just

Ойкава выходит из бара вместе с Акааши. Он прикуривает, предлагает Ойкаве. Жаркая июльская ночь мгновенно обволакивает влагой, душит, и Ойкава снимает с себя пиджак, оставаясь в футболке. Сладкий летний воздух мешается в легких с горьким дымом сигарет — Акааши курит крепкие. Он выдыхает дым, закидывая голову назад, обнажая свою красивую тонкую шею. Истома разливается по телу, хочется прикрыть глаза от удовольствия. — Точно дойдешь сам? — спрашивает не глядя на Ойкаву. — Я в тебе, конечно, не сомневаюсь, но начало четвертого, как бы. — Дойду, недалеко же. Проветрюсь заодно, — Ойкава отмахивается, пьяно улыбается. Акааши качает головой, но решает не спорить. Не впервые ведь. Да и Ойкава самостоятельный, как никак. — Подожду, пока такси не приедет за тобой, потом пойду. Акааши лишь только кивает. Они стоят вдвоем под неоновой вывеской, отсвечивает на их лица пастельно-фиолетовым. На улице только они, в тишине, редко проезжающих машин нет даже. В тепле бесшумной ночи уютно. Ойкава видит все через дымку, свет перед глазами рассеивается, лишь только черты лица близко стоящего Акааши он видит четко. Ойкава ловит себя на мысли, что он бы поцеловал его. — Что? — Акааши смотрит вопросительно, заметив на себе долгий взгляд. Ойкава отвечает не сразу. Выдает, что первое приходит в пьяную голову: — Ничего. Фиолетовый тебе к лицу. Но нельзя. У Акааши есть Бокуто, а с друзьями так не поступают. В норме. Если Ойкава осознает это даже после текилы, значит, все не так плохо. Точно дойдет домой. Акааши закатывает глаза, но усмехается. Кладет голову на плечо Ойкавы, прикрывает глаза. Так хорошо, что заснуть бы прямо вот так. Мешает только подъехавшее такси. — Отзвонишься, как дойдешь, хорошо? — спрашивает Акааши перед тем, как полностью скрыться в темноте салона. — Обязательно, — Ойкава подмигивает ему, и через минуту уже провожает взглядом отдаляющуюся машину. Он ждет, когда такси исчезнет из виду, выбрасывает окурок, закидывает пиджак на плечо и начинает медленно идти по мостовой в сторону своего дома. Считает шаги, считает гудящие фонари над головой. Иногда останавливается, чтобы вдохнуть полной грудью. Опереться на перила моста, взглянуть на оранжевые блики на воде. А потом идет дальше, специально неспеша, чтобы насладиться вдоволь всем этим. — Где, как не здесь, когда, как не сейчас, — насмешливый голос за спиной. Который Ойкава узнает не из тысячи — из миллиарда. Ойкава находу разворачивается, продолжает шагать спиной вперед. — Так скучаешь, так забыть не можешь, что следишь за мной? — вместо приветствия шутит Ойкава. — Мы месяц назад всего расстались, как тебя забудешь? — смеется Куроо. — А вот про «слежу» не угадал, слишком много чести, — скалится, как только он умеет. Ойкава драматично касается ладонью головы. — Разбиваешь мне сердце! — Один один. Ойкава на секунды чувствует жжение в груди от этих слов, но быстро прогоняет это чувство. Они наконец останавливаются друг напротив друга. У обоих нет напряженности, они расстались с тоской, но без ненависти и злости. Куроо подходит ближе — они даже обнимаются — оба оценивающе осматривают друг друга, будто бы проверяя, в ком отозвутся отголоски грусти. Пьян из них только Ойкава, но печаль проглядывается лишь в глазах Куроо. —  Куда путь держишь? — спрашивает Ойкава, возобновляя шаг. Куроо идет рядом. — К машине, — отвечает, не переставая смотреть на Ойкаву. Весь такой привычный, одновременно с этим совершенно другой. Месяц без него показался мгновенным, вместе с этим бесконечно длинным. С ним всегда так — на контрасте. — Ах, мой любимый кадиллак? — улыбается Ойкава сам себе. — Не твой, Ойкава, — Куроо хочет добавить «уже». — Как грубо, Тетсу-чан, ужас, — Ойкава шутливо злится, легко толкает в плечо. А вот Куроо полоснуло сердце то, как Ойкава его назвал. Раны не так быстро затягиваются, бывает, как думаешь. Как хочется. — Не я такой, жизнь такая, — насмешливо. Они идут по улице в тишине, мягкой, будто бы между ними ничего и не случилось. Так, наверное, лучше. Доходят до кадиллака Куроо, задают несколько дежурных вопросов про нынешнюю жизнь, приличия ради. Ойкава обходит машину со всех сторон, слабо улыбается, вспоминая все, что они делали вдвоем на заднем сидении. Где бывали, куда ездили, забыв обо всем и всех, кроме друг друга. В такие моменты Ойкава понимает, какой силой обладает память. — А ведь только месяц прошел, — шепчет он, проводит пальцами по черному холодному металлу. Прячет руки в карманы и переводит взгляд на Куроо. На это он ничего не отвечает. Ойкава хмыкает. — Ну, раз так, я пошел? Рад был увидеться, — протягивает руку, чтобы попрощаться. Куроо берет его за ладонь и тянет на себя. И вдруг кивает на дверь: — Садись. — Мне пять минут идти домой, или забыл уже, где я живу? — язвительно, но без злости. Куроо усмехается: Ойкава все тот же, хоть тридцать дней прошло, хоть вечность еще пройдет для них. — Садись, говорю. Больше повторять не буду. — А вдруг ты меня в лес хочешь увезти? — говорит Ойкава ему в спину, но Куроо только небрежно машет ладонью. Сам занимает водительское, заводит мотор, но уезжать один не спешит. Дает Ойкаве несколько минут на раздумия. Его долго уговаривать не надо, и Куроо знает это, как никто другой. Он довольно улыбается в темноте, когда Ойкава оказывается рядом. И все так привычно. Все чувствуется таким правильным, и их недалекое прошлое совсем оттесняется обоими, не оставляя здесь и сейчас никаких сомнений. Им так хочется, быть в данный момент рядом, без обязательств, и оба не видят смысла противиться. Куроо набирает скорость, едет в совершенно противоположную дому Ойкавы сторону, а тот не задает никаких вопросов. По-прежнему доверяет. Куроо мчит по дороге, помнит о том, как Ойкава любил это — любит до сих пор — иногда коротко смотрит на него, и внутри что-то сжимается от того, как Ойкава улыбается от удовольствия. Они всегда делили это на двоих: скорость, ночь, пустой город и незнание, куда их занесет сегодня. И сегодня вот все так же. Не опять, а снова, думает про себя Куроо. Он и сейчас не знает, что из этого выйдет. Доверяется случаю, как Ойкава доверился ему.

