Накануне Дня всех святых

По шаткому дому — этой жалкой полуразвалившейся хижине, что перешла к нему по наследству от подохшего прошлым летом отца — гуляют сквозняки. Хлипкое оконное стекло жалобно звенит под упругими струями ливня, на чердаке надсадно завывает ветер, а где-то снаружи угрожающе гремит металлический лист, заменяющий прохудившуюся кровлю — эта хибара не простояла бы под штормом и пяти минут, если бы не целый комплекс фиксирующих чар. Вообще, Северус всегда считал это ироничным — то, как магглы любят наделять мистическим смыслом вещи, напрочь его лишенные, и при этом веками, ничего не замечая, сосуществовать бок о бок с действительными колдунами и ведьмами. Но и он не может не признать, что в этом году канун Дня всех святых выглядит как-то по-особенному — по-настоящему — жутко. Метку жгло с самого утра, из-за этого он проснулся задолго до рассвета и так и не смог снова уснуть, поэтому теперь чувствует себя уставшим и раздраженным. Лорд, очевидно, что-то затевает (имеет ли к этому отношение разбушевавшаяся непогода?), не хватает только вызова на срочное собрание, не явиться на которое означает подписать себе смертный приговор — вот тогда прелесть этого дня раскроется во всей своей полноте и придет к логическому завершению. Это всего лишь гроза, говорит себе Северус. Да, в конце октября, но все-таки ничего такого совсем уж из ряда вон. Хотя даже магглы что-то подозревают: он слышал их глухие пересуды, когда выходил прогуляться до магазина — за чем-нибудь, что поможет ему провалиться в сон без страха проснуться среди ночи от грохота рушащегося дома. Бакалейщик узнал в нем «сына этого пьяницы Снейпа» и поэтому смотрел со смесью отвращения и жалости — насколько такое сочетание чувств вообще возможно — пока составлял на прилавке бутылки с дешевым пойлом. На самом деле Северус нисколько не сомневается, что если бы он был вынужден круглогодично находиться в Паучьем тупике, то всенепременно последовал бы по стопам отца — серость и грязь промышленного квартала, превращающегося в гетто, дьявольски скупы на жизнеутверждающие мотивы. Вспышка молнии на мгновение озаряет неухоженную, покрытую прибитой дождем производственной пылью улицу, на крыльце дома через дорогу мокро блестят идиотские тыквы — свечи в них давно потухли, лишь одна продолжает стойко противостоять шторму, но и ее минуты вот-вот будут сочтены. Северус наблюдает от скуки какое-то время, как трепещет под порывами шквального ветра отчаянный огонек, едва различимый в блеклом свете перегорающего фонаря. Вдоль улицы уныло бредет парочка ребятишек в нелепых костюмах — на что только рассчитывают в такую погоду и в таком месте? А потом снова вспыхивает молния, где-то со стороны реки что-то громко хлопает, и спустя мгновение вся улица погружается в непроглядную темноту — только свеча на крыльце дома напротив продолжает свою бессмысленную борьбу со стихией. Левое предплечье противно ноет нарастающей болью — нарастающей так медленно, что Северус даже не может сказать, в какой момент начинает ее ощущать. Одновременно со следующим всполохом кожа буквально вспыхивает, словно от какого-то локального Круциатуса (о да, он уже успел испытать парочку на себе). Боль настолько неожиданная и настолько резкая, что на мгновение перед глазами вместо обесточенной улицы возникает ослепительное белое зарево (или это вспышка молнии была настолько яркой?). Когда зрение возвращается к Северусу, он видит, что ряженые придурки уже скрылись за поворотом, а свеча все-таки потухла. Больше на улице ничего интересного не происходит, а в стакане закончился виски, поэтому он отворачивается от окна. Изнутри дом полностью соответствует местности, в которой находится, и даже едва теплящийся камин не добавляет уюта — впрочем, его тепла хватает, чтобы обогреть одну комнату, а света недостаточно, чтобы различить в полумраке вздувшиеся пузырями и покрытые плесенью выцветшие обои. С фотографии на каминной полке улыбается Лили. Она машет рукой и шлет воздушные поцелуи. Интересно, где она теперь, механически думает Северус, щедро плеская в стакан еще виски. О Поттерах ничего не слышно уже больше года. Наверняка она сейчас сладко посапывает в объятиях своего мужа, горько думает он, поднося к губам тонкое стекло (кажется, что-то из приданого его матушки), но так и не успевает сделать глоток — рука вспыхивает в новом приступе острой боли, и сведенные судорогой пальцы выпускают из хватки семейную реликвию. Та с пронзительным звоном встречается с полом и разлетается на множество крошечных осколков. Надо ложиться спать, устало думает Северус. Может быть, ему удастся отключиться на несколько часов, прежде чем боль в метке приобретет форму явственного вызова. Локальный Круциатус, конечно, лучше традиционного, но и тот, и другой гораздо проще выносить со свежей головой. Снаружи снова сверкает молния, и ветер меняет направление — завывания на чердаке переходят в другую тональность, и дождь теперь колотит прямо по стеклу. В его рваной дроби мерещится, будто кто-то стучится в дверь. Проходит несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем где-то на улице истошно вопит кошка, а Северус наконец понимает, что в дверь и вправду стучат. И кого только могло принести к нему в такое время? Если бы он понадобился Лорду, тот вызвал бы его через метку, Малфой не стал бы церемониться и материализовался прямо посреди гостиной, больше его домашний адрес неизвестен никому, кроме… На пороге в насквозь промокшем домашнем халате, с прилипшими к лицу прядями стоит Лили Эванс. Лили Поттер. В ее правой руке волшебная палочка, а левой рукой она прижимает к груди… Мерлин. Это была не кошка. Левой рукой Лили Эванс — Поттер — прижимает к своей груди трепыхающийся и отчаянно вопящий на всю улицу сверток.  — Волдеморт нашел нас, — с каменным лицом произносит она, едва шевеля посиневшими губами. — Джеймс мертв. Первое, о чем думает Северус, когда видит ее — это то, что маггловский алкоголь оказался суррогатным, и теперь у него галлюцинации. Он пытается что-нибудь сказать, но сердце колотится у него в горле, создавая непреодолимую преграду для любых слов. Проходит секунда, вторая, третья, и лицо Лили расплывается в очередной вспышке белого зарева, сопровождающей боль в левой руке. Спустя еще бесконечные доли секунды сквозь полыхающую пульсирующую боль наконец приходит понимание, что же на самом деле произошло. Волдеморт узнал, где прячутся Поттеры. Он убил Джеймса. Лили успела схватить ребенка и аппарировать, судя по всему, прямо из спальни, и теперь она стоит на пороге его дома в Паучьем тупике. Если со времени ее аппарации прошло не более десяти-пятнадцати секунд, значит Лорд должен вот-вот… О да. В этот раз боль превосходит все известные пределы — Северус даже прикусывает губу, чтобы не закричать — пол уходит у него из-под ног, что-то твердое больно ударяет в плечо…  — Северус! — сквозь отупляющий звон в ушах и вопли младенца прорывается голос Лили. — Северус, что с тобой? Лорд не просто в ярости — он в бешенстве. Боже, рука болит так, словно сейчас взорвется… Сквозь ослепительное зарево проступает какая-то тень — это Лили шагает к нему, она спотыкается на пороге, и что-то падает на пол с глухим деревянным стуком — это ее палочка, догадывается Северус, она выпустила палочку, чтобы не уронить ребенка… Боль волнообразно отступает (голос Лили отпугивает ее?) — лишь на время, Северус знает, что она еще вернется, и притом — очень скоро, — и в расплывающемся белом тумане смутно очерчивается по-прежнему бесстрастное лицо Лили. Она сидит на коленях напротив него, нелепо распластавшегося поперек коридора, и продолжает что-то говорить — он читает это по ее губам — про какое-то предательство, про какой-то орден, Мерлин, только бы она не подумала, что он свалился в обморок при виде нее…  — Понимаешь, я аппарировала, не задумываясь куда, в первое место, о котором подумала, пожалуйста, извини меня, пожалуйста, ты поможешь мне? — лепечет она, и ее голос тонет в завываниях ветра, гуляющего по коридору сквозь распахнутую дверь. Наконец боль в метке утихает до приемлемой интенсивности, левая рука — тяжелая и вялая, будто долго была парализована, она с трудом слушается и несколько раз слепо скользит по воздуху, прежде чем нащупывает дверь и захлопывает ее. Вой ветра прекращается, и вместе с ним обрывается голос Лили. Несколько мгновений она смотрит на Северуса своими стеклянными, будто слепыми глазами, а потом глиняная маска ее лица словно покрывается трещинами и осыпается — похоже, только в этот момент она окончательно все осознает.  — Господи, Джеймс мертв… — шепчет она, прежде чем ее губы изгибаются в уродливой гримасе плача. Вместо воя ветра коридор наполняется воем только что овдовевшей женщины, которому вторит пронзительный визг ее осиротевшего сына.

***

Спустя какое-то время Лили сидит на диване, поджав под себя босые ноги, и невротически раскачивается из стороны в сторону. Ее волосы вспыхивают огненно-рыжим пятном, чуть разгоняя клубящийся в комнате полумрак, когда на них попадают отсветы камина — вспыхивают и потухают, вспыхивают и потухают, вслед за ее движениями. Ее взгляд — пустой и бессмысленный — направлен в пространство перед ней. Рядом в сырых одеялах копошится это нечто — так Северус про себя называет покрасневшее от криков существо с чем-то невразумительным, но уже начавшим приобретать очертания характерной шевелюры Джеймса Поттера вместо волос.  — Лили, — осторожно начинает Северус. Та предсказуемо никак не реагирует, и, наверное, это даже к лучшему, потому что он так и не придумал, что ей сказать. Да и что он вообще может ей теперь сказать? «Мне жаль, что Поттер погиб»? Это такая наглая ложь, последнее, о чем Северус собирается сожалеть, так это о том, что одно из гриффиндорских отродий, превративших его школьные годы в сущий ад, больше не будет ходить с ним по одной земле. Если он о чем и сожалеет, то только о том, что тот не прихватил с собой остатки своего зверинца. «Мне жаль, что смерть Поттера причиняет тебе столько боли», что иными словами означает «что ты нашла в этом придурке, чтобы так по нему убиваться»? Тоже не то. Может, сказать ей, как бесконечно он счастлив снова ее увидеть? Да разве же это можно выразить словами? Надо дождаться, пока она сама заговорит, решает