Эти странные чувства

***

Небо рано заволокло тьмой. Сквозь пелену облаков проглядывает неясный свет луны. Мужчина входит в дом после продолжительной тренировки. Скрипучие половицы нарушают тишину, давая знать, что, кроме него, в доме никого больше нет. Одинокий фонарь, стоящий на низком вытянутом столике, освещает пустую строгую комнату. Единственная радость жизни синоби, кроме совершенствования и оттачивания своих воинских навыков, – поэзия. Не просто нагая фантазия, а правда жизни, переданная более полно и аутентично. Поэзия уточняет, а не искажает. Она высвечивает истину, делая её выразительнее и резче. Поэзия – это мысли, перенесённые на бумагу: картины образов, которые могут отображать в себе всю палитру чувств человека. Вот и он звёздными и безлунными ночами придаёт свою душу тонкому пергаменту. То, что давно уже не трогает его существо, – обыденность, но всё ещё является неотъемлемой частью жизни. Человек может приспособиться к любым условиям и изменениям, даже окропляя руки кровью, ничего не чувствовать. Зачерстветь, закопать все чувства глубоко в себе. Но как переполненный сосуд даёт течь, так все запертое требует выхода. Может, таким образом он очищает совесть, выставляя все прегрешения перед своими глазами. Выводя тонкой кистью букву за буквой, переносит все свои чувства, какими бы многогранными и неясными они не были. Вязкую тишину разрезает стук в дверь. Хрупкую идиллию прервала девушка, ведь он сам назвал её желанной гостьей в своём доме. Каждое её движение наполнено грациозностью, а каждый взгляд бездонно карих глаз заставляет чёрствое ледяное сердце пропускать удары. Доселе неведомое чувство заставляет все внутри сжиматься. Та, что заставила душу убийцы цвести, приветствует легким наклоном головы: — Добрый вечер, Кадзу. Я не помешала? — Внезапная, что привело так поздно? — Его губы тронула невольная улыбка. — Нет, не помешала. Проходи, садись. Робко поправив прядь некогда смольно-черных волос, упавших на лицо, она аккуратно присела рядом с ним. Переливаясь золотом в свете единственной лампы, серебряные пряди послушно легли за ухо. Иномирная природа девушки очень скоро дала о себе знать. Сначала смена цвета меха в лисьем облике, затем волосы. Но она нравилась ему такой, какая есть. Такая неземная, необычная, но при этом преисполненная скромностью и такая... родная. Сочетающая в себе кардинально противоположные черты. Ниндзя уж было хотел убирать свои письменные принадлежности, но кицунэ остановила его легким прикосновением руки. — Пожалуйста, продолжай... Если это, конечно, не то, что не предназначено для моих глаз... Мужчина так же быстро положил всё на свои места, давая понять, что он позволяет ей стать немного ближе. Открывает перед ней свое тайное увлечение. Чтобы удовлетворить немое любопытство гейши, он решил зачитать отрывок:

"Как алмаз может стать бриллиантом, Ты сияешь вся. Гранёный самоцвет."

— Хокку?¹ — Лицо кицунэ вытянулось в невинном удивлении. — Да. — Синоби качнул головой. — Сам... — утвердительно подметила. — Красиво, за душу берёт. Никогда бы не подумала, что ты... любишь поэзию. Она тут же осеклась, как бы показывая, что не хотела показаться неучтивой. — Ничего. Сам понимаю, не вяжется подобное увлечение с моим... укладом. Но помогает отпустить. Выразить душевный порыв. — Сделав паузу, он продолжил: — Красивая, вдохновляешь меня. Чернила с бумагой кончаются. Пытаясь скрыть девственный румянец, кицунэ прикрыла лик рукавом пёстрого кимоно. Она всю жизнь училась и творила искусство сама, но ещё никогда никого не вдохновляла на него. — Люблю точность, полноту. Выразить всё одним словом, фразой. Не тратить слова на пустое. — Хмыкнул. Затем произнёс: — Поэтому такой нетипичный слог. Помедлив, синоби посмотрел на неё тяжело, проницательно. Нежно коснулся её скулы, щекотливо очертив овал лица. В колком взгляде промелькнула грустная нежность. Зазвучавший голос ниндзя стал тише, глуше.

