О чём же ты поешь, о чём поёшь, дождь?

Магия переливается в воздухе. Она горит и светится в глуши леса. В глубине её маленьких глазок. Она может сжигать не хуже, чем лесные пожары, может унести столько же жизней, сколько одна чума. Цири опасна, и никто рядом с ней, кроме него, к сожалению, не остаётся. Люди боятся её и отодвигаются на расстояние пушечного выстрела при встрече — в княжне видят чудовище, и со временем обыкновенное «особенная» превращается в едкое, дикое, древнее «монстр». И Цири тоже начинает в эти слова верить, а, как известно, магия слова проистекает из человеческих мыслей — чем больше нематериальное их подпитывает, тем более реальными они становятся. Уже два года они скрываются вместе от Ниильфгардцев, а кошмары в стенах нового дома княжну не оставляют — Цири кричит по ночам и видит отрезанные уши эльфов, свои руки, обагренные в не_её_крови, и застывший стеклянный взгляд бабушки, смотрящий в небеса. Геральт разрешает Цири спать рядом с собой, прижиматься носом между лопаток и сжимать руки в своих ладонях, пока не пройдет дрожь, пока не покинет тьма периферию сознания. Она так боится, бедная, что из-за неё снова кто-нибудь пострадает, что первое время от Геральта пыталась бежать. Ты не понимаешь, — говорила она сбивчиво, — Я несу смерть, одну лишь смерть, неминуемую, как дамоклов меч, зависший над твоей неповинной головой. Да вот только глупышка Цири не понимала, что ведьмаки смерти боятся в последнюю очередь. И если она и вправду ведёт косатую под руку с собой, то кому как ни ему взять её под вторую руку. Цири приходит по ночам не всегда, старается иногда справляться сама с кошмарами, но быстро сдаётся. В ней больше от матери пока, чем от бабушки, и ей нужна забота. Семья. Львица его об этом предупреждала. Для Геральта понятие семьи абстрактно и разорвано долгими путями жизней, которых он прошел бесчисленное количество. Но он старается давать Цири любовь и защиту в той форме, в которой её сам понимает. Она смотрит на него, как на самого близкого, родного в жизни человека, и Геральт от этого теряется. Только такая красота могла полюбить такое безобразие внутри, какое он являл собой — глупо и безрассудно. К шестнадцати годам взгляды Цири меняются. Это происходит постепенно, незаметно. Сначала она просто перестает приходить к нему спать. Без слов, без объяснений, словно так оно и должно было в один момент произойти. А потом уже и не может смотреть на него после тренировок — уходит, закрыв лихорадочный блеск глаз и щек, и смотрит себе под длинные ноги, на угловатые колени и стёртые носы сапог. Геральт не понимает, что с Цири происходит. Между ними словно пролегает снова пропасть в несколько тысяч километров, разделявшая их раньше, и все новое, кропотливо ими возведенное, рушится буквально за мгновение у него на глазах. А он не может остановить это. Не знает как. Она просто отдаляется от него, закрывается на все глухие замки и пресекает всякие попытки отыскать к уединению её души проход. И здесь Геральт, наконец, понимает. Цири просто выросла, а он этого и не заметил. Пропустил мимо себя, пустив ленту времени на самотёк. Её конец ощутимо дергался у него в руке, и не давал за себя ухватиться. Цири всё больше предпочитала компанию дождя. Промокая до нитки в тонкой рубахе, она возвращалась в дом с потухшим взглядом. И тогда её горячка уходила. Она отпускала её, но не проходила полностью, выливаясь в мрачных шутках, колких взглядах и ссорах. Особенно это обострялось, когда он возвращался из борделя. Цири сидела в углу, рядом с потухшим камином, и её взгляд плыл от слёз. — Надеюсь, ты хорошо повеселился. Её голос звучит жёстко, без притязаний на привычную нежность. — Не понимаю, почему должно было быть иначе. И Цири не отвечает ему; вскакивает с пола, светя голыми пятками из-под ночной рубахи, и уходит, захлопнув за собой дверь. Но бесконечно так продолжаться не могло. Геральт чувствовал, что если ничего не сделать, он окончательно потеряет с ней контакт. В тот вечер он надумывал откровенно поговорить с ней, вывести на чистую воду и постараться помочь, как он делал и всегда. Прямолинейность спасала его от утаивания мрака глубины своей души, и рядом с Цири это вызывало раньше естественный зеркальный эффект. Он надеялся, что и сейчас она не откажет ему в разговоре. Но она приходит ночью сама. Без слов ложится за его спиной, утыкается в неё коленками и смотрит на его затылок, еле ощутимо теребя кончики белых волос. Это служит как сигнал к привлечению внимания, чтобы он повернулся