Call me by your name...

      Почему же его так волновала судьба Оливера? Хотелось бы ему самому знать. Вряд ли такую яркую реакцию вызвала простая, совершенно обыкновенная картонная коробка или старое, потрепанное жизнью, пальто. Круглые очки, словно у кота Леопольда, тоже не несли в себе никакой ценности, но уже годами стояли на полке, неприкосновенно пылясь.       В какие-то моменты Оливер напоминал ему отца, которого тот так быстро потерял. Всего месяц отделял полярные стороны его жизни. Было только «до», а то, что происходило «после» и до сих пор, никак не касалось Тайлера, будто было частью чужой, совсем другой жизни, где людьми правят эмоции и слезы.       Оба мужчины — и Оливер, и отец Тайлера — отличались экстравагантностью, отличным чувством юмора и, к сожалению, пристрастием к алкоголю. Это была ложка дегтя в бочке меда, единственная отрицательная черта в светлом образе отца. Тайлер никому не признавался, что потеря разрывает его до глубины души, а сам каждые выходные ходил на могилу отца и проводил там час-два, а то и больше. Все радостные воспоминания сразу вставали перед глазами, слезы наворачивались большими каплями, будто керамическом сосуде пошла трещина — беспрерывно, без возможности заклеить эту рану.       Оливер производил на него совсем другое впечатление. Да, разумеется, он знал про то, каким подонком он был во время обучения в старшей школе, он сам прекрасно это видел. Видел и его ссоры с Эмалиной, ее слезы и истерики, пытался поддержать, но делал только хуже, ведь всегда, без задней мысли, принимал сторону парня. Даже привычка Оливера выпивать его не отталкивала — он думал, что все не так плохо, надеялся, что тот изменился, вырос.       Только вот, он также надеялся, что парень совсем не изменился. Что он остался таким же безалаберным, сумасшедшим, веселым и диким, каким был в старшей школе. Может, он и не был лучшим примером для подражания, но мог бы прекрасно дополнить одиночество Тайлера, украсить его своим присутствием.       Тай надеялся, что с появлением второй половинки он расцветет и станет тем, кем всегда хотел быть: обретет популярность, друзей, соберет постоянную группу, будет выступать в школе, станет уверенным. Он не мог понять, что он мог стать таким своими усилиями и попытками — ему требовался толчок… Толчок в пропасть.              Таким толчком оказалось внезапно начавшееся общение с Лесли — этой маленькой, стеснительной девушкой. Он время от времени заходил к ней в гости, помогал по дому ей и ее матери, которая сама осталась без мужа. В основном девушка молчала, редко посмеиваясь, а Тайлер рассказывал ей о своих буднях. Мама девушки — Ребекка — часто готовила им пироги из картофельных очисток, что вряд ли можно назвать гостеприимством, но был в этом и плюс — они никогда не выходили из дома голодными.       Одно лишь немного волновало Тайлера. То, что он ранее называл «толчком», оказалось настоящим толчком в бездну, самым неприятным и болезненным. Ему пришлось снова рыться в себе, как в глубокой, заваленной шахте, в которую он клялся больше не заглядывать. Он знал, что отношения с Лесли были бы идеальным вариантом. Она, тихая и кроткая, слушала бы его, уважала и поддерживала, как и следует партнеру. Они жили бы вместе долго и счастливо и умерли бы в один день.       Одной из главных проблем было то, что Оливер был единственным человеком, который вызывал у Тайлера такие яркие эмоции, как радость, переходящая в безумие, рядом с ним он раскрывался и не стеснялся ничего. Он обожал это состояние экстраверсии, в котором он прибывал. Он был уверен, что причиной этих эмоций было именно нахождение рядом с парнем, та энергетика, которая шла от него, словно клубы дыма, заполняющие комнату после бессонной ночи.       Тайлер, поддавшись влиянию, и сам начал курить. Сначала втайне от мамы. Потом она все выяснила, закатила истерику, била посуду, не могла поверить в то, что сын нарушил единственное стоявшее в доме правило. А потом она смирилась, делать было нечего. Тайлер редко слушал ее в такие моменты, когда его голова погружалась в философские раздумья. Сигареты шли его образу, туманному и загадочному. Именно таким он хотел казаться.       Хотя, говорить, что Оливер был его «сексуальным пробуждением» было бы довольно самонадеянно. Тайлер долго вспоминал, как до дыр прослушивал песни Нирваны и часами смотрел на постеры с Кобейном. Когда-то ему подарили такой же постер с Florence and The Machine. Его он выбросил примерно через дня два, прикрываясь тем, что редко слушал ее музыку, не был фанатом. В то же время, его не смущал висящий на двери плакат с Джоном Коннором из «Терминатора». Фильм он не смотрел ни разу, несмотря на его культовость. Он знал каждую черту лица актера, просыпаясь напротив него каждое утро.       Оливер также напоминал ему Джона Коннора.       Коробка воспоминаний была неким маяком. Она возвращала его в реальность, когда он был слишком глубоко в себе. Когда он выгорал, его комната превращалась в поле боя, так что невозможно было открыть дверь. Истина настигала его только в те моменты, когда его внезапно озаряла эта мысль: «А пахнет ли куртка Оливером?». Он убирал все на свои места, обещал себе никогда не терять ее, принюхивался и ощущал только подавленный запах курения, которое медленно убивало его.       Пытался вынести ее на балкон, чтобы запах сигарет выветрился и он не появлялся снова. Только выветривались все запахи. Осознав это, он перестал курить в комнате, надеясь сохранить единственное воспоминание о былых временах. Его запах. Мнимое тепло его кожи. Прикосновение. Все то, что могло быть, но не было.       Часто под утро он, свернувшись калачиком, обнимал эту куртку, накрывал ей свое лицо, надевал ее, сжимал между ног. Лишь бы почувствовать то, что чувствовал когда-то. Засыпая он уже несколько лет представлял одну и ту же сцену: он бежит по лесу, озаренный каким-то событием, а из-за дерева, тонкого, как простая ветка, выглядывал Оливер. Он медленно подходил к нему — Тайлер не двигался, не мог бежать или даже медленно идти. Следующей он чувствовал боль.