Северус, тогда он сгенерирует какой-нибудь ответ — может быть, даже подходящий. Но Лили молчит, она даже не рыдает, только прозрачные, крупные, как горошины, слезы катятся из ее глаз, неподвижно смотрящих вперед. Она не провожает Северуса взглядом, когда тот приносит из коридора ее волшебную палочку и автоматически кладет ее на каминную полку, рядом со своей. Его палочка почти всегда лежит там — он привык в быту обходиться без магии. По крайней мере, в этом доме — видно, сказывается вросший в подкорку страх получить затрещину от отца. На глаза вовремя попадается стоящая там фотография — его трофей, вытащенный из выпускного альбома какого-то гриффиндорца, надравшегося на вечеринке после вручения дипломов, — Северус поспешно опускает ее лицом вниз. Мельком смотрит на Лили — та, ничего вокруг не замечая, продолжает методично, словно в трансе, раскачиваться из стороны в сторону, обнимая себя руками. Северус позволяет себе, пользуясь моментом, разглядеть ее получше — как же она изменилась за эти три года, что он ее не видел! Тогда она была еще совсем девчонкой — со смешинками во взгляде и ямочками на щеках, теперь у нее серьезное, закаленное войной лицо и бесконечно несчастные глаза. Она не смотрит на него, пока он возится с камином, пытаясь заставить его разгореться сильнее — отсыревшие поленья отказываются гореть, только дымят. Она не обращает на него никакого внимания, когда он проходит мимо, чтобы достать из шкафа плед. Она ничего не говорит, когда колючая шерсть обнимает ее напряженные плечи. Ей нужно заплакать, вдруг понимает Северус. Зарыдать, завопить, забросать кого-нибудь заклинаниями, разгромить к чертям эту халупу — как он разгромил директорский кабинет, когда до него дошло, что он сделал. Может, сказать ей правду? Сказать: «Твой муж мертв, Лили, потому что это я послал Волдеморта к вам домой», может, это приведет ее в чувство, может, вложить в ее заледеневшие пальцы палочку — и пусть швыряется в него Круциатусами и Сектумсемпрой до самого рассвета, если ей от этого хоть капельку станет легче? Вот только ей не станет, и проклинать его она тоже не будет — она гриффиндорка до мозга костей и к тому же женщина, у нее другое оружие, она просто встанет, заберет свое Нечто, уйдет в дождливую уже-ноябрьскую ночь и едва ли доживет до утра. Она просто уйдет — на этот раз навсегда, безвозвратно и безапелляционно. Нет, он не станет этого говорить, даже ради того, чтобы помочь ей выплеснуть наружу все это — то, что сейчас разъедает ее изнутри. Он не сможет потерять ее снова. Он просто не переживет этого во второй раз. Кожу на левом предплечье опять неприятно тянет. Надо выпить, чтобы отвлечься. Осколки древнего и, вероятно, весьма дорогого стакана, которому теперь не поможет даже Репаро, неприятно хрустят под ногами, когда он пересекает комнату. Достает из пыльного серванта новый.  — Сев, — вдруг произносит Лили и хватает его за руку. От неожиданности он чуть не разбивает второй за вечер стакан. Он уже почти отвык от этого обращения. Никто кроме нее никогда не называл его так. Сколько лет прошло с того солнечного июньского утра, когда она в последний раз произнесла это? Картинка в памяти всплывает так четко, словно это было вчера: они столкнулись после завтрака на выходе из Большого зала, от того, как падали косые лучи утреннего солнца на ее волосы, слепило в глазах, он отдал ей свои конспекты по зельям, она сказала: «Спасибо, Сев, я сегодня же верну! Встретимся на озере после обеда, хорошо?», улыбнулась — так, как только она умеет улыбаться — и упорхнула на урок. Конспекты она вернула спустя несколько дней через Мэри Макдональд.  — Сев, — повторяет Лили и тянет его к себе. Ее аккуратные, чуть отросшие ногти впиваются в его кожу прямо поверх пульсирующей метки так сильно, что наверняка оставляют следы. Она, конечно же, делает это ненамеренно. Знает ли она вообще, что он прячет под левым рукавом?  — Сев, — повторяет она в третий раз, и он наконец уступает ей — опускается рядом на самый край, будто это он у нее в гостях, а не наоборот, и тут же оказывается в цепком кольце ее рук. Лили пахнет дегтярным шампунем, который сама разработала на четвертом курсе, и теми малиновыми духами из маггловского магазина косметики, в котором они пережидали дождь летом семьдесят пятого — Мерлин, она что, до сих пор пользуется ими? Еще она пахнет парным молоком с медом, яблоками и чем-то неуловимым, но невероятно родным, и Северусу вдруг кажется, будто не было всех этих пяти с половиной лет, на протяжении которых его сердце больно сжималось всякий раз, когда за случайной незнакомкой на улице тянулся малиновый шлейф. Лили не издает ни звука — только порывисто всхлипывает, когда его руки несмело обнимают ее в ответ. Северус чувствует горячие капли, стекающие ему за воротник. Но когда она все-таки начинает говорить, ее голос звучит ровно и спокойно.  — Спасибо тебе, — произносит она.  — За что?  — За то, что не выставил нас на улицу и…  — Разве я мог…  — Я знаю, — продолжает Лили, перебив его, — прошло много лет, и мы теперь чужие люди… Я сама не поняла, как оказалась здесь, я только помню, как Джеймс закричал с первого этажа «Лили, это он, хватай Гарри и спасайтесь, я задержу его!», а в следующий миг я уже была на твоем пороге… Мерлин, надо сообщить остальным, надо сказать им, где я… У тебя есть сова?  — Не глупи, сову перехватят.  — Да, ты прав. Может, камин…  — Не подключен к сети. Лили только коротко кивает — Северус угадывает это движение по тому, как щекочут его щеку ее волосы.  — Ты можешь послать им Патронус, — подсказывает он.  — Едва ли у меня сейчас получится вызвать Патронус… А может, — она отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза. — Может, ты можешь послать свой?  — Я… я не умею, — поколебавшись, лжет Северус. Лили снова коротко кивает и опять утыкается лицом в его шею — горячее дыхание приятно щекочет кожу.  — Что же мне делать? Что мне делать, Сев? — шепчет она, комкая в ледяных пальцах его рубашку — он ощущает их холод даже сквозь ткань. Долгое время в воздухе висит тишина — только Нечто самозабвенно лепечет что-то на лишь ему известном языке, на чердаке завывает ветер, да в окно стучит дождь. Северус не знает, что ей ответить, а нарастающая боль в метке чертовски мешает думать.  — В чем дело? — вдруг подает голос Лили.  — Ты о чем?  — Ты тяжело дышишь, будто тебе больно, я подумала, может, я сжимаю тебя слишком сильно или…  — Все в порядке. Даже если она и сжимает его слишком сильно, он этого все равно не чувствует. Она, наверное, может теперь сломать ему пару ребер, и он этого даже не заметит — в любом случае, это меньшее, что он заслужил.  — Я сделаю тебе чай, — говорит Северус, выпутываясь из ее рук, и позорно сбегает на кухню, пока очередной виток гнева Лорда не застиг его врасплох. Лили, конечно, ни за что не поверит в этот театр одного актера — Северус никогда не умел ей врать, хоть и сделал это дважды за последние несколько минут — она обязательно что-нибудь заподозрит и теперь будет начеку. Она, очевидно, не знает о нем всей правды, не знает, что он служит — или служил — тому, кто час назад сделал ее вдовой, иначе уже давно бы все поняла. На промерзшей кухне зябко — особенно зябко после объятий Лили — и дует из всех щелей, а возле окна уже скопилась небольшая лужица. На пустых полках только пыль и крысиный помет, но Северус точно помнит, что где-то он видел чай — случайно наткнулся на него в самом неожиданном месте несколько дней назад — и только по счастливому стечению обстоятельств не отправил в небытие взмахом палочки. Северус вообще терпеть не может чай, с того самого разговора в кабинете Дамблдора — он теперь слышит это стариковское «вы мне отвратительны» у себя в голове каждый раз, когда чувствует запах или вкус бергамота. В этом весь Дамблдор — он бы и Темному Лорду предложил чашечку свежезаваренного эрл-грея, надумай тот нанести ему визит, и от этой его непоколебимой любезности всегда становится тошно вдвойне. Втройне тошно от мысли, что директор был, в общем-то, прав. Нет, Северус уже, конечно, привык за двадцать-то один год, что он у всех вызывает отвращение, и у себя самого в первую очередь, но услышать это из уст Дамблдора было как-то особенно неприятно — директора он всегда уважал. От этих гадких воспоминаний не спасает даже окклюменция, они упрямо раз за разом встают перед глазами: вот директорский кабинет, наполненный стрекотанием приборчиков и запахами сластей, и Дамблдор, смотрящий на него с презрением поверх своих дурацких очков, и он, нелепо съежившийся в кресле для посетителей, нервно теребящий в пальцах рукав мантии… Все это было напрасно, все его клятвы обоим его господам оказались бессмысленны. Лорд не пощадил бы Лили, ни за что не пощадил — теперь Северус в этом уверен, — и всесильный Дамблдор не смог ее защитить. Теперь она сидит в его убогой гостиной, уничтоженная горем, а он ничего не может для нее сделать кроме омерзительного водянистого чая.  — Спасибо, — говорит Лили, когда он протягивает ей чашку — руку снова сводит судорогой, и немного жидкости переплескивается через край. — Ты точно в порядке?  — Точно, — сквозь зубы отвечает Северус, для надежности устраиваясь в кресле напротив нее в надежде, что с такого расстояния она не сможет улавливать все изменения в его состоянии. Он совсем забыл, насколько она — иногда даже в ущерб себе — внимательна к окружающим. Она только что потеряла мужа, не иначе как чудом избежала смерти сама и спасла своего ребенка, и ее еще волнует, все ли с ним в порядке, Мерлин, ее человеколюбие однажды точно сведет его с ума. Если уже не свело.  — Сев… — начинает Лили, обращаясь к жидкости неопределенного, но явно нетипичного для чая цвета в чашке, которую сжимает в руках, будто пытаясь согреть их. Взять бы ее ладошки в свои руки, отдать им свое тепло, но Северус на это никогда не решится.  — Сев, я… — продолжает Лили. — Я уйду утром, как только рассветет, я найду способ связаться с кем-нибудь из Ордена, я понимаю, ты не ждал меня… О, ждал и еще как — хоть какую-нибудь весточку, хотя бы одно слово, хотя бы пустой лист бумаги, пахнущий малиновыми духами — что угодно, лишь бы знать, что она жива и помнит о его существовании…  — Я не знаю, что бы я делала, если бы тебя не оказалось дома или… Я понимаю, мы не общались пять лет, но, Сев, знаешь, я, похоже, так и не научилась заводить друзей и… И в момент смертельной опасности я в первую очередь подумала о тебе… Потому что из всех, кого я знаю, я никому не доверяю так, как когда-то доверяла тебе. Но теперь я вообще не знаю, кому доверять… Кто-то из членов Ордена предатель…  — Ордена? — невпопад спрашивает Северус, будто пропустив все ее остальные слова мимо ушей.  — Ордена Феникса.  — Ордена Феникса?  — Это тайное общество, организованное Дамблдором, для противостояния Ты-Знаешь-Кому. Чудесно, думает Северус, хитровыдуманный старик в два счета сделал его своей шестеркой и даже не подумал заикнуться о том, что у него есть собственная масонская ложа.  — Кто-то выдал нас ему, кто-то сказал, где мы прячемся, это кто-то из Ордена… Я больше никому не доверяю оттуда, Сев, я вообще не знаю, кому теперь можно доверять… И… Несмотря ни на что я рада тебя видеть… Я скучала по тебе, Сев… Да что с тобой, в конце концов?! Северус заставляет себя концентрироваться на ее словах, не вникать в смысл — просто слушать голос, как музыку, только бы отвлечься от адского жжения на левом предплечье. Выходит так себе, выходит отвратительно, а ведь это еще не самый пик. Голос Лили тонет в нарастающем звоне в ушах, еще мгновение — и на спине выступает холодный пот. На этот раз сомнений быть не может: это точно вызов.  — Что с твоей рукой, почему ты так держишься за нее? — откуда-то издалека, словно из-за стекла, доносится встревоженный голос Лили.  — Ничего, — выдавливает из себя Северус, глядя ей в глаза — точнее, туда, где, он думает, они должны быть — он снова ничего не видит из-за ослепительно-белого зарева. — Зацепило проклятьем. Пустяки.  — Не лги мне, я знаю, что ты лжешь, ты всегда краснеешь, когда лжешь. Северус хочет сказать, что научился не краснеть, когда лжет, когда стал двойным агентом, а то, что сейчас его щеки полыхают — так это оттого, что он пытается не умереть от боли, но вовремя прикусывает язык. Где-то рядом звенит что-то стеклянное — это опрокидывается чашка, которую Лили роняет, поднимаясь с дивана.  — Покажи мне, — произносит она где-то совсем рядом этой своей невыносимо гриффиндорской интонацией, с которой невозможно спорить, и Северус чувствует ее холодные пальцы на своем запястье.  — Нет! — он наугад отпрыгивает от нее на пару шагов, кажется, даже отталкивает ее при этом — по крайней мере, когда туман перед глазами чуть рассеивается, он видит на ее лице непередаваемое выражение изумления и отвращения. Она, конечно же, уже обо всем догадалась и теперь борется с собой, пытаясь заставить себя в это поверить.  — Северус Снейп, — произносит Лили парализующим тоном, каким, наверное, с ним могла бы говорить его мать, если бы дожила до этого дня. — Немедленно покажи мне свою руку, или я… Где моя палочка? Она подкрадывается к нему бесшумно, как молодая львица на охоте — настоящая дочь своего факультета, и он замирает не в силах пошевелиться, загипнотизированный ее горящим взглядом, и смиренно ждет своей участи. Его запястье снова оказывается в захвате ее пальцев, ее касание прожигает руку до костей — куда сильнее, чем метка, — она задирает его рукав и… И отшвыривает его руку от себя, словно какое-то мерзкое насекомое.  — Лили, — осторожно начинает Северус. Она медленно отступает назад, прижимая обе руки к лицу, в ее глазах — отвращение и ненависть. Мерлин, когда-нибудь кто-нибудь будет смотреть на него иначе? Хотя нет, не надо, пусть смотрят, но только не она, пожалуйста, только не она…  — Лили, ты все не так поняла…  — Что тут можно понять не так? — всхлипывает она. — Зацепило проклятьем, да? Боже, какая же я дура…  — Лили, я все могу объяснить. Все… непросто.  — Не надо мне ничего объяснять, я ухожу… Или… Уже поздно? Уже поздно? Ответь мне, ты, чертов говнюк, он уже знает, что я здесь? Ты уже сообщил ему, да? Он уже направляется сюда?  — Это не так работает…  — Откуда мне знать, как это работает?! Отвечай, ты, сраный Пожиратель смерти, твой хозяин уже знает, что я здесь?  — Он не мой хозяин, Лили, и не называй меня По… Стой! — он бросается ей наперерез, когда она разворачивается — видимо для того, чтобы схватить надрывающееся Нечто и аппарировать в неизвестном направлении. Успевает — она врезается ему в грудь.  — Отпусти меня! — кричит она, яростно вырываясь из хватки, но он лишь сильнее сжимает руки — на ее плечах наверняка останутся синяки. — Отпусти меня, чудовище! Не смей вставать между мной и моим ребенком! Я же верила тебе! Как ты мог, Северус?!  — Я отпущу тебя, если ты обещаешь выслушать меня. Лили, пожалуйста… Волдеморт не знает, что ты тут, клянусь, и если вдруг он появится здесь, что очень маловероятно, то я пойду и умру, но не позволю ему добраться до тебя… Ты слышишь? Она замирает в его руках, Северус знает, что это всего лишь трюк, чтобы усыпить его бдительность и вырваться, когда он ослабит хватку, но выглядит так, будто она действительно прислушалась к его словам.  — Я не верю тебе, — произносит она, глядя ему в глаза своим горящим взглядом.  — Минуту назад ты сказала, что всегда видишь, если я лгу, — отвечает он, заставляя себя смотреть на нее в ответ — видеть ненависть в ее взоре невыносимо.  — Видимо, я ошиблась. Как и во всем остальном, что касается тебя. Господи, ну конечно, ты не мог не оказаться одним из них, я должна была догадаться, а мне даже в голову не пришло, ни единой мысли, ни единого подозрения… Я, правда, думала, что ты перерос все это, что все твои подростковые увлечения и эта твоя слизеринская компания — что все это было несерьезно и осталось в прошлом… Боже, я идиотка…  — Ты не идиотка, Лили, и ты была права, ты всегда была права насчет моих подростковых увлечений и моей слизеринской компании… Пожалуйста, позволь мне все объяснить…  — Отпусти меня, ты делаешь мне больно. И верни мою палочку.  — Твоя палочка на каминной полке, там же, где и моя, можешь взять и ее тоже, только выслушай… Хочешь, примени ко мне Империус и попроси рассказать правду… Северус снимает свои ладони с ее плеч, и она медленно отступает назад, как будто боится поворачиваться к нему спиной, берет в руки палочку — только свою — и медленно, как под гипнозом, направляет ее в него. Северус готов к какому угодно заклинанию, но губы Лили все еще плотно сжаты в одну линию, а кончик направленной в него палочки мелко дрожит, но остается безжизненным как обычный кусок древесины.  — Как ты смеешь предлагать мне использовать Непростительное заклинание, — наконец прерывает молчание Лили. — Оставь эту мерзость своим друзьям-Пожирателям…  — Они мне не друзья.  — Ты один из них!  — Это не так.  — У тебя на руке их метка…  — Это была ошибка, Лили. Я о ней сожалею. Я был Пожирателем смерти, я стал им добровольно, это правда, но я больше не являюсь им.  — Как давно? — она чуть опускает руку с палочкой, но тут же возвращает ее в исходное положение.  — С тех пор, как Темный Лорд…  — Не называй его так!  — С тех пор, как Волдеморт объявил охоту на твоего ребенка.  — Это ты рассказал Дамблдору, что Волдеморт думает, что пророчество о Гарри?  — Да.  — Волдеморт знает, что ты предал его?  — Как видишь, я еще жив, значит, очевидно, нет.  — Дамблдор сделал что-нибудь, чтобы защитить тебя, если Волдеморт обо всем узнает?  — Он попросил меня быть его шпионом среди Пожирателей.  — Значит, ты все еще один из них?  — Я притворяюсь.  — То есть ты продолжаешь посещать их собрания и участвовать во всех их делах?  — Продолжал.  — И когда ты перестал это делать?  — Только что. Лили хмурится, палочка в ее руке дрожит и опускается ниже — раньше она целилась в голову, теперь же метит в сердце.  — Твоя рука… она всегда болит?  — Только когда он злится или усиленно что-то планирует. Или созывает всех на собрание.  — Сейчас это был вызов?  — Да.  — Когда ты уходишь?  — Я никуда не собираюсь.  — Что с тобой будет после этого?  — Не знаю. В свете последних событий полагаю, что в лучшем случае пара Круциатусов. Лили долго молчит. На ее лицо падает тень, и Северус затрудняется сказать с уверенностью, поверила ли она хотя бы половине его слов.  — Кто тебя просил… Чем ты думал, когда ввязывался во все это? Он не знает, что она подразумевает под этим вопросом. Чем ты думал, когда вступал в ряды Пожирателей? Чем ты думал, когда переходил дорогу Волдеморту? Чем ты думал, когда рисковал своей жизнью ради спасения единственной, кого любил?  — Мне жаль. Она ничего не отвечает, и ее рука с палочкой наконец обессиленно опускается.  — Лили, — осмелев, он делает шаг ей навстречу, но она выставляет перед собой ладони.  — Не надо.  — Хочешь, я выпью Веритасерум?  — Я верю тебе, — тихо произносит она. — Просто… мне нужно время. А потом она отработанным жестом убирает палочку в карман халата, как, наверное, привыкла это делать, возясь с домашними делами, подхватывает на руки Нечто, которое тут же перестает вопить, и отходит к окну, как будто хочет находиться как можно дальше от Северуса. Он, не зная, что еще можно сделать, забирает с каминной полки свою палочку и идет на улицу — в сплошную стену ледяного дождя. Стандартный набор заклинаний, о котором вообще-то уже давно стоило позаботиться — антиаппарационный купол, сигнальные чары, кое-что для выявления злых умыслов — не приносит чувства защищенности. Против Темного Лорда они, конечно, не помогут — он пройдет сквозь все незримые магические преграды, даже не заметив их. Одежда под дождем намокает за считанные секунды и неприятно липнет к телу, но Северус запрещает себе использовать водоотталкивающие чары. Поделом. Он бы до самого утра остался здесь, на хлипких прогнивших ступенях, сидел бы сторожевым псом под струями дождя, встречая возможных нежелательных гостей, если бы не Лили, выглянувшая из дверей.  — Гарри пора спать, — ровно говорит она, избегая смотреть ему в глаза. — Какую комнату мы можем занять? Он советует им остаться в гостиной — там есть камин, и в холодное время года это единственная комната в доме, пригодная для жилья. Лили ничего не отвечает, только коротко кивает и исчезает в доме. Когда спустя пару минут он следует за ней, она заканчивает трансфигурировать потертый и продавленный задницей Тобиаса Снейпа диван в деревянную двуспальную кровать, заправленную по-гриффиндорски красным с золотой вышивкой бельем — наверное, такая стояла в их с Поттером спальне. Он ничего не говорит ей — даже идиотское «спокойной ночи» застревает в горле — пока проходит мимо, чтобы забрать бутылку.  — Северус, — тихо произносит она ему в спину, когда он уже почти исчезает на кухне, где планирует провести остаток ночи в компании тошнотворного маггловского пойла и, вероятно, заснуть под утро, уткнувшись лицом в стол, совсем под стать своему папаше.  — Да?  — Мне неприятно просить тебя об этом, но… ты не мог бы посидеть здесь, пока я не засну? Едва ли у меня получится, конечно, но, в любом случае, мне будет спокойнее, если рядом будет кто-нибудь взрослый и с палочкой.  — Ладно. Спустя пару минут комната наполняется сонным сопением Нечто, завыванием ветра на чердаке и тихим треском горящих в камине поленьев.  — Где твои родители? — спрашивает вдруг Лили шепотом.  — Умерли, — так же шепотом отвечает Северус.  — О, — произносит она. — Мне жаль.  — А мне нет, — говорит он, опрокидывая в себя очередной стакан.  — Что ты пьешь?  — Какую-то маггловскую дрянь.  — Налей мне тоже. Северус не спорит, просто молча поднимается — старое кресло мерзко скрипит пружинами — и приносит второй стакан. Лили пьет так, словно привыкла это делать. Северус не задает вопросы. В свете камина убывающая и вновь появляющаяся жидкость в стаканах горит янтарем. На втором стакане Лили начинает в полголоса что-то рассказывать — об их маленьком уютном домике, о спальне с балконом, с которого открывается вид на рощу, о праздновании первого дня рождения ее сына, на котором присутствовали только они трое. Но несмотря ни на что, говорит она, это было лучшее время в ее жизни.  — А у тебя чего произошло за это время? — спрашивает она, когда Северус подливает ей виски в третий раз. Что он может ей рассказать? О самоубийстве матери чуть ли не на следующий день после его совершеннолетия? О потерявшем всякие рамки после этого отце? О нескольких годах скитаний по домам знакомых-слизеринцев, большинство из которых уже обзавелось к этому моменту меткой? Может быть, о собственной инициации, которая, в конце концов, была закономерным и предсказуемым событием?  — Я рад, что ты была счастлива, — говорит Северус вместо всего этого.  — Я не была счастлива, — отзывается Лили и, оставив пустой стакан, вытягивается на своей кровати. — Мне всегда не хватало тебя.  — Правда? — спрашивает он. Но она уже спит.

***

Следующим утром Северус просыпается от звуков приглушенных голосов со стороны кухни. Говорят двое. Сначала он думает, что все произошедшее накануне ему приснилось, но в мелодичных интонациях женщины легко узнается голос Лили. Второй голос — мужской — остается покрытой мраком тайной. В окно льется блеклый свет — кажется, еще рано. Северус решительно не помнит, как он оказался на полу в ворохе диванных подушек и пледа, от которого пахнет малиновыми духами. Наверное, последние несколько стаканов все же были лишними. Он с трудом выпутывается из пледа и бредет на кухню — на всякий случай, сжимая в руке палочку.  — Это исключено, Лили, — произносит голос пока еще невидимого Дамблдора. Ну конечно, кого же еще. Кто еще смог бы обойти все расставленные вокруг дома магические ловушки?  — Но, профессор… — слабо протестует Лили, судя по всему, они спорят уже давно.  — О, Северус, доброе утро, — радушно мурлычет старик. — Мы тут немного похозяйничали у вас, вы уж простите. Налить вам чаю? Северус смотрит на кухонный стол, накрытый неизвестной скатертью в мелкий цветочек и весь заваленный сырными нарезками и конфетами. Ничего из вышеперечисленного — ни скатерть, ни еда — совершенно точно не имеет к нему никакого отношения. Насчет самого стола он тоже не уверен. Хотя нет, стол старый. Северус узнает его по ножкам — слишком часто жался к ним в детстве, прячась от отца.  — Я как раз рассказывал Лили о ваших дальнейших действиях, — нисколько не смутившись отсутствием ответа, продолжает Дамблдор и взмахом палочки призывает откуда-то третью чашку — точно такую же, как та, которую теребит в руках Лили. — Надеюсь, вы все хорошо выспались, вам предстоит долгая дорога.  — Профессор… — снова начинает Лили, усаживая поудобнее Нечто у себя на коленях — оно лениво возит ложкой в тарелке с овсянкой.  — Я уже все сказал, Лили, — отрезает Дамблдор. — Каждый час вашего с Гарри нахождения в Великобритании — смертельный риск для нас всех.  — Неужели я так многого прошу? — чуть не плачет она. — Я всего лишь хочу попрощаться со своим мужем!  — Я понимаю твои чувства, Лили. Но это война. Сегодня ночью мы потеряли не только Джеймса. Северус буквально кожей чувствует, как напрягается сидящая по правую руку от него Лили. Ему и самому становится не по себе от того, насколько грозно звучит голос директора в стенах его жалкой обшарпанной кухни.  — Кто, — произносит Лили низким грудным голосом. Не спрашивает — требует ответа.  — Лонгботтомы, — признается Дамблдор. — Все трое: Фрэнк, Алиса и их малыш Невилл. Найдены мертвыми в собственном доме. Убивающее заклинание. Нет никаких сомнений в том, чьих рук это дело. Похоже, что теперь Гарри — наша последняя и единственная надежда. Именно поэтому я хочу, чтобы он рос вдалеке отсюда. Там, где он будет в безопасности.  — Но я хочу остаться здесь! — кричит Лили и хлопает ладонью по столу — стоящие на нем тарелки, чашки и вазочки с конфетами жалобно звенят. — Я устала прятаться! Я хочу сражаться! Я хочу мстить за смерть своих близких! А вы отправляете меня в ссылку, как…  — Я не пытаюсь спрятать тебя от войны, Лили, и не отправляю в ссылку, — невозмутимо перебивает ее директор. — Твоя роль в этой войне иная, она гораздо важнее и ответственнее, чем наша. Гарри нужно воспитать правильно, нужно дать ему все необходимые знания и умения. Будущее всей магической Британии, а может быть, и всего мира теперь зависит от вас троих…  — Вас троих? — одновременно переспрашивают Северус и Лили.  — Ах да, — суетится Дамблдор. — Боюсь, я вынужден снять с вас полномочия своего шпиона, Северус. После того, как минувшей ночью вы не оказали поддержки вашему предводителю в столь непростой для него час, я подозреваю, у него начнут закрадываться сомнения относительно вашей преданности. И потом, мы не можем оставить Лили без защиты. Кто-то должен сопровождать ее и Гарри, и, я думаю, вы лучший претендент на эту роль. По нам обоим известным причинам. Старик многозначительно смотрит на него поверх своих очков-половинок — Северусу кажется, будто ему снова пятнадцать, и он сидит в директорском кабинете после того, как мадам Пинс в очередной раз застукала его в Запретной секции без справки от преподавателя. Дамблдор смотрит без презрения. Без отвращения. Без ненависти. Даже без привычной холодности, с какой смотрел во время их редких встреч ради передачи сведений. Только с какой-то надеждой, вселенской усталостью и безмолвной просьбой — хоть ты не спорь, хватит с меня и Лили.  — И куда вы отправляете нас, сэр? — послушно спрашивает Северус. Дамблдор совершает неуловимое движение палочкой — и на столе материализуется кипа каких-то бумажек.  — Что это? — холодно спрашивает Лили — ее очевидно задевает, что Северус не принимает ее сторону.  — Ваши маггловские документы и билеты на самолет.  — На самолет?  — Магические способы перемещения отслеживаются.  — Министерством, — не унимается Лили.  — У Волдеморта уже сейчас достаточно сторонников в Министерстве. И их число будет расти. Его окончательный приход к власти — вопрос времени. Мы должны позаботиться, чтобы как можно более узкий круг лиц располагал информацией о вашем истинном местоположении.  — Сколько таких людей сейчас?  — Они все находятся на этой кухне. Лили недоверчиво берет в руки верхний листок — Северус успевает прочитать слово «Каир», жирно выделенное чернилами.  — Египет? — Лили урчит, как разозленная кошка. — Я рассчитывала хотя бы остаться в Европе!  — Уверяю тебя, вам предстоит не единожды сменить место жительства. Постарайтесь влиться в местное магическое сообщество под видом исследователей следов применения магии древними египтянами, я уверен, эта занимательная тема обязательно увлечет вас обоих с головой. Да, и забудьте свои настоящие имена. Отныне вы — Мэри и Джозеф Дейвид и их сын Мануэль.  — Прошу прощения? — шипит Лили. — Моего мужа еще не погребли в землю, а вы…  — Это всего лишь прикрытие, — ласково обрывает ее Дамблдор, примирительно поднимая ладони, и Северусу кажется — лишь на мгновение — что тот делает это ради него. Лили переводит свой обескураженный взгляд на Северуса, словно ища поддержки — кажется, она вообще впервые смотрит на него за весь этот сумасшедший разговор. Он не знает, что ей сказать, и прячется от ответа в чашку, которую неосознанно вертел в руках все это время. Плещущаяся в ней жидкость разительно отличается от той дряни, что он заваривал для Лили ночью, и пахнет значительно лучше — но по-прежнему бергамотом.  — Хорошо, — наконец говорит Лили, чувствуя, что осталась в меньшинстве. — Я согласна.  — Чудесно, — заключает директор и довольно хлопает себя по коленям. — Я счастлив видеть, что вы оба начали принимать верные решения. Через пятнадцать минут они выходят в туманное ноябрьское утро. Лили зябко кутается в серое шерстяное пальто, которое явно принадлежит не ей — наверное, передал кто-то из этого их Ордена, Дамблдор сказал, от дома Поттеров не осталось и камня на камне. Она прижимает к груди ребенка и суетливо переступает с ноги на ногу — скорее от волнения, чем от холода, будто боится передумать, если промедлит еще хотя бы минуту. Северус не хочет доставлять ей лишние неудобства, но все же колеблется несколько секунд, прежде чем снять с дома все чары — едва ли он когда-нибудь сюда вернется.  — Ты не обязан ехать со мной, — говорит вдруг Лили, когда он догоняет ее на узкой тропинке.  — Обязан.  — Почему? Он делает вид, что не услышал вопроса, завозившись с пуговицами своего плаща.  — Ты тоже не обязана уезжать, но ты же это делаешь.  — Я уезжаю, чтобы мне было куда вернуться, — холодно произносит она. — А вот ты от чего-то сбегаешь. Потом она догоняет вышагивающего на пару шагов впереди них директора и вполголоса заводит с ним беседу — о чем, Северусу остается только догадываться.  — Это будет непросто, — отвечает Дамблдор на какую-то ее реплику. Северус с ним чертовски согласен.