Письмена на коже

Письмена на теле Хомураби показывали хронику его жизни. Вязь шрамов рассказывала о прошедших битвах, описывала, какой силой обладает поющая сталь, ведомая жаждой и всесильной яростью. Узоры въевшихся отметин взывали, буквально молили измерить глубину незаживших ран, края которых только начинали рубцеваться. Тело Хомураби — это ожившее полотно вечной битвы, непрекращающейся драки, всепоглощающей жажды крови и стойкости духа. Словно испещрённая рукой безумного художника, его кожа будто была затянута в тугую сеть — штрихи и линии, ломаный горизонт и изгибающаяся вертикаль. Беззащитный нежно-розовый цвет недавно заживших ран манил, бледное, кроткое свечение цепляло взгляд, а неуёмная внимательность и завороженность смотрящего выделяли из густо нанесённой штриховки белые линии — старые шрамы, давние настолько, что их обладатель и не помнил причину возникновения. Хомураби бинтовал левую руку. От локтевого сгиба и до предплечья, протяжённостью в несколько секунд невнимательности, вытянулась чёрная линия новой раны. Теперь она станет новой частью его жизненной картины. Хомураби натягивал белоснежный бинт и сковывал кожу, стягивая края раны. Его движения были полны нужного мастерства, обделены лишней неаккуратностью, а от малой доли педантичности — гладкий бинт, без растрепавшихся нитей — казалось, что они уже превратились в рутину. Шисуи сидел за спиной Хомураби и смотрел, как в унисон двигаются мышцы рук. Кожа перекатывается, ходит, натягивается и расслабляется, а письмена плывут, изгибаются, словно морские валы, гонимые солёным ветром. Шисуи терзался: в его глазах крылось смятение, которое он опасался высказать. Желание помочь стучало в висках, а завораживающая, удивительно эстетичная красота въевшихся шрамов обжигала сердце, но сковывала руки. Пальцы словно смёрзлись, их каменная тяжесть пугала Шисуи, ведь в мыслях он так и тянулся к бороздам в коже, касался впаянной белизны, легко и трепетно очерчивал сросшиеся края, тёр неровности. Сердце басом городило несусветную чушь, а голова раскалывалась от какофонии его неистовства. Однако Шисуи молчал. Смотрел. Старался дышать ровно и не шуметь. Лицо горело, когда внимательность Шисуи выделяла из безумной прозы шрамов те, что оставлены им лично. Их легко узнать: неширокие и прямые, как линия горизонта, с перешейками в виде глубоких вмятин. Его последующие мысли — всплывающие воспоминания — меняли направленность в сторону плотно закрытых дверей, за которыми эстетика становилась интимной. Шисуи безуспешно пытался отвлечься, чтобы перекрыть яркий поток воспоминаний в голове, но рей знал, что близость Хомураби сводит все попытки к бессмысленному барахтанью в омуте мыслей. Хомураби специально обхватил волосы лентой и перекинул через правое плечо. Хотя в чём проявлялась эта «специальность» можно было только догадываться. Возможно, в практичности, — чтобы волосы не мешали бинтоваться, а может, в игривости — он знал, что Шисуи его рассматривает. Рей внутренне метался между своим желанием и страхом отвлечь Хомураби. Он выбирал и не знал, что в данной ситуации окажется правильным. Шисуи мял влажными пальцами одеяло — они сидели на кровати, — снова и снова рассматривал шрамы Хомураби, и не надоедающая внимательность раскрывала перед Шисуи всё новые и новые письмена. Возможно, вечность назад или около того, два короля остывали в этой самой кровати от пережитых эмоций. Шисуи в пылу своей смелости легонько погружал пальцы в борозды застарелых ран: он боялся, что Хомураби будет больно, хотя прекрасно знал, что это абсурд. Хомураби наблюдал за ним, а в глубине глаз жидким кристаллом застыло отражение засыпающей луны. Он не улыбался, но в нём не было и напряжённости, скорее любопытство, которое он испытывал, наблюдая за тем, как Шисуи касается его отметин. Будто его пальцы гуляют не по коже возлюбленного, а осторожно шагают по стенкам хрустальной вазы. — Шисуи? — спустя некоторое время тихо позвал Хомураби. — Да? — Шисуи поднял солнцеобразный взгляд, яркий даже в ночной темноте. — Мне не больно. Хомураби мягко улыбнулся, увидев удивлённое смятение на лице Шисуи. — Нажми. Рей тут же убрал руку под одеяло и опустил взгляд, испугавшись слов сина. — Бояться абсолютно нечего. Старые раны не болят, а хранят воспоминания. Шисуи недоверчиво посмотрел в ответ и нахмурил брови. — Больно? Собственный голос показался Шисуи жалким. Он словно просил, чтобы Хомураби не было больно, ведь он совершил непоправимое — коснулся ладонью решётки шрамов и погрузил пальцы в борозды. Хомураби сначала замер, всего на пару