***

Куроо останавливается за пределами города, на диком берегу, где под обрывом бьется об скалы море. Рассветное небо багровеет на горизонте, в воздухе повисла туманная дымка, свежий утренний воздух уже приятно холодит кожу. Ойкава узнает это место сразу. — Это запрещенный прием, Куроо, — уже совсем трезво говорит Ойкава. — Привезти меня на наше место? Когда-то наше, но это слово кажется таким нужным. Куроо ничего не отвечает. Он только чувствует, как что-то дрожит в нем. Сейчас он понимает, что внутри него ничего до конца так и не завершилось. Ойкава кусает губы, потому что понимает. Только не уверен в том, что отзывается все это и в нем тоже. — Я скучал, на самом деле, — говорит Куроо. Слишком откровенно. — Это ни к чему не обязывает, не беспокойся. Ойкава и правда не беспокоится. Он верит Куроо, знает, что он не будет внушать вину. Они сошлись на легкости, на ней расстались, с ней же оказались здесь на рассвете. — Не ожидай, что я тоже паду ниц, — мгновенно приходит в норму после секундной осечки. Возвращает свой тон, и Куроо смеется. — Слишком много чести. — Повторяешься, — улыбается Ойкава. — Знаешь, — начинает Куроо серьезным голосом, — я думал над тем, могли бы мы все вернуть. Но пришел к выводу, что это невозможно, да? Ойкава поджимает губы, отвечает честно: — Невозможно. — Но, на самом деле, мне было очень хорошо. Наверное, поэтому я приехал сюда. Напомнить, как все было. Напомнить бесконечное малиновое небо, их двоих как единое целое, касания по телу, горячее дыхание в шею, объятия. Чтобы наполниться этим, насытиться до конца, потому что Куроо не хватило. А потом отпустить. Навсегда. Ойкава целует его первый.