irréel

— Софи… Тистелле не нравится, как он называет её по имени. Вежливый Финн произносит его и смотрит на неё исподлобья, как на какое-то божество вроде Святого Юне, словно на голове у неё озаряется нимб. — Я же просила, — она улыбается, вся из себя погожий день в оттепель, и по-дружески сбивает ему прическу, как это делает отец. В чем-то они даже совсем одинаковые, но Тистелла держит фривольные мысли при себе. Через секунду он назовет её точно так же. Финн считает, что имя Тистелле подходит как никакое другое; она его не спрашивала, но уверена, что именно это он и думает. И многое другое, когда обнимает себя за бок или скучающе сидит, скрестив лодыжки, долгими часами в служебных помещениях. Но Софи не умела читать между строк, не умела отгадывать по вкрадчивым зелено-острым радужкам. Тистелла не такая. Если ей что-то велят инстинкты, она делает не раздумывая, говорит сгоряча, напрямки, не знает пределов. И иногда кажется, что светится изнутри. Тистелла местная знаменитость, и о ней в курсе всё отделение, еще бы; аристократка, решившая встать на стражу закона — диковинка. Рядом с ней стоят и не боятся ослепнуть, что по мнению Эвклаза очень опрометчиво: восход беспощаден и, если дать волю, выжжет всё на своем пути непрошеной истиной. Сама её ладонь — путеводная пятиконечная звезда, подсказывающая Финну ясное направление, и ему совсем не важно, куда оно приведет. Финну в принципе мало что важно, когда Софи рядом. Многие путают звезды с хвостатыми кометами и прочими небесными телами, но он же не может допустить ошибку всех дилетантов; никак иначе, звезда Финна принадлежит бесконечности на много тысяч световых лет. Он восхищается, не смея дотронуться. И Эвклаз, честное слово, спятил, совсем чокнулся. Она помолвлена, а кто он такой, чтобы спорить с законом? Но кто бы видел, с какой расторопностью он заматывает её располосованную ладонь. В ранние дни её, бывало, избивали до потери сознания, а она лежала и хохотала, всё лихорадила одним и тем же: — Всё хорошо, всё хорошо… А перепуганный Финн сидел на коленях и пообещал успевать за ней всегда, что бы ни случилось, думал, что и не будет уже ничего хорошего, но раны затягивались, покрывались корочкой и зарастали эпителием, а Финн мог дышать заново, полной грудью. Он вообще по сей день за Софи волнуется сплошь и рядом, может, немного больше нужного, а она еще и задирается. Как же она без него. Как же он без неё. Финн верит, что он благословлен. Финна Эвклаза, полицейского первого ранга, гравитация, напоминая о себе в самый неподходящий момент, грозила как следует тряхнуть об тротуар. Чтобы не забывал, что свет звезд холоден, далек и неприступен. А он верит вопреки. Тем погожим днем было жарко, Финн помнит это ясно. Как на автомате растирал руки гелем-антисептиком с алоэ, запах которого наверняка насквозь пробрал кости, как Софи, напротив упершись плечом о шкафчик, зажимала прядку между полуоткрытыми губами и ждала ответ на вопрос, которого он и не слышал. Видел только плавный изгиб губ, окаймленных прозрачным бальзамом. Всё это он символично запирает на ключ в шкафчике вместе с вещами. Финн ненавидит свадьбы и всё, что с ними связано. Когда она засыпает у него на плече и тычется в шею, запечатлев след от гигиенички, Эвклазу не по себе, ведь это так на неё похоже. Финн пробует на язык — морозящий ментол — и глухо усмехается.       ...достаточно всего касания, чтобы распасться на атомы. Он перевернул архив вверх дном: ночь никогда не была такой кромешной, как после её ухода. Финн готов был поклясться, что перед ссылкой в Нижний мир она хотела его поцеловать. Заксен говорит о потерях в рядах, берет за шкирку новичка и бросает в толпу, как груду мусора, выбивает дух и всё хорошее, а Финн прячет хохот в ножнах и багрянец на острие лезвия. Финн исправно проливает кровь; может, хоть она перекроет голубоватую пыль сверхновой на рукавах с новенькой униформы, может, завтра синева, заполоняющая собою всё, уйдет восвояси. Свет звезды неприступен, но он жаждет сгореть в её лучах. Лишь когда Тистелла льнет к другому, ослепляя редкой вспышкой лжи только-только привыкшие к извечному сумраку зрачки, Эвклаз приходит в себя и расстается с остатками иллюзий. Этот поцелуй принадлежит ему и никому больше, это сияние — для него одного. Потерявшийся мальчик держит руку на навершии смазанного олеандром клинка и выходит вперед. Кометы красивы только когда падают; они выгорают прежде, чем соприкоснутся с землей.