мгновений, а затем спина под ладонью Шисуи дёрнулась, с запозданием реагируя на прикосновение. Рей тут же убрал руку, резко и недостойно, жалко испугавшись. Хомураби повернул голову и посмотрел на него через левое плечо. Изумрудный взгляд холодно мерцал, обжигающе горел и больно впивался, или Шисуи только казалось? — Прикоснись. Не просьба, не желание, а приказ. Утверждение, которое обязывает совершить указанное действие. Шисуи в страхе посмотрел на Хомураби, взглядом прося не издеваться над его чувствами. Однако они оба прекрасно знали, что для сина не существует понятия жалости. — Шисуи, прикоснись. Дрожащие пальцы зависли в воздухе между ними, когда рей всё-таки поднял руку. Хомураби терпеливо ждал, а Шисуи обдавало приливами оглушающего жара. Ладонь случайно легла на то же место, где была до этого. — Что чувствуешь? — спросил Хомураби через несколько мгновений, показавшихся вечностью в облепившем рея страхе. — Жар. Ты горячий. Неровности. Твои шрамы очень глубокие. — Многие из них оставлены тобой, — как бы между прочим заметил Хомураби. Закончив окольцовывать руку бинтом, син надорвал зубами конец, и завязал прочный узел, который не развяжется при движении. — Ты дрался с Широгане? Шисуи смутился и, перенимая привычку Хомураби, перевёл тему. Он убрал руку и отвернулся, чтобы лишний раз не давать себе поводов провоцировать Хомураби: слишком хорошо знал, какую ждать реакцию от сина, если он заметит хотя бы лёгкий румянец на лице Шисуи. Губы Хомураби выстрелили короткой улыбкой: он сделал вид, что не заметил манипуляций. — Нет. С Рюуко. Мы не дрались. Проверяли друг друга. — Зачем ты каждый раз бинтуешь? Я могу вылечить… Хомураби повёл плечом, проверяя, как сидит бинт на предплечье, а затем развернулся к Шисуи. Это произошло стремительно, и тот не успел даже удивиться, как оказался на коленях сина. Хомураби обхватил лодыжки Шисуи и завёл себе за спину с двусмысленной змеиной улыбкой, расплывшейся по лицу. Шисуи сомкнул брови на переносице, и недовольно посмотрел сверху вниз, примерно представляя, какие действия могут последовать далее. — Хомураби, — начал рей, чтобы расставить потенциальные приоритеты на сегодняшний вечер. — Я перебинтовываюсь каждый раз, потому что это своего рода ритуал. Это то, что я делал постоянно, когда был человеком. После отшумевших битв, после отзвучавших криков, после победы я всегда лечил себя сам. Не в силу природной ненависти к чужой помощи и не из-за гордости, а потому что в этом есть некое подобие медитации. Сейчас это называют осточертевшим словом — рефлексия. И путают значение. — Пальцы Хомураби пустились в путь по обнажённым ногам Шисуи. Син требовал, чтобы в их покоях Шисуи снимал с себя так нелюбимую им «монашескую рясу». Рей подчинялся, стараясь лишний раз с ним не спорить — не потому что боялся, а потому что это бессмысленно. — Я анализирую свои действия. Действия моего противника. Думаю и вспоминаю, где я допустил ошибку, где допустил ошибку он. — Шисуи напрягся всем телом, когда пальцы Хомураби, легко, как по водной глади, провели по внутренней стороне коленного сгиба, а затем выше — к бедру. — Хомураби, — предостерегающе позвал рей. — Ты учитываешь ошибки и продумываешь тактику. Сначала представляешь, а затем воплощаешь. В следующий раз, конечно же. Всё очень просто. — Син не слушал Шисуи, лишь на губах зависла улыбка. Ладонями он настойчиво провел по внутренней стороне бёдер Шисуи. Тот сжал губы и дёрнулся всем телом вверх, прикрывая глаза, в которых бушевало невысказанное возмущение, проглоченное вместе с тихим стоном. — Но ведь останутся шрамы. — Спустя несколько минут молчаливой борьбы взглядов, Шисуи капитулировал, мысленно послав к чёрту все свои королевские планы на вечер. — Так в этом и есть суть, — довольно объяснил Хомураби, принимая с достоинством свою победу и усаживая Шисуи к себе на бёдра. — Шрамы — хроника жизни, впаянная в тело. Моя жизнь — череда непрекращающихся битв. Битвы — это совокупность побед и ошибок. Ошибки — это новые раны. Раны — это новые шрамы. Это замкнутый круг, Шисуи. Ладони Хомураби свободно гуляли по спине рея, пальцами рисуя изгибающиеся невидимые узоры, проводя штриховку едва ощущаемых прикосновений, обводя выпирающие контуры костяшек позвоночника и, спускаясь в ямочку на копчике. Шисуи натянуто дышал, резко выдыхая горячий воздух из пылающих лёгких, но внимательно смотрел в глаза Хомураби и слушал. А затем обхватил тонкими пальцами его лицо, вплетаясь в волосы, и приблизился, буквально ловя своими губами дыхание сина. — Ты просто невыносим, — подвёл итог Шисуи.