задницу. Вот его главное несчастье, вот его наказание.       Шапка Гвидо оборачивается вьюном из зелени, патроны под ней — распускающимися меж листьев магнолиями. И что-то такое он читал в библии о сыне божьем — терновый венец, возложенный на главу Иисуса в знак вечного поругания. Просто хочу посмотреть на твои волосы.       Строптивое сердце, болезненное, неправильное, кажется вот-вот замрет.       Остановиться Гвидо не может.       Если проклятому мешку суждено заходиться от одних касаний сильных, тоже угловатых рук — пусть так. Здесь и сейчас он с готовностью это принимает. И отдается во всех смыслах, храбро, безоглядно. Стаскивает одежду. Распинает на кровати подобно Христу, перекладывает венец на златоглавую вершину. Как богохульно и как заводит. Осыпает поцелуями идущую мурашками кожу, кусает крупные соски, покрытые светлым пушком. Жмурится от боли в затылке: Иисус в ответ тянет за волосы — И почему ты их вечно прячешь? — обратно к лицу. Божий сын впивается в губы нетерпеливо, жадно. Пересчитывает ребра, прикрывающие по два предсердия и желудка. Переворачивает на спину, подминает под себя. Отплевывается от кос, прилипающих к мокрым губам, и жмется членом к члену Гвидо. Кладет руку на оба, двигает быстрее и жарче, чем тот когда-то в своей постели под колотящие по двери кулаки матери. Накрывает ладонями головки и снова быстро скользит вниз — в густую поросль у самого паха.       Гвидо сжимает иисусовы ягодицы, помогает. Подталкивает так сильно, что венец слетает со светлых прядей. Ничего святого.       Кровь бурлит как Везувий. Венозная в артериальную, артериальная в венозную.       Спасения нет.       У Гвидо Мисты по шесть пуль в барабане — всеми управляют семь прожорливых пройдох Пистолсов. У Гвидо Мисты по четыре роковых клапана в сердце — всеми управляет один проклятый Джорно Джованна.