сам, а не заставлял его разворачивать к себе силой. Хотя в отношении Геральта это звучало смешно. Глаза Цириллы переливаются, зрачки плавным раскрывающим движением расширяются при взгляде на него. Химия человеческого тела была очень проста для него, изученная за столько лет, но от того не менее разрушительна. Он ведёт диким кошачьим взглядом по её лицу, по светлым волосам и оголенному плечу с приспущенной рубашкой. — Что с тобой происходит? И Цири теряется; кажется, не этого вопроса она ожидала от него и не разговора тоже. Она пришла за чем-то совершенно другим. Нахмурившись, она отводит взгляд, в котором воспалёно бьётся живая, пульсирующая нежность, и неожиданно забирается на Геральта сверху решительным рывком, прижимаясь горячими мягкими губами к его грубой линии рта. — Тебе, кажется, так нравится, верно? Вопрос, ставший ребром, звучит жестоко, Цири констатирует факт. А в зелёных глазах плещется не то ревность, не то обида, не то огонь голодного, изнеможденного желания. Геральт приподнимается, удерживает Цири, обвив её талию руками, и смотрит долго, пристально. Её поцелуй все ещё горит у него на губах, мягкий, оставивший мокрый живительный след. — Ты же понимаешь, что это неправильно. Цири вздрагивает как от удара. Её глаза расширяются и влажно блестят, а губы сжимаются в отчаянную линию. — Нет, это ты не понимаешь. Мы связаны с тобой так долго, и ты думал, что этого можно будет избежать? Она прижимается к его плечу лицом, обнимает, скрепив руки за пазухой, и судорожно выдыхает: — У меня никого, кроме тебя, нет. И, скорее всего, не будет. Люди меня боятся, они нас с тобой боятся… Цири перемещает ладони на его колючее лицо, оглаживает его боязненно и ждёт, что Геральт её ладони отнимет. Её решительность с каждым его словом сходит на спад, но она целует его ещё раз, трепетно закрыв глаза с белесыми остроконечными ресничками. Грубые, но нежные в прикосновениях руки Геральта скользят вдоль её спины, ложатся на затылок, углубляют поцелуй. И Цирилла обмякает, ликует внутренне, удобнее усаживаясь на его бедре, о которое незаметно при поцелуе трётся. За окном шумит дождь, и их мир сейчас отрезан от другого, большого и пугающего мира людей. В мире Цири Геральту всегда находилось место рядом с ней, без страха и упрека. Она не боялась, что подумают люди, она ведь так многое взяла от Паветты… Полюбить чудовище — вот её удел. В мире же Геральта Цири находилась всегда рядом, но не настолько близко. Понимание её любви окатило его ледяной волной, но останавливаться было поздно; завязки её рубашки спали, оголяя по-мальчиковски ещё небольшую, но округлившуюся грудь, позволяя ему пуститься поцелуями ниже, по ключицам к светло-розовым бусинам. Ладони княжны перебирали трепетно его волосы, прижимая сильнее к себе. — Ты не знаешь, о чем просишь… Наконец, сбивчиво говорит он, поднимая голову и смотря Цири в глаза. Но она чертовски упрямая, она укладывает его на кровать сама, целует и скользит пальцами к завязкам на штанах. — Я знаю, что хочу разделить эти мгновения с тобой. Разве я так о многом прошу? Цири была очень наблюдательна, она подмечала детали издали, не прикасаясь к ним, делала для себя выводы и смотрела на него любовно, лихорадочно из-под опущенных белесых ресниц; её рука неловко легла сверху его напрягшихся штанин и крепко его сжала, когда как Геральт от такого простого и обыденного самом по себе прикосновения был готов притянуть её уже к себе, ближе и теплее, но держался, держался, держался изо всех сил, сбивчиво дыша через нос и сохраняя покровительское молчание. Цири в благодарность берёт его огрубевшую от стольких пережитых битв ладонь в свою, тянет её к своей мягкой щеке и кладёт сверху, ведёт большим пальцем по линиям своих губ, позволяя на нижнюю надавить, чтобы она приоткрылась. У Геральта грубые руки, но прикосновения нежные, трепетные, граничащие с любовными, позволяющие поверить, что ей вместо Йеннифэр когда-нибудь найдется рядом с ним место. Цири в эту ложь, сладкую, но полную дёгтя, верит, окунается в неё с лихвой, высвобождая его из хлопковых штанин и осторожно поглаживая, сжимая. Ей, как его ученице, не пристало подсматривать, но она ничего не могла с собой поделать — разве так уж и плохо было мечтать оказаться на месте одной из тех блудливых женщин, никогда ему любовь по-настоящему не даривших? Они отдавались Геральту из прихоти алчности, а Цири по любви, большой и грешной, как само её сердце — в нём до стискивающей холодной пятерней боли было отведено слишком много