"Вкус яда так сладок. Ты бутон адской лилии², а я одинокий лист. Недосягаемые половинки одного целого."

— Непонятливая, говорил уже, кисло, это всё. Ты и я... — продолжал он, поглаживая её скулу большим пальцем. — Отравляю тебя, за сладким вкусом не замечаешь. Прошептав окончание фразы гейше почти на ухо, плавно отстранился. — Не тот, кто нужен тебе. Разберёмся с Привратником, захочешь жить обычной жизнью. Выйти замуж, завести детей... — мужчина запнулся. Дернув щекой, будто отмахиваясь, продолжил: — Я убийца. Синоби, ниндзя. Зови коль угодно. Смерть преследует меня по пятам. Лучше обрубить сейчас, чтобы потом не больно было... Глаза его вновь блеснули ядовитой злобой, челюсть свело. Образовавшаяся тишина водоворотом затягивала в себя все звуки. Впервые за время их знакомства на лице всегда сдержанной на эмоции кицунэ появилась горькая, досадливая усмешка. — Умрём... Мы все когда-нибудь умрём. От руки Привратника или старости... Для меня не имеет значения, если рядом не будет тебя, — кусая губы от волнения вымолвила та. — Если это неизбежно, я хочу, чтобы ты был рядом... Но я не позволю Ему и не позволю тебе отнять тебя у меня. Не позволю. Сладкий яд... Пусть так. Я хочу быть с тобой, несмотря ни на что. Пусть это пламя сожжёт меня, оставив лишь пепел, но я буду гореть с тобой. Она обхватила его большие шершавые ладони трясущимися руками. Сжала... Сжала так сильно, насколько позволяло хрупкое телосложение гейши. Слезы невольными жемчужинами покатились из глаз. Впервые, до этого такая сильная, сдержанная, она дала волю эмоциям. Одна мысль о том, что она может потерять его, заставляла тело содрогаться. — Даже если будет больно... Я не буду жалеть. Пожалуйста... Кицунэ прильнула лбом к его широкой груди. Она слышала биение его сердца. И тут уже он осознал, что не хочет её отпускать. Терять... — Сам когда-то сказал. Всё просто. — Полный надежды и нежности взор устремился в колкие тёмные глаза ниндзя. Ласково утерев её слезы, он повелительно коснулся губами её лба, висков, носа, затем губ. Шепот раздался над краешком уха: — Ты моя, а я твой. Сердце твоё слышу. Бьётся как птица на свободу. Раз так решила ты, кто я такой, чтобы противиться. Буду беречь, лелеять. Нежная хризантема³, освещаешь мою тьму. Заключив колдунью в крепких объятиях, обжёг смелым поцелуем губы. Вдохнул аромат серебряных волос. — Пахнешь сладко, как сакура. От одного запаха пьянею. Кружишь голову. Аккуратно зарываясь пятерней в волосы, чтобы не повредить прическу, поглаживает нежные руки, предплечья. Щекочет горячим дыханием тонкую кожу на шее, покрывает поцелуями. Страстными, нетерпеливыми. Остановив себя порывом, прильнул к ней, нежно шепчет: — Стемнело. Ночь уже. Ложись, неземная. Рядом буду. Не только до утра...

***

《И лунным взором освещённый, Ночною мглой, любовью опьяненный Целует страстно, отдаваясь весь. Всю без остатка забирает он себе. Глаза, губы, волосы и руки. Все лишь его, и защищать он будет. Ценой своею жизни, ценою многих душ. И винных, и невинных, что отнял он когда-то. Кровавый след стелет за собой. Чрез испытаний моря и невзгод несёт любовь ему лесная дева. Солнцем освещая тьму, не даёт сгинуть в бездне, вытягивая чистою душой, его гнилую из могилы, залечивая раны, сердце возрождая и даря покой.》