места для него, и Геральт сам был в том повинен. Но сейчас она его не обвиняла, только осыпала неловкими поцелуями в головку, ласково повторяя изгибы змеи язычком вдоль всей длины, испытывающе касалась одними губами, не принимая полностью в рот, и ликовала, когда его рука чуть-чуть удерживалась от того, чтобы на её затылок не надавить сильнее. Для Геральта её близость казалась пыткой, но такой желанной, что она стала для него открытием; он никогда не смотрел на брошенного львёнка из Цинтры иначе как на ученицу, дочь, — возможно, но в самых потаённых уголках сердца, — но никогда как на любовницу. О пылкости её чувств он не ведал, как и о том, насколько ей било в под дых желание угодить ему, приласкать и оказаться приласканной. В конце концов, его утешала мысль о том, что первая близость Цири произойдет с тем, кто сделает всё для её удовольствия, не подмяв бедную девочку под себя в каком-нибудь пыльном сарае. Геральт ни за что бы себе подобного не позволил и не позволил бы никому другому без её согласия; он осторожно скользил лаской вдоль её горок и впадинок позвоночника, успокаивающе гладил по спутавшимся светлым волосам и не сдерживал хриплое низкое рычание в качестве поощрения, когда Цири брала глубже. Теснота её рта не могла не сводить с ума, вместе с рдеющими щеками производя головокружительный эффект — Цири была такая красивая, такая прекрасная, что у Геральта всё внутри сводило в тугой узел от бравшейся из черствого сердца убийцы по крупицам нежности к ней. Приподняв её за подбородок пальцами, отняв, подобно матери слишком жадное дитя от груди, от себя, он наклонился, перекатившись массивным телом по кровати, подхватил её за молочные бедра, подтянув за них к себе на грудь, и осыпал их поцелуями по внутренней линии бедра. Двигаясь глубже, добираясь до самых глубин её желания, обжегшее ему кончик языка явственностью. Цири забилась над ним угрём на углях, заерзала с потяжелевшим дыханием и активно задвигала тазом; она и представить не могла, насколько это приятно, когда к тебе в ответ прикасаются так же, как только она прикасалась к себе. Руки мастера, ласкающие её плоть частыми поступательными движениями пальцев, шедшие вдобавок к мягкому юркому языку, довели Цири практически мгновенно до исступления. Она выгнулась в спине, громко простонав, и безучастно уставилась взглядом горящих изумрудов в тлеющие огоньки поленьев, собранные накануне перед возвращением мастера. И стыдно, и сладко было так быстро выдыхаться, но она ничего не могла с собой поделать. Её пальцы с лёгкой дрожью разжались, отпуская пепельные волосы из цепкой хватки, а сама она опустилась прытью на него, не выжидая наставлений о том, что же делать дальше. Геральт, шумно втянув воздух через нос, постарался, чтобы ей было…не больно. И это было труднее всего, раннее ему не доводилось лишать девственности кого-то настолько близкого, кому не хотелось бы причинять боли совсем. Его грубые медленные толчки, смежные с мягкостью поцелуев, заглушили разверзшийся внутри комок боли — для её преодоления, как и раньше, когда они только встретились, Цири взяла его за руку, сцепила их пальцы мощным захватом и прижала к груди, из которой вот-вот грозилось выпрыгнуть её сердце. Она почувствовала единение. С ним, со своими мыслями, с тем штормом, что жил внутри неё, грозящийся погубить всё вокруг, если она не научится его контролировать. Но сейчас это было неважно — потому что всего на секунду Цири позволила себе закрыть глаза на судьбу остального мира и взглянуть на свою, распростершуюся под ней с мокрой от выступивших капель пота грудью и дикими, по-кошачьи золотистыми глазами. В тишине комнаты сорвавшийся низкий стон с его недвижимых, сурово сжатых до сего момента губ возвёл её к пику блаженства, куда более мощного, всеохватывающего и удивительного по своей всеобъемлемости, что у Цири буквально не осталось после него сил. Она, вцепившись ладонями в громоздкие плечи Геральта, послушно содрогнулась и выгнулась дугой, с хрупким шипением опускаясь обратно. Внутри неё зазвенела блаженная пустота, отразившаяся в её опустевшем взгляде. Его движения затихли с лёгким шлейфом неудовлетворённости, отчего Цири попыталась вновь возобновить активность со своей стороны, но Геральт, прижав её к своей груди, шепнул тихое весомое: «Не надо» в висок, не требуя от неё того, с чем бы она не смогла самостоятельно пока справиться. Цири трогательно сжала ладони на его груди, благодарная ему за понимание. За защиту. За подаренную любовь. И за